Биение её сердца

— Мики, — слабый голос Комуши больно резанул слух, впился своей беспомощностью ей в ушные раковины, застревая. У бредившего парня в глазах двоилось и разъезжалось. Но её он всё равно увидел через мутную пелену, застилающую взгляд, — я, к-кажется, немного приболел… Девушка прижала к груди его руку. Слёз не было, глаза были подозрительно сухими, на губах играла вымученная улыбка. В душе ничего не ломалось, не кричало, не бесилось. В самом-то деле: кто он такой, чтобы Сакура плакала? Он, конечно, хороший, милый, но не более. — Ты умрёшь, — она озвучила свои мысли вслух, они прозвучали, как приговор. — Все умирают от яда Скорпиона.

***

Последнее, на что хватило Сасори, — это крик. Беспомощный, хриплый, задушенный. Застрявший куском блевотины в глотке и никак не выходящий наружу. Когда внутренности буквально вывернуло наизнанку, когда ноги подогнулись. Он прижал ладонь ко рту, сдерживая крик, обдающий горло жаром. Но зря — его не было. Сасори плохо соображал, что именно произошло, что именно помутило его рассудок. Да плевал он на этого Комуши, плевал с самой высокой горы в стране Ветра, плевал… Но на самом-то деле не плевалось. Пусть уже быстрее сдохнет, пусть с ним что-нибудь побыстрее случится. Только: пусть это кончится. Этого, разбередившего его сердце, не должно быть. У Сасори не должно быть слабостей. Ни одной чертовой слабости, ни одной… Дрожащей рукой он смахнул испарину со лба, помогая себе встать на ноги. Яды он делать был мастак, а вот противоядия к ним — для него темный лес. У Комуши не было бы и шанса. Вот просто: ни одного. — Сасори, — в мастерскую вошла молодая женщина, он её узнал — она мать Комуши. Сасори как-то невесело в уме порадовался, что встал на ноги и выглядит хотя бы не так жалко, как некоторое время тому назад. Он порадовался тому, что сейчас у него каменное лицо, по которому трудно отследить мысли. А мыслей было так много, так ужасно много, и они — как пчелиный рой — жалили его воспаленное сознание, вызывая необратимый процесс гниения. Чтобы что-то в неё окончательно отмерло, перестало существовать, превратилось лишь в красивое воспоминание. Чтобы привязанность к кому-то обратилась в прах. — Сасори, спаси моего сыночка. Я не знаю, что с ним. Ты ведь можешь, я знаю. «Ты можешь, я знаю». Ты-можешь-я-знаю, — эта фраза, блять, будто громом прогремела над головой Сасори. Да ни черта он не может! — хотелось прокричать в ответ. Ни черта… — добавить тихим, слабым голосом. — Здесь я бессилен, я не медик. Я ничем не могу помочь, — надо же, какой актер пропадает. Какой ровный спокойный тон, какое отстраненное выражение лица, будто… будто… ему посрать? Да, точно. С чего его вообще должен волновать ваш сын, женщина? Он ему — кто? Брат, сват, кум?! Друг, услужливо подсказала на ушко совесть, но катилась бы эта совесть к скорпионову логову, честное слово. — Но… — Ничем не могу помочь. Женщина словно её лишили последней надежды вышла, глаза потухли. Сасори закрыл мастерскую и, выходя, наткнулся на Чиё. Она смотрела на него, и Сасори, не в силах чувствовать на себе этот горячий я-тебе-обвиняю взгляд, повернулся к ней спиной, уходя в противоположном направлении. Солнце уже село, под стенами начинали выть песчаные волки. Ночной ветер ласкал его кожу. Сасори забрался на крышу самого высокого здания в Суне и, прислушиваясь к собственным ощущениям, смотрел на луну.        Сакура выходила от Комуши, когда наткнулась на Сасори. Он прошёл мимо неё, будто не заметив, и она — с какой-то замедленной отстраненной реакцией — повернула голову по направлению движения Сасори. Молчала. Что ей ему сказать? То, что мразь последняя, он и так должен знать. Да и что она могла поделать в этой ситуации? Никак спасти она Комуши не могла. Все органы повреждены ядом, процесс не был вовремя замедлен опытным ирьенином. Прошло пару дней после проникновения яда в организм, смерть Комуши неизбежна, как наступление завтрашнего и послезавтрашнего дня. После смерти Комуши мир не останавливался в своем движении, всё бы и дальше вертелось, поддаваясь ритму жизни и смерти. Но — что, если Сакура может еще что-то сделать для него? «Например?» Убить этого Сасори, пока он пиздюк мелкий, вот что она может сделать для тысяч Комуши по всему миру! От одной только мысли об этом душа радостно сальтировала. Девушка подняла голову, отыскивая вихор непослушных волос. Но куда там? Ушлепал ушлепок, черта с два разглядишь в этой тьме. Сакуру охватила животная, поглощающая и развращающая натуру ярость. Холодная, застывшая внутри пустота отзывалась на просьбу Сакуры о том, чтобы Сасори нашелся. И чтобы тем, кто его нашел, была она. — Ты… — Что?.. кто здесь?.. — Сасори как-то болезненно быстро обернулся на чужой, пропитанный горечью и сочащийся ядом голос.