И даже крика не слышно

— Тише, Тобиас, дыши, это не сложно. Не смей кончать, ты понял? Ещё слишком рано. Просит, шепчет, приказывает, а сам едва справляется с такой простой, заложенной на уровне инстинктов функцией. Губами прихватывает его мочку, спускается к шее, оставляет метки, не думая о том, что, где-то там есть его убогая, которая явно будет не в восторге, где-то там у него другая жизнь, и после этой ночи всё закончится, так и не начавшись. Эрик даже после войны не научился ценить жизнь, иначе бы не падал в него с такой лёгкостью. Не прикасался бы к нему так, словно он его кислород, долгожданная доза и смертельная порция отравы в одном флаконе. — Такой послушный, сговорчивый... То-би... Чокнуться можно, какой ты… Рычать-хрипеть-управлять. Оттягивать его волосы, сходить с ума от его мягкости, покладистости и какого-то неправильного, вышибающего воздух из лёгких желания подчиняться. Фор покорный до одури. Принимает, соглашается, следует за ним, откликается, тянется-ластится. Отзеркаливает каждое нетерпеливое движение бёдер, подстраивается под ритм и насаживается всё резче. Расшатывает и без того уехавшую в ебеня крышу, с любопытством ребёнка цепляет звенья безумия одно за другим, и от их лязга мурашки по коже. С ним всегда так — без шанса вернуть себя прежнего и убедить, что без него реально. Сколько же они не виделись? Год? Два? Эрик не помнит, Эрик нихрена не соображает. — Эрик. Фор выстанывает его имя на выдохе и прикусывает плечо, кончая. Охуенный. Не его. Никогда не был его. Сейчас он скажет, что это ничего не значит. Вернётся к глупой девчонке, продолжит играть влюблённого в неё паиньку. Попросит уйти, и их вновь отшвырнёт друг от друга. Эрик не дурак: это жизнь, и в ней для чудес не нашлось места. Фор ведёт пальцами по его животу, и кожа горит от его прикосновений. Эрик плавится-обжигается. — Останься. — Зачем? Взгляд из-под полуопущенных ресниц. Он ухмыляется. — Ты мне нужен. Язык влажно проходится по члену. Эрик откидывает голову на подушку. Фор всегда умел заставить его забыть обо всём.

***

С ним было удобно молчать. Комфортно, привычно, потому что откровения — не для них. Они для тех, кому не плевать друг на друга, тех, у кого есть какая-никакая близость в отношениях, доверие. И поэтому тот факт, что Эрик с ним чем-то делится, обезоруживает. Вываливает на него подробности, сухо и безразлично рассказывает, как жил в бегах, как чуть не сдох в перестрелке, как не мог после спать. Упоминает о голоде, о том, что порой хотелось вскрыться от безысходности, когда крысы Джанин обыскивали окрестности, а он сворачивался в клубок в какой-то канаве и молился, чтобы его не нашли. — Мне жаль, Эрик. — Не стоит, я не самый хороший человек, Тоби, так что, считай, прилетело от кармы. Касается пальцами его ладони. Поглаживает осторожно. — Я рад, что ты жив. Что всё это закончилось. Правда. Фор знает: у них с доверием туго. Что-то неуловимо меняется, когда Эрик без лишних слов его обнимает.

***

— Снова Маркус? — Всегда он. У него голос ломается. Фор отворачивается, не желая выказывать слабости. Эрик не может его винить: он уж точно не тот, кому захочется изливать душу, да и у каждого есть что-то своё, личное, что не выносится на всеобщее обозрение. Так и остаётся прикопанным, захороненным, настигающим в самый неподходящий момент. Фор открывает настежь окно и даже не ёжится от холодного воздуха. Обхватывает себя руками и признаётся: — Он давно мёртв. Он должен был исчезнуть, оставить в покое, а я... Мне почему-то до сих пор страшно. Будто я тот избитый маленький мальчик, не способный дать ему отпор... Он ничего уже не может мне сделать. Это глупо — бояться его. — Вовсе нет. Это значит, что ты человек. Фор оборачивается. Он не закрывается, не бежит. Он ему улыбается и говорит тихо-тихо: — Спасибо.

***

Он находит его на кухне. Эрик курит, наверняка думая о чём-то своём. Красивый. Чёрная майка, свободные тёмно-синие джинсы, трёхдневная щетина, и линия рта, что отпечатывается на сетчатке. На татуировке блестят капельки пота. Поцеловать бы его, притянуть к себе ближе, сжать ягодицы и… — Почему вы с Трис расстались? Что? Ему действительно интересно? Фор пожимает плечами. — Перегорело. Осознали, что мы разные и нам не по пути. Я был инициатором. Отпустил её. — Вот как. — Удивлён? — Ты от неё не отлипал, когда она была новенькой. — Ревнуешь? — Жалею, что не стал бороться, когда она появилась в Бесстрашии. Видел же, как убогая течёт от тебя, как крутится вокруг. Смирился с неизбежным. Слышать подобное от него странно. Чересчур интимно. Волнительно. — Ты изменился. Эрик затягивается и усмехается. — Ты никогда не знал меня, Тоби. — Фор вздрагивает, когда он добавляет: — Я тебя, видимо, тоже. Делает всего один шаг. Падает перед Эриком на колени. Смотрит на него снизу вверх. На сомкнутые в тонкую линию губы, на морщинку на лбу, на то, как хмурится-скалится-кривится, настороженный, всё ещё недоверчивый, не то чтобы приручённый, по-прежнему ядовитый, своенравный. — Останься. Взгляд Эрика теплеет, и у Фора внутри разрываются залпом снаряды, слетают барьеры, заслоны, преграды, и сердце стучит-колотится-ломит грудину от его робкой улыбки. — Только сегодня? — Не только. Если хочешь. Эрик пробегается пальцами по его скулам, вискам, цепляет подбородок, впивается-пронзает-прожигает до нутра, и Фор жмурится, млеет, плывёт, разрешает собой помыкать, потому что срывает резьбу от него. От того, как сжимаются пальцы на загривке, как тянут до боли, как нервы коротит и шумит в голове, когда он доминирует. Фор тут же капитулирует, не в силах противостоять его жарким приказам и требованиям, этому феноменальному пониманию, что нужно с ним делать и как. Как заставить его с помощью нескольких слов и касаний скулить и просить, умолять, извиваться. Он его чувствует. От и до. Безупречно. Так правильно. Эрик прерывает пытку, выдёргивает его из густого марева. Фор моргает, прибалдевший, возбуждённый. Сквозь помехи до него доносится тихое: — Зачем? Смотрит в глаза напротив, злые, горячие, такие голые сейчас. Транслирующие эмоции без прикрас и притворства. Оказывается, ответ до охуения прост. — Я люблю тебя, Эрик. И ты меня тоже.