И даже крика не слышно

Они всегда были вместе, Тобиас помнит. Более двух лет назад Эрик просил их с Эвелин переехать, убеждал в том, что так будет лучше, что от тирании Маркуса ещё можно спастись. Они сопротивлялись до последнего: он привычно залечивал синяки и царапины, а мать давила улыбку, рассказывая знакомым и друзьям, что всё более чем прекрасно. Надолго их не хватило — Маркус избил его до полусмерти, потому что он просто защищал маму, заслонил её собой и молился Богу, Мерлину и всем известным ему духам, чтобы этот ублюдок не вышел сухим из воды, чтобы ему аукнулось всё в стократном размере. Он никогда не был мстительным или кровожадным, но тогда, лёжа на полу, сплёвывая булькающую во рту кровь, он мечтал о возмездии. Сопротивление пало. Терять больше было нечего. Они в срочном порядке собрали документы, отправили запрос в Хогвартс, Эвелин витиевато сослалась на непредвиденные семейные обстоятельства и невозможность ждать нового семестра, и это сработало: ответное письмо от Минервы МакГонагалл содержало инструкции относительно способа передвижения, а также список необходимых учебных принадлежностей. Тобиас с Эриком поступили на пятый курс и с тех пор всегда были вместе. Даже несмотря на то, что они попали на разные факультеты, которые, помимо всего прочего, враждовали с незапамятных времён, они всё же держались особняком и не расставались надолго. Им фыркали в спину, над ними посмеивались, но какое это имело значение, когда было хорошо? Всяк лучше, чем редкие встречи на каникулах (Маркус был параноиком и потому настаивал на обучении на дому) и часы, ускользающие, точно песок сквозь пальцы. Они всегда были вместе, и, наверное, поэтому перемены сейчас ощущаются разительно. Эрик практически перестал бывать у них в гостиной Гриффиндора — это раздражало, выводило из себя подавляющее большинство его однокурсников, но Эрику было плевать, и сейчас его отсутствие безбожно нервирует. «Опять носится в компании тех ненормальных, что ратуют за чистоту крови», — он слышит шепотки девчонок, которые и не думают говорить тише, а ещё чересчур демонстративно пялятся на него самого. Надоело. Он подрывается с места и идёт на восьмой этаж, надеясь, что застанет Эрика там. Комната Так-и-Сяк встречает его тишиной и странным холодом. Сквозняк холодит кожу, пробегается по позвоночнику. Ему неуютно. Он ёжится. — Зачем ты пришёл? — тихо-тихо, почти не различимо. — Хотел убедиться, что всё это неправда, — отвечает честно, зная, что врать бесполезно. Только не Эрику. Не тому, кто всегда видел насквозь, кто едва ли не читал мысли. Тот, с кем понимали друг друга с полуслова, с полувздоха, с полунамёка. — Что именно? — уточняет, по-прежнему не глядя в глаза. Будто знает: Тобиасу не понравится ответ. Будто одного лишь взгляда будет достаточно, чтобы он перестал задавать глупые вопросы. Он подходит к подоконнику, на котором сидит Эрик. Цепляет пальцами подбородок, едва ощутимо, до безумия ласково, и эта нежность впервые настолько болезненна. Она попадает в кровь, она обездвиживает моментально, терзает что-то внутри на ленты, на тонкие полоски. Он ненавидит это чувство — приближение неотвратимого, неизбежного, непоправимого. — Скажи мне, что слухи лживы. Что всё, о чём судачат на переменках и после занятий, гнусное враньё. Что ты не пошёл на это, не купился на россказни о важности чистой крови, о её привилегированности. Что ты не действовал у меня за спиной, что не скрывал это. Пожалуйста, я тебя умоляю… Эрик смеётся чуть истерично, надрывно — этот смех заставляет кровь застыть в жилах, покрыться ледяной коркой. Теперь не согреться. Теперь ему никак не оттаять. В его глазах, которые всегда напоминали Тобиасу море в штиль, волнами разбивается тоска и глухое отчаяние со смирением напополам. Только не это… Он переводит взгляд на чёрный свитер с преступно длинными рукавами, и вдруг до него доходит: в последнее время он не носил ни футболок, ни рубашек, ни столь любимых безрукавок во внеучебное время. Тобиас прогоняет догадку. — Пожалуйста, скажи мне, что я беспокоюсь напрасно… Эрик скалится, рассекает усмешкой. Задирает рукав — на предплечье поселилась чёрная змея, та самая Метка, иметь которую — всё равно, что вынести себе смертный приговор. Его шарахает током. Проклятье. — Увы, не могу обрадовать тебя… — Он тянется к нему, прижимается лбом к его. Им обоим известно: это прощание. С этого самого момента им не по пути. Уж точно не с Эвелин, без раздумий примкнувшей к Ордену, — он не сможет остаться в стороне и сам. — Это конец? — шепчет Тобиас, с трудом выталкивая из себя слова. — Да. — Тогда поцелуй меня в последний раз, — выдыхает в губы, чувствуя привкус слёз. Забирается пальцами под свитер Эрика, позволяя себе запомнить его. В голове пульсирует — конец, это конец, это грёбаный конец. — Тоби, Тоби, мой милый Тоби… — повторяет в почти блаженном забвении, но это всего лишь иллюзия, тонкий морок, смахнуть который не составит труда. Тобиас жмурится до пятен перед глазами в тщетных надеждах выгнать его из крови, выпустить из сосудов, из каждой клетки, что давно забита, заполнена им. Ещё один самообман. Выхода нет. Они обречены.

