Ветер в волосах

      Терезе не спалось.       Она ворочалась с боку на бок, по нескольку раз включала ночник на прикроватной тумбочке, открывала ненавистную книжку, а потом вновь ставила её на полку шкафа и выключала свет. Подходила к окну, едва-едва высовывая курносый носик и, ощущая, как лёгкий порыв ветра доносит запахи ночного леса и цветущих под окнами цветов в окружении полыни. Пересчитывала по несколько раз звёзды, а когда даже это надоедало, начинала искать созвездия. Но не те, которые показывал ей однажды папа в причудливой книжечке. Она придумывала свои.       Однажды у неё получилось сделать китайского дракона. Она рассказывала об этом с особой гордость по утру, уплетая за обе щеки вафли с джемом. Отец слушал внимательно и улыбался. Мама лишь раздосадовано качала головой, сокрушаясь, почему дочь в положенное время еще не спит. Однако, Терезы вновь и вновь продолжала часами засматриваться на небосвод. До тех пор, пока усталость наконец не настигала, и она, доползая до кровати, не проваливалась в сладкие детские сны.       Но сегодня всё было иначе. Звёзд видно не было. Небо еще с вечера затянуло тяжёлыми грозовыми облаками. В доме было тихо, очень-очень тихо. Не треска деревянных половиц, не завывание ветра сквозь неплотно закрытые окна, не шума родителей из спальни.       Отца дома не было. Тереза слышала, как он звонил маме. Наверное, в очередной раз задержался на работе, что ей никогда не нравилось. Папа часто читал ей перед сном, в отличие от мамы, которая это не любила. Она лишь целовала дочь в лоб, подтыкала одеяло и желала спокойной ночи, после чего спускалась вниз, в мастерскую. Девочка знала, что именно по ночам мама часто работала, запершись наедине с собой.       Терезе это тоже не нравилось. Как, впрочем, и папе.       Иногда, засыпая, она могла услышать её тихие шаги по дощатому полу, легких звон кистей в металлической банке. Мелодичное напевание.       Но сегодня было абсолютно тихо. Настолько, что Терезе казалось, что в доме она осталась одна. И это её пугало.       Аккуратно свесив голые ноги с кровати, девочка включила ночник, вглядываясь в тьму коридора, за не плотно закрытой дверью спальни. — Мам?..       Она позвала вполголоса, почти прошептала. Не рискнула закричать. Внутри закопошилось неприятное чувство. На ушко шептали «Тебя оставили одну!». Однако, она лишь затрясла головой, прогоняя ужасные мысли. Паника разрасталась всё сильнее и сильнее. — Ма-аам…       Она позвала громче. Но ответом ей была всё та же оглушающая тишина.       Наконец, переборов себя, она соскользнула с кровати, голыми ногами прошлёпав к коридору. Ступни неприятно холодило, пробирая ознобом до самых кончиков волос. Она потянула дверь, отчего та неприятно скрипнула, гулко отозвавшись по всему дому.       Больше Тереза звать не стала. Слишком страшно ей стало. Хотелось сорваться с места и заползти под одеяло, закутаться в спасительный кокон, закрыть глаза и начать считать до ста. А когда отсчёт наконец завершится, радостно сорвать с себя покрывало и увидеть как комнату наполняют первые солнечные лучи. Папа наверняка вернулся с работы, мама уже спит, после тяжёлой ночи и видит третий сон. И всё снова хорошо.       Всё хорошо…       Она твердила это раз за разом, спускаясь по лестнице на первый этаж. На кухне не было света, хотя обычно мама оставляла его, на случай если Терезе захочется сходить попить. В коридоре тоже темно. И очень тихо.       Чернота пожирала и мастерскую матери, дверь в которую была распахнута настежь.       Терезу пробил озноб. Девочка видела скрюченный на кресле силуэт. Тонкие руки, свисающие с подлокотника. Волосы, спадающие на лицо. Открытые глаза.       Она застыла посреди темноты, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Хотела включить свет, но забыла, как шевелить пальцами. Хотела позвать маму. Попросить её щелкнуть злополучным выключателем. Хотела, чтобы та обняла её. Хотела проснутся. И чтобы рядом оказался папа.       Преодолев себя, она всё-таки заставила пальцы шевелится. Щёлкнул выключатель. Однако свет не загорелся.       Тереза вздохнула.       Она почти перестала вспоминать об этом. Детский мозг сделал всё возможное, чтобы полностью вытеснить эти ужасные воспоминания.       