Он плохо соображал. Котелок плохо варил. — Ты — ебанутый и охуевший в край монстр. Господи — меньше всего он здесь был готов увидеть Мики. Это лохматое и злое чудовище смотрело на него волком, руки тряслись от беспомощной злобы, и для создания полной картины её животного поведения не хватало только слюны, капающей из открытой желтозубой пасти. Какого скорпиона она здесь? Унесись песчаным ветром нахер, Мики. Просто: на-хер, ты слышишь? — Убью к чертям, — шипение вырвалось не изо рта, а будто бы из глубин её души. Лезвие куная уперлось ему в горло, но сил надавать не было. Блять. Она же обещала себе не вмешиваться в прошлое, так какого она тут вытворяет?! Застынь Сакура. Брось кунай. Фу, плохая-плохая, Сакура! — Убьёшь? — в этих бездонных и таких пустых глазах, на самом дне, плескалось безумие. Сакуре доводилась его уже видеть. Когда он — этот поганый псих — с такой преогромной фанатичностью в голосе рассказывал о своих марионетках. Да он же каждой из них давал имя, стругал не из дерева, а из людей. Он в самом деле гордился этим, жил с этим и продолжал это, пока она его не остановила. Он просто: псих. И вопрос: Убьешь? — как кунай, пущенный в сердце, отрезвляюще подействовал на Сакуру. Она грубо отпустила ткань чужой одежды, толкая Сасори обратно. Он приземлился копчиком о твердую поверхность крыши. — Тебе его совсем не жаль? Испытать яды было не на ком? Сасори поднял на неё глаза. В лунном свете Мики выглядела как-то дьявольски по-другому. Боги. Казалось, эта и не она вовсе. — Яд? С чего ты решила, что я имею к этому отношение? — он усмехнулся. Сакура посмотрела на него, зыркнув взглядом так, словно проорала в лицо: Не ломай комедию! — Кто, кроме тебя-то, убьет собственного друга, — это прозвучало даже как-то цинично. И презрительно, — а, Сасори? Он поморщился. В душе было так чертовски пусто. Будто неведомый зверь разорвал в нем все эмоции к херам, разодрал здравый смысл, разодрал душу. Что-то уже сломалось, и это что-то было такое важное, родное. И нужное, как кислород, как отдушина. Словно с этим ушло нечто человечное в Сасори, последнее — что удерживало его в этой жизни от того, чтобы погрязнуть в крови и людских смертях, — умерло. — У меня не получилось сделать противоядие, я был бессилен. Сасори не понял, как так получилось, что он озвучил это вслух. Да еще и перед кем? Эта дура вряд ли поймёт, по-своему блядски не так растолкует. — Ты пытался? — Сакура почувствовала кожей, что здесь лишняя. Чужой мир горит, падает, а она смотрит с первых рядов. У каждого человека есть кто-то, после потери которого сносит башню. Кардинально так сносит, по самое не балуй. Если до этого самого момента Сакура отдаленно думала, что для Сасори таким человеком, настоящей единственной слабостью, была Чиё, то сейчас круг расширился до еще одного человека — Комуши. Сакура посмотрела на Сасори. Ему на лицо. По щекам катились слезы. — Он просто кретин, поранился об отравленное лезвие, сам виноват, я же всегда говорил ему, ничего не трогать моего. А он… он не послушался, черт. Сакура вздохнула: чужой мир хорошо горел. Запахло паленым. Девушка поддалась какому-то тупому человеческому порыву, обняв Сасори. У парня была настоящая истерика. Да уж. Мир не имел какого-то четкого деления вещей на черное и белое, а был месивом этих цветом. Мир был красивого серого цвета. Сакура в этом лишний раз убедилась.        Сасори проснулся ранним утром, начинало только светать. В голове гудело, ощущение реальности медленно, плавно возвращалось к нему. В груди нарастал тревожный гул, пробуждался страх. Чужой дом, чужая планировка сразу бросились в глаза, и парень, чувствуя себя загнанным зверьком в клетке, дернулся к двери. Пока хозяин дома не заметил его присутствия. В памяти ощущался провал. То, что было вчера, вымылось из головы напрочь. Помнил лишь то, что хотел помнить: Комуши скоро умрет, если уже не умер. — За ночлег спасибо не скажешь? Я, между прочим, тебя не на улице бросила, а к себе дотащила, мог бы поблагодарить, — услышал он голос Пак. Пак. Надоедливая, назойливая Мики Пак. Вот то — что он так хотел забыть. Эту ебнутую слабость, что проявил на её глазах. Свои слёзы, которые он не позволял никому видеть, которые сам не хотел признавать, увидела она? Она — та, от которой он прятался еще со времен Академии? От вида которой воротило эстетичную натуру? Вот при этом чудовище он был слабым?.. Что, серьезно, да? Ты переплюнул самого себя, Сасори. — Спасибо, — сухо, как только можно сказал он. В глаза будто бросили песок. Их изнутри рвало, они горели адским пламенем. — Ага, не за что, — сказала уже пустому месту Сакура, потому что Сасори исчез. Комуши к тому времени уже умер.