***

Как только они сдают экзамены, он просит Дамблдора отправить его куда-нибудь за пределы страны, если конечно, это поможет Ордену — как и предполагалось, сидеть сложа руки не вышло. «Мой правильный Тобиас, борец за справедливость». «Хватит глумиться уже, засранец». «Я серьёзно. Это восхищает, особенно, если знаю, что никогда не буду таким». «Чушь. У тебя доброе сердце, Эрик». «Тише. Ты рушишь мою репутацию мудака». — Вы уверены, Тобиас? — уточняет директор, пристально рассматривая его из-за очков-половинок. — Более чем. Дамблдор бросает на него взгляд, расшифровать который чрезвычайно трудно — эдакая смесь сочувствия, снисходительности, сопереживания и… понимания? С чего бы это? — Тогда отправитесь в Ирландию. Союзники нам не помешают. — Будет сделано, профессор. Он разворачивается и уже было собирается уйти, как его догоняет тихое: — Знаю, сейчас вам кажется, что небо затянуто тучами, но поверьте, свет всегда можно найти среди кромешной тьмы. Помните об этом. Он не хочет разбираться, что бы это значило. Ему нужно поскорее убраться отсюда.

***

Когда после нескольких лет бесконечных разъездов он возвращается домой, то, смахивая приличный слой пыли, понимает: мать не жила здесь. Странно, что она не упоминала об этом ни в одном письме, как если бы всё было нормально. Когда удавалось связаться через камин, она не сообщала ничего подозрительного. Всё будто шло своим чередом. И теперь разваливалось от малейшего дуновения. Эвелин не могла вернуться в Чикаго. Ужас сковывает его, заставляет оцепенеть. Она не может, потому что даже здесь, в эпицентре разгорающейся войны, всё равно безопаснее, чем с Маркусом. Он решает не отправлять письмо — слишком опасно. Лучше узнать всё непосредственно от членов Ордена. Проваливается в тревожный сон, постоянно просыпается с мыслью, крутящейся в голове безостановочно: пусть его подозрения и волнения не имеют под собой оснований.