Это повторялось не единожды. Почти каждый раз, когда уезжал отец. Сначала Тереза боялась, прятавшись под одеялом в комнате, а на утро упрямо убеждала себя в одном — это все был сон. Дурацкий сон. Потому что мама как всегда просыпалась ближе к обеду, обнимала дочь и готовила вафли. И ей казалось, что всё нормально. До того момента, пока она не замечала усталый взгляд папы. Его молчание. И бледность мамы.       После этого обычно они всегда ругались. Тереза никогда не подслушивала. Лишь пряталась под одеялом, воображая себя на далёком-далёком острове, где мама нежится на шезлонге, вырисовывая в блокноте ракушки, а папа строит огромный замок из песка.       Папа создавал множество красивых вещей. Но, чем дольше Тереза продолжала смотреть на воздвигаемые на пляже замки самых причудливых форм, тем больше начинала их ненавидеть.       Мама умела красиво рисовать. Но, чем дольше Тереза вглядывалась в затейливые узоры морских раковин, тем более они расплывались, смешиваясь и сплетаясь друг с другом, образуя пугающую какофонию цвета и формы.       Со временем Тереза привыкла, убедила себя, что это сон. На вопросы отца о том, как она провела ночь, девочка лишь улыбалась, выдумывая тысячу и одно сновидение, которые ей никогда и не приснятся. Об одном лишь сне она всегда молчала.       Как спускается раз за разом в полной темноте и тишине по лестнице из своей комнаты. Как щелкает выключателем, который почему-то никогда не загорался. Как со временем осмелев, она стала забираться в объятия матери, укрывая себя её тонкими руками и прижимаясь к груди, чувствуя сердцебиение. Как перебирала бывало в руках маленькие белые шарики, найденные в складках материной юбки.       Терезы молчала. Улыбалась отцу и молчала. Пока однажды сон не пришел к ней вечером. Отец уехал за продуктами, а она по обыкновению спустилась вниз. И поняла, что вновь заснула, незаметно для самой себя. В свете заходящего солнца силуэт матери в кресле казался неестественно бледным и тонким. В помятой юбке вновь проглядывались белоснежные искрящиеся бусины.       Тереза забралась к ней в объятия, завернувшись в складки её длинной вязанной кофты и прижалась к груди. Было холодно, а грудь матери по обыкновению не вздымалась. «Все сон, дурацкий сон! Сейчас я усну, а когда проснусь всё снова будет хорошо!»       Она твердила себе это вновь и вновь. Когда плакала и звала маму. Когда убегала от Ады, и, закутавшись в одеяло, повторяла про себя это как мантру. Когда выглядывала из-за угла, видя, как отец возвращается домой, пошатываясь, и начинал ругаться с Адой. Как женщина заносила руку для крепкой оплеухи. Когда поняла, что больше никогда не увидит мать. Когда поняла, что больше не увидит отца. Не увидит Аду. Не увидит Тони.       Когда осталась наедине сама с собой, в доме, откуда ей отчаянно хотелось сбежать. Но она не делала этого. Раз за разом усердно высаживая цветы на клумбе во дворике. Протирая пыль с тумбочки в прихожей. Заваривая себе ромашковый чай. Со временем, ты привыкаешь к любым неудобствам. Ты учишься жить с любыми шрамами. У Терезы было непомерно много времени, чтобы научится справляться самой так, будто бы она по-прежнему могла видеть. Первые несколько лет было сложно, далее же это превратилось в сплошную рутину.       Она закрыла мастерскую на ключ. Ей становилось почти что физически плохо, когда она проходила мимо двери комнаты, зная, что та открыта и может распахнутся в любой момент. В детстве, после смерти матери, она притихла, погрузилась в себя, забыла, как ранее ей так легко удавалось сложить в созвездия на темном небе.       Её спасал отец, читая дурацкие книги и рисуя смешные картинки на полях и маленьких карточках. «Книга маленькая, Тер, дочитаешь до конца, а там тебя будет ждать сюрприз.» — голос отца, как наяву, разлетелся по коридору, затихая где-то у подножия лестницы второго этажа.       Её спасала Мэй, подсев однажды к ней за парту. Она умела придумывать самые разнообразные истории, и, более того, воплощать их с задором в жизнь. «Вот пустимся в плавание, и этот идиот Дэрил пожалеет, что смел смеяться над нами!»       Её спасал Тони, когда веселил её в длинные ночные часы морских дежурств в рубке, рассказывая самые удивительные истории, словно он был главным героем лихого фильма о пиратах. «… Так вот, дело было ночью, в плавание мы тогда были без малого месяца шесть, и однажды я услышал странное пении доносящееся из… Ты чего смеешься? Я говорю чистую правду, можешь хоть у Ады спросить!»       Каждый из них заботился о ней. Каждый из них спасал её, доставая со дна. Но чем больше они силились, тем более Тереза понимала, что в конечном итоге одной ей было проще.       Она могла всё сама. И навязанная помощь ей была не к чему. Тем более, что каждый из тех, кто был рядом, рано или поздно уходил.       Кто-то по её незрелости и дурацкой ошибке, кто-то оттого, что она сама оттолкнула его, кто-то — потому что она была не самым лучшим другом…       В конечном итоге, она не успела моргнуть, как они остались вдвоём. Она и ненавистный дом.       У Терезы были сбережения, доставшиеся ей от отца и Ады. Заработанные в те далекие времена, когда она еще могла найти себе работу в порту или на судне. Да и не в чем особом она не нуждалась. И ни в ком она тоже не нуждалась, только…       Только иногда в отчаяние жмурилась, бормоча себе под нос: «Всё сон, дурацкий сон…»       Она перестала замечать, как летят дни. Как кончаются продукты в холодильнике. Как доставка стала задерживаться всё больше и больше. Как осень сменялась зимой, а яблони начинали плодоносить. Как в доме всё реже раздавался громкий звонок телефона. Как в доме в принципе затихли все звуки, а единственным островком уюта осталась лишь кухня.       Поэтому, когда однажды в дверь позвонили, Тереза чуть не подскочила с места, облив стол горячим чаем. Маленькая девочка, жившая уже слишком долго, ловко поправила волосы у зеркала и тихо подошла к двери, задумчиво сверля глазами замочную скважину. — Из…извините, мисс Вейланд? Это Клэр Грин, мы живём здесь неподалёку… Возможно вы помните, месяца два назад мой отец приходил, помогал вам с крышей…       Тереза заинтересованно приоткрыла дверь на цепочку, оглядывая стоящую под ярким солнечным светом девушку. Она была очень молода, на вид не более двадцати лет. Темные волосы были подстрижены очень коротко, почти под мальчика, загорелая кожа на солнце отливала легким золотистым оттенком. Девушка была одета в легкий белый сарафанчик и яркую разноцветную маечку. Она щурилась, прикладывая ладонь козырьком ко лбу, силясь разглядеть хоть что-то в открывшейся щели. «Да, звучит неплохо.»       По крайней мере, ей нравилось думать, что её новая знакомая выглядела именно так.       Тереза молча открыла дверь и кивнула в коридор, предлагая незваной гостье наконец пройти в приятную прохладу. — Извините за вторжение… Просто дорогу до вас развезло ливнем, а доставка уже который раз оставляет ваши продукты у нас под дверью. А нас давненько не было здесь. У брата недавно родился сын, поэтому мать постоянно в городе, и не часто приезжает домой… А отец все дни проводит в гараже, ремонтируя старый пикап. Я ему говорила, чтобы он не забывал проведывать вас, но видно его тяга к пиву и пикапу пересилила всякий…       Девушка говорила, и говорила, и говорила. Голосок у неё был по-девичьему звонкий и бойкий. Казалась, она и вовсе переставала дышать, рассказывая, как добиралась сюда по грязи. — А я наконец вырвалась из города, знаете, прям дышать стало легче. Я пока живу в общежитие при университете, а по вечерам подрабатываю мед сестрой в местной клинике. Я там столько всего навидалась… Ой, а куда можно продукты поставить?       Не дожидаясь ответа, она пролезла мимо Терезы на кухню. По кафельному полу зацокали её каблучки. — Вы не думайте, грязь я преодолевала в старых отцовских сапогах, а перед дверью переобулась… Ой, сколько же пыли! Мисс Вейланд, не переживайте, я сейчас всё уберу!       Мисс Вейланд так и не смогла вставить и слова. Маленькая Тереза лишь села на ближайший стул, чувствуя, как волосы то и дело колышутся от пробегающей мимо суетливой девушки.       Да… когда Тереза думала, что теперь она уж точно проживает свои дни в одиночестве, откуда не возьмись, как черти из табакерки, выползли на свет эти двое. Громогласная мать, считающая своим долгом приносить пироги одинокой, всеми покинутой, да к тому же ещё и слепой женщине. Она с усердием прибиралась в доме и заставляла своего мужа залатывать прорехи в крыше. Однажды ей даже починили заборчик, сзади дому. Тереза этого не понимала. Никакой ценности от целого забора для неё не было. Лишь пустая трата их драгоценного времени.       