***

— Мистер Итон, я попрошу вас успокоиться. — Кто ещё был осведомлён о том, что мы в опасности? — Он впивается в столешницу, почти причиняя себе столь сильной хваткой боль. — Я задал вопрос: кто ещё был в курсе, что на нас устроили охоту Пожиратели? — Эрик, — отвечает директор явно нехотя. Его имя откликается ноющей болью в грудине, прямо там, где зияет огромная, до сих пор не затянувшаяся ни на дюйм дыра. Он знал. Он всё это время знал. — Как долго? — Полагаю, не я должен вам сообщать это, но он узнал ещё в школе. Мерлин. Они жили в розовых очках столько времени, и это отчего-то поощрялось, как будто держать их в неведении выгодно. Он вздыхает. Картина проясняется. Эвелин была одной из наиболее сильных волшебниц в открытых столкновениях с Пожирателями. Она беспрекословно выходила на дежурства, когда это требовалось. Их происхождение снижало бдительность Министерства, а статус крови, напротив, превращал в мишень для приспешников Лорда. Молчать о происходящем — выгодно. Молчать о происходящем показалось Дамблдору куда более эффективным решением. Эрик никогда не отпускал его дольше, чем на несколько часов от себя и по неведомой причине не стал спорить, подтвердив, что всё кончено, как если бы разрыв был безопаснее. Эрик никогда не разделял точку зрения радикально настроенных чистокровных и всё же позволил заклеймить себя, очернить. Эрик никогда не скрывал от него ничего и так кошмарно долго молчал в последние месяцы седьмого курса. Эрик спас от демонов, преследовавших его в родном Чикаго, и клялся, что никогда не уйдёт. Тобиас даже не думает сдерживать крик, рвущийся наружу. О Мерлин, что ты наделал? — Почему вы не остановили его? — Это был его выбор. — Он был ребёнком! — Невозможно помочь тому, кто уже всё решил, Тобиас. Дамблдор вещает что-то о важной информации, о деталях, которые могут спасти не одну жизнь. Всё это не более чем белый шум, помехи — он не слышит ничего. Не может быть. Он пожертвовал всем. Он пожертвовал собой, лишь бы они с Эвелин остались невредимы. Что ты, чёрт побери, наделал? Я и подумать не мог...

***

— Я люблю тебя, знаешь? — шепчет в шею, опаляя кожу дыханием. Влажно проходится по ней языком, срывая стоны, наслаждаясь дрожью, которую чувствует на кончиках пальцев. — Знаю, Тоби. Эрик целует его, заставляя забыть обо всём. И впервые за дни, проведённые в этой незнакомой, серой и хмурой стране, это становится неважным. Его дом там, где Эрик. — Я тоже люблю тебя. Я люблю тебя… люблю… Он рядом, и ничего больше не надо.

***

Тобиас просыпается от кошмара в холодном поту — футболка мерзко липнет к коже, и хочется смыть с себя этот охватывающий всё больше с каждой секундой ужас, это ощущение умирающей, увядающей надежды. Он старается не думать, что будет делать, если Эрик не переживёт кровавую бойню за превосходство. Если не будет достаточно убедительным, играя на две стороны. Пообещай мне, что справишься, ладно? Ты только не сдавайся, прошу. Не смей сдаваться.

***

Дождь льёт стеною — для середины июня слишком сыро, слишком пасмурно. Тобиас делает глубокий вдох. Ему хочется верить, что парочка таких ливней хоть немного смоет затхлый запах крови и смерти, и мрачной безнадёги, что чересчур долго копилась, тянулась, разрасталась опухолью, отравляла. Это наивно, но ему по-прежнему хочется верить. Он подставляет лицо под капли, наплевав на то, что одет чересчур легко, не по погоде. Позволяет влаге пропитать одежду насквозь. — Ты же так насквозь промокнешь, дурной. Его голос шевелит (не)забытые, задремавшие чувства. Сердце пропускает удар. Теперь подходит первым не он — Эрик. Останавливается за пару шагов до, будто не уверен, что не оттолкнёт, что захочет вообще слушать, просто рядом стоять. — Ты мог бы мне сказать, — вырывается горький упрёк, и отчаяние, сидевшее в нём, вытекает, смешивается с дождевой водой. Почти не больно. — Ты бы не простил себе, если бы я умер. Тобиас смеётся, мотает головой туда-сюда, яростно отрицая, показывая: это всё полная чушь. — Я бы умер вместе с тобой. Эрик протягивает руку к нему. Решается наконец. Ведёт по влажным волосам. — Я скучал, Тоби… — нежно, полушёпотом, слишком правильно и так, как отпечаталось в памяти целую вечность назад в стенах школы, запечатлевших все их признания до единого. Их поцелуй снова мокрый — в этот раз из-за дождя. Тобиас ни за что не позволит ему стать последним.