Девочка, пришедшая с ней, была не столько навязчивой как её мать, сколь маленькой, неунимающийся не на миг болтушкой. Узнав, что Тереза не видит, она тут же в красках начала описывать как выглядит она сама, вплоть до узора на маленьких детских туфлях, как красиво переливаются на солнце её серые глаза и зелёные её матери. Как много седины в волосах её отца, какое платье сегодня решила надеть её мать, и какая кофточка надета сейчас на ней самой. — Клэр, не доставай мисс Вэйланд, ты перегибаешь палку…       Голос её матери замер где-то над правым ухом. Тереза улыбнулась. — Не переживайте, у вас замечательная дочь. Сейчас она в красках описывает мне пирог, который вы сегодня принесли. — Это она умеет. Ещё бы она так же красочно держала свои маленькие ручки подальше от этого самого пирога. Да, Клариса? — Угум-с.       Девочка промямлила что-то нечленораздельное. Видно, пирог и правда был так же прекрасен на вкус, как и на описанный ею в красках вид.       Так, потихоньку, Клэр Грин стала ещё одним человеком, который поставил перед собой миссию по её спасению. Но на этот раз противится женщина не стала. Заходили к ней не то что бы очень часто. Последнее время и того посетители были редкостью. Однако, приезжая с учёбы из города домой, Клэр всегда находила время забежать к ней. Каждый раз заезжая, она притаскивала всё новые и новые книги и журналы, уделяя целый вечер чтение совершенно разным, как по жанру, так и по стилю, историям. Её звонкий голосок наполнял дом уютом и красками, хоть и ненадолго, но вдыхал жизнь в дано уже замершее окружение Терезы. Захватывающие криминальные сюжеты, проходившие на заднем дворе под толстой стеной непроглядного ливня, фэнтезийные истории, в которых драконы наводняли небо над непримечательной деревенькой. Простые повести, наводившие легкую грусть и зачастую имеющие довольно меланхоличный финал.       Эти вечера были самыми любимыми. И Тереза никогда и никому не признается в этом. Но одна была очень благодарна Клэр.

***

      Воспоминания Терезы подходили к своему закономерному финалу. Нил и Ева видели это и прекрасно понимали, что скоро, им всё-таки придётся столкнуться с тем, о чём они до поры предпочитали не думать.       Желание Терезы Вэйланд было увидеть морской закат. Она сама сказала им об этом, приняв на себя облик своей маленькой копии. Однако… Однако, как и всегда, всё было не так просто. — Что ты думаешь, Нил? — Ммм? — Тереза. И её желание.       Мужчина стоял чуть в отдалении, облокотившись о стену рядом с небольшим комодом и отрешённо рассматривал подрагивающую в солнечном свете вазу. Последние воспоминания дались им достаточно тяжело. Если вначале всё было просто и понятно — прыгаешь по отрезкам жизни клиента, собираешь памятные предметы, то сейчас всё сильно смешалось, а воспоминания превращались в неясную кучу малу. Мысли, чувства Терезы, её страхи, обманчивые образы с её маленькой копией.       Только что они видели воспоминание очередного разговора их клиентки с Клэр. Только та уже успела закончить учёбу, отрастить волосы до лопаток, судя по рассказам и завести роман. Они сидели за столом на кухне, попивая чай. Силуэт самой Клэр был до безобразия чёткий и правдивый, так как основу брал уже с последних воспоминаний самого Нила. А вот Тереза же представала перед ними только в своём юном обличие. И это выбивало почву из-под ног. Жутко, словно смотришь чьи-то больные галлюцинации, в которые то и дело врываются настоящие детские воспоминания.       Сцены с отцом и матерью. Тони и морем. Всё это отдавалось в груди болезненным чувством тоски и одиночества.       Они выдохлись. Устали. У всего был предел. Последние воспоминания они преодолевали молча. Нил и вовсе замкнулся в себе, наблюдая за сменяющимися сценами жизни клиента из-под полуопущенных ресниц. Будто в какой-то момент потерял всякое желание продолжать следить за этим поездом, несущимся на полном ходу к крушению.       Или, он просто осознал, что к чему. — Ну, её жизнь сплошной отстой, Ева. Тонна комплексов и нереализованных надежд. — Нил осторожно провел рукой по вазе. Та замерцала, распадаясь на множество размытых пятен, и снова собралась в единое целое, стоило его руке вновь подняться. Уоттс хмыкнул, поправляя очки. — Она считает, что её жизнь уже ничего не стоит… Она «потраченный товар».       Ева отвела глаза.       Они снова находились в подобии больничной палаты. В той, которая базировалась на давних воспоминаниях Нила. Они уже были здесь, когда Тереза только лишилась зрения. Когда машина впервые начала использовать память Уоттса для визуализации.       Знакомая палата и затихший коллега. Она прекрасно понимала, какие чувства его здесь одолевали. Скорее всего, он как можно скорее хотел сбежать отсюда. Но виду не подавал. Но это и не было нужно. Она понимала. — Как думаешь, чего более всего на свете хочет человек, полностью разочаровавшийся в своей жизни, но тем не менее принявший то, что с ним произошло? Человек, который понимает, что подошёл слишком близко к обрыву, и повернуть назад уже не имеет возможности? — Уоттс поднял со стола открытку, придавленную секунду назад мерцающей вазой с фруктами. Повертел её в руках. — Что такой человек захочет сделать в свои последние мгновения? — Но, поэтому мы и здесь… мы можем изменить её жизнь. Это в нашей власти. — Но именно этого ли она хочет?       Розалин не успела ответить. Замершее воспоминание вдруг начало воспроизводиться. Нил пожал плечами на вопрошающий взгляд Евы. Мол, какая к чёрту разница, он это сделал или это очередной сбой.       Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула сначала санитарка, а потом и полноценно зашла низенькая блондинка в коротком синем пальто. Ева сразу её узнала. Анна, помощница Дэвида Эриксона. Мужчины, заключившего договор с их клиенткой. Именно он порекомендовал их на это дело.       Следом не церемонясь вошёл и сам Эриксон, скучающим видом осматривая палату. — Добрый день, вы, должно быть, Тереза Вэйланд, — мужчина прошёл к кровати, где под толстым одеялом виднелся тонкий девичий силуэт, и придвинул ближе два стула, на один из которых сел сам. На другой опустилась Анна, разворачивая папку с документами. — Меня зовут Дэвид Эриксон, я здесь по вашей заявке, поданой в агентство по генерации жизни «Зигмунд». Рядом со мной Анна, моя помощница. Мы здесь, что бы утрясти все бюрократические и бумажные вопросы… — Разрешите, — Тереза привстала, потянувшись к мужчине. Тот замолчал, слегка опешив, — разрешите… ваши руки, Дэвид?       Мужчина замешкался лишь на пару секунд. Но почти сразу же подал свои руки навстречу клиентке. Тереза сжала их своими маленькими ладошками и улыбнулась.       Улыбка получилась грустной. Уголки её губ подрагивали. — Неужели, вы и правда сможете по-настоящему исполнить мое желание? Это действительно возможно? — Не переживайте мэм, мы даём гарантии, что наша машина и лучшие компетентные доктора исполнят любое ваше желание. Именно для этого я сейчас здесь. В наших силах уладить почти любой вопрос, если он не противоречит правилам компании, разумеется. Хоть ваша ситуация довольно… интересна, но у нас есть опыт решения и не таких вопросов. — Значит, любое моё желание? — В рамках закона, разумеется, — с улыбкой дополнил Дэвид. — Мы можем изменить вашу жизнь, осуществить то, что вы всегда хотели или… — Предотвратить что-то… — Или предотвратить что-то, — подтвердил мужчина. Всё это время он сидел на кончике стула, не отнимая ладоней из рук девочки. Но Тереза коротко вздохнула, будто что-то окончательно решив для себя. И тут же опустила руки Дэвида. — Тогда, я хочу, чтобы вы сохранили моё желание в тайне от докторов. Если ваша машина и правда такая чудесная, — Тереза широко улыбнулась, — значит ли это, что я смогу встретится с ними лично? — Да, но вы должны понимать, что всё это будет симуляцией, — на этот раз голос подала Анна. Всё это время она сидела тихо, листая бумаги в руках. Скорее всего, личное дело Терезы. — Однако, люди, пришедшие в мои воспоминания, будут реальные.       Дэвид нахмурился. Анна покачала головой, словно на этот счёт у неё были какие-то свои мысли, которые она, однако, озвучить не рискнула. — Мы же можем так сделать, Анна? — Дэвид закинул ногу на ногу, покачиваясь на задних ножках стула и прикрыв глаза. — Насколько я знаю, предписаний, запрещающих это, в правилах нет. — Можем, — кинула Анна, — однако мы всё равно должны сейчас занести желание в протокол, что бы не возникло юридических проблем с его исполнением. — Тогда, — Тереза села, вытянув ноги из-под одеяла и застыла на краешке кровати, будто бы собиралась спрыгнуть на пол. А потом посмотрела на Нила и Еву. Улыбнулась. — Я хочу увидеть морской закат. Вы поможете мне?       И… воспоминание замерло. Вот он, финальный аккорд их злоключений. Еву пробил озноб. — Ты можешь снова запустить воспоминание, Нил? — Розалин обернулась к напарнику, нервно потирая холодные руки, — Мне кажется, воспоминание скорректировано, она… — Нет, все верно, Ева. И ты сама это понимаешь. Нет нужды с ней говорить. — Но… — Но именно этого ли она хочет?       Ева молчала. Молчала, вглядываясь в глаза напарнику, пытаясь прочитать в них не ответ, а вопрос, который он продолжал задавать себе.       Чего хочет Нил Уоттс? Тереза Вэйланд? Ева Розалин?       Обычной человеческой жизни, скорее всего, как и все. Однако, жизнь таковой не бывает.       Люди обращаются в «Зигмунд» в попытке заглушить незатянувшиеся раны, раскрыть некогда потухшие амбиции. Вернуться назад и получить второй шанс. И многие из-них уповали на докторов. Уповали на машину. Уповали на один единственный случай, одно изменение, которое сможет изменить всё их дальнейшее существование. Однако… — Что такой человек захочет сделать в свои последние мгновения, Ева? Такая личность, как Тереза Вэйланд? Ты знаешь ответ. Но не хочешь признаваться в этом себе. Потому что тогда твоё нахождение здесь абсолютно бессмысленно. Снова.       Ева молчала, сжав руки в кулаки. Нил продолжал держать в руках открытку с нарисованной некогда его собственной рукой звёздочкой. — Она хочет попрощаться.       Звонкий детский голос раздался неожиданно, слова слились с шёпотом Нила, повторившим эту же фразу. Ева повернула голову и посмотрела рядом с собой. Тереза стояло рядом, почти что на расстоянии вытянутой руки. — Это было и правда забавное приключение. Словно заново пережить все эти мгновения Увидеть их, — глаза девочки устремились куда-то вдаль, и, словно вторя её словам, слегка затуманились. — Но, ваш коллега прав. То, чего я действительно хочу — попрощаться с отцом в последний раз. Я же могу это сделать? — Прошу, — Нил неопределённо махнул рукой. Ева хотела было что-то сказать, как всё вокруг резко дрогнуло и окрасилось в красный. Прозвучал сигнал тревоги. А это значило лишь одно — время их клиентки истекает. — Время у тебя достаточно. Можешь попрощаться с кем захочешь, — тихо продолжил Нил. Тереза кивнула, с благодарностью окинув взглядом доктора. — Но почему?       Ева сжала кулаки, чувствуя, как ногти до боли впиваются в ладони. — Почему же? Зачем нужно было всё так усложнять? К чему все эти игры со словами? Неужели так сложно было сформулировать желание сразу, не заставляя проходить через это безумие?!       Она не хотела этого, но в конце её голос всё-таки сорвался на крик. Она устала. Устала от молчания Нила. Устала от идиотских разбирательств в «Зигмунде». Устала, что не хватает времени разбить небольшой садик у дома, в том месте, где когда-то ухаживала за своим клочком земли доброжелательная соседка. Устала что все её цветы умирают к тому моменту, когда она наконец дотаскивает своё бренное тело до кровати, где сразу же отключается от мира до ближайшего срочного звонка. Устала видеть в отражении серое опухшее лицо, с темными кругами под глазами. Устала видеть долгие протяжные гудки на дисплее телефона в те моменты, когда ей отчаянно хотелось бы увидеть рядом лишь одного единственного человека.       Только вот незадача — каждый раз этот самый человек умудрялся совершенно бессовестно пропускать эти звонки.       Она любила работу. Любила, несмотря на всю усталость. Она любила фотографию на дисплее телефона, несмотря на то, что абонент в нужный момент почти никогда не брал трубки. Она любила и эти мимолетные мгновения, проведенные в симуляции.       Она была готова протянуть руку помощи любому. Однако… когда стояли прямо перед ней, скрывая свои настоящие чувства за фальшивыми улыбками, она не любила.       Что-то аккуратно коснулось её, разжимая дрожащие пальцы. Чьи-то маленькие и тоненькие руки взяли её ладони в свои, словно успокаивая, отогревая. Тереза подняла лицо, смотря в глаза женщине. Уголки её губ дрогнули и слегка приподнялись. Если это и было похоже на улыбку, то уж слишком горькой она вышла. — Когда я заключала контракт с «Зигмундом» то и подумать не могла, что всё будет ощущаться именно так. Тогда, проводя бесконечно холодные дни в кровати мне лишь хотелось хоть на мгновение вновь увидеть свою жизнь… То, что я уже и сама плохо помнила, даже если это всего-лишь капля в море. Посмотреть… удостовериться… правда ли я всё испортила… — глаза девочки казались необычайно ясными и чистыми. Казалось, в них можно увидеть отражения сотни и тысячи миров. — Я думала, если я могу изменить свою жизнь, что же именно мне исправить? Какой из тем многих тысячей моментов, в каждый из которых я проживала те единственные мгновения и совершала те самые единственно верные решения? Какой вздох должен стать другим? Мне хотелось понять это. Понять, когда мои собственные сожаления, соприкоснуться с сознанием людей, отправленных для изменения моей жизни. Я думала, что буду лишь безвольным слепым наблюдателем, и тогда мои желания уже не будут иметь такой вес. Потому что «прощания» которого так хотела, я получу постфактум. А если так, то я хотя бы напоследок поразвлекусь, думая, как молодые ломают голову над причудами сумасшедшей старушки.       Тереза засмеялась. Её глаза больше не были направленны на Розалин. Теперь она смотрела за её спину, в ту сторону, где застыла фигура мужчины в белом халате. — И какого же было моё удивление, когда я поняла, что у меня здесь есть своя воля. Я могу наблюдать за вами, выбирать свои собственные воспоминания. И даже видеть. Видеть их визуализацию. Пусть это всего лишь иллюзия. Даже если я не настоящая Тереза, а её жалкая копия, состоящая из нулей и единиц. Пусть так. Но здесь я увидела и осознала, как прекрасно было жить. И... что я не хочу менять не единого момента. — Но… почему?       Голос Евы был тихим и взволнованным. Тереза вновь лучезарно улыбнулась — Потому что, это была моя жизнь. Каждое решение и каждый вздох. Каждые слёзы и неверный поступок. В самом конце всё это — то, что определяет именно меня. И я не хочу это терять. Возможно, измени я тот день, не допусти той аварии... Маленькая Тереза была бы чуть счастливее. Выросла в окружение дорогих ей людей, посмотрела бы мир. Но...       Тёплые руки девочки больше не держали ладони Евы. Она отошла, оглядывая докторов. — Это была бы уже не я. Спасибо вам за эту возможность. За маленькое путешествие, длинной в жизнь одной престарелой, сумасшедшей старушки. Но… сейчас я правда хочу одного — наконец-то поставить точку в этой истории. Я хочу увидеть отца. И попрощаться с ним.       Розалин обернулась. Нил подошел к ней ближе, кивком головы указывая в сторону Терезы. — Просто сделай это, — тихо пробормотала Ева, наблюдая за маленькой фигуркой их пациентки.       Она видела этого же человека в старости. Видела эти черты лица, прошедшие сквозь время и многие невзгоды. Немного резкий изгиб белёсых бровей, пушистые ресницы, острый подбородок. Человек лежащий там, в том одиноком доме казался ей гипсовой маской. Неживой, холодной. От этой же девочки она чувствовала реальное тепло. Её глаза светились жизнью. То же она чувствовала в любых других воспоминаниях. И каждый раз эти ощущения растворялись, стоило ей наконец вернуться в реальность       Ева смахнула выступившие было слезы и прикрыла глаза. В тот момент, когда она снова окинула взглядом мир вокруг себя, след Терезы уже простыл. Её фигура растворилась, словно наваждение. Мир, в котором она только что излучало тепло, начал подрагивать, потихоньку рассыпаясь на кусочки. То тут, то там виднелись красные всполохи. Система посылала последние предупреждения. — Она же сможет сама? Справится? — Конечно, Ева. Больше мы ей не нужны. Да и изначально не были нужны. — Как с Колином Ридсом?       Нил задумчиво побарабанил пальцами по карману халата, наблюдая как очередная красная вспышка информирует о нестабильном состоянии пациента. — Нет… Там мы скорее были нужны. Чтобы больше не быть нужными нигде. Там была Фэй, живой алгоритм, который теперь полноценно способен заменить людей-операторов. И освободить наши бренные души от этой кабалы. — Так вот кем ты себя считаешь, Нил. Спасителем наших бренных душ, — фыркнула Ева, поднимая взгляд на коллегу. — Что-то типа того, — засмеялся Уоттс, однако смех вышел натужный. Непривычно фальшивый для такого отменного актера как он. — Зато у тебя наконец-то найдётся время взяться за тот садик. Высадишь там незабудки или крокусы. Марта была бы в восторге. — А ты, Нил? Чем бы тогда занялся ты?       Он молчал. Эти секунды промедления казались сущим адом. Периодичность уведомления системы о критическом положении всё сокращалось. — Я всегда думал, почему такая революционная машина, имеющая поистине огромный потенциал, прозябает в агентстве без какого-либо развития, Ева? С тех пор как я пришел в эту компанию много лет назад, как впервые увидел её, как впервые опробовал в действие, с тех самых пор меня мучил один единственный вопрос — неужели это всё? Почему имея в руках такие технологии, мы по-прежнему предпочитаем опираться в первую очередь на головы других людей? Мы не всегда знаем, чего хочет человек. Не знаем как правильно что-то сделать. Каждый раз входя в систему, мы тащим в головы людей кусочки собственных жизней. Тем самым, теряя их в реальности. — Нил, — Ева хмурится, протягивая к нему руку. Дотрагивается до теплой щеки, — пациенты не всегда сами знают чего хотят. Вспомни Колина Ридса. Иногда, мы необходимы им, чтобы понять ценность своих желаний. Необходимы, чтобы в обход всяким правилам, сделать счастливее. Даже если сами они этого не в силах осознать. Для этого мы здесь. — Для этого здесь будет Фэй… Тогда мы… ты наконец… — Нил.       Её руки обхватили его лицо, а глаза приблизились так близко, что можно была разглядеть мельчайшей узор на радужке. — Я поддержу любую твою дурацкую идею, если пообещаешь мне помочь с тем садом. День за днём. Год за годом. Если мы будем ухаживать за ним вместе.       Зелёные глаза Нила слегка расширились, а руки потянулись к её рукавам. Однако Ева настойчиво не отпускала его взгляд, отчего спустя мгновение, его лицо смягчилось. Кажется, он наконец что-то для себя решил, потому что его губы дрогнули. В это же мгновение в зрачках Нила отразился неприятный красноватый отблеск очередного предупреждающего сигнала. Он поморщился и закрыл глаза.       Розалин почувствовала, как задрожал пол под ногами. Мир покрывался трещинами. Она разочарованно вздохнула. — Нам нужно уходить. — Я не могу. Вряд-ли я много проживу.       Ева застыла. Ей показалось, что кто-то огрел её сковородой по голове. Она не верила своим ушам.       Красный всполох окрасил мир вокруг. Система дрожала, оповещая о критической ситуации. Она это чувствовала — как всё вокруг начинает давить на неё, всё сильнее и сильнее, внося неразбериху в голове. Ей, чёрт возьми, послышалось, или умирающее сознание Терезы уже начала разрушать её сознание? — Что ты… — Я бы очень хотел дожить с тобой до старости Ева, но я не могу. Прости.       Нил Уоттс… — Мне жаль… — Нил улыбнулся, смотря на свои дрожащие пальцы, которыми только что вытер красную дорожку, капающую с носа. Снова поморщился. — Да… Пора уходить.       Мир вокруг пылал, а система протяжно извещала о конце очередного мира. На глазах Евы Розалин выступили слёзы. Сначала она лишь бормотала, шокировано распахнув глаза. Потом её голос перешёл на крик. Нил Уоттс пытался её успокоить. Пытался поймать её руки. Пытался что-то сказать, сквозь свою дурацкую улыбку.       Его слова… это было слишком.

***

      Ева Розалин молчала. Наблюдала за развернувшейся сценой и не могла проронить ни слова.       Ей казалось, она застряла в кресле, среди театральной постановки. Вокруг не души, соседние ряды пустовали. Свет всех софитов был направлен на сцену, образуя тем самым основное место действия разыгрываемой трагедии, где некая актриса с её лицом настолько вживалась в роль, что казалась, это она настоящая главная героиня этой истории. Где главный актёр настолько вжился в роль Нила Уоттса, что отличить его от настоящего уже не представлялось возможным.       О, как же сладка была эта мысль, промелькнувшая у неё в голове лишь на долю секунды. Будь это лишь сон, или дурацкой постановкой… Проснувшись, она бы помолилась всем мыслимым и немыслимым богам, что всё это наконец закончилось, а нормальная жизнь — другая, привычная ей рутина «Зигмунда».       Однако… это был не сон и не спектакль. Это были её воспоминания. Всё то, что она некогда прожила.       Жизнь, где они покинут сознание Терезы, наконец закончив с делом и Ева поспешит получить столь долгожданные ответы, а он пообещает дать их, как только они доберутся до дома. Где она отпустит его одного идти к машине и там ему снова станет плохо, и она, пытаясь спасти его жизнь, превысит скорость и… Где она очнётся в больнице, узнает, что Нил на грани жизни и смерти и использует эту чертовы машину, которую усовершенствовал он сам что-бы…       Что-бы забыть это дело, и пережить его по новой. Только теперь уже в умирающем сознании Нила, заручившись помощью Фэй.       Она сделала несколько небольших шагов, растянувшихся в вечности. Фигуры докторов начали слегка подрагивать, словно реагируя на её приближения. Но это уже не умело значение. Она слышала это. Очень тихий, едва доносившийся голос. Фраза, произнесённая мужчиной в очках, закрепилась в её сознании и наконец расставила всё на свои места.       Потому что, когда перемещение уже началось и фигуры докторов начали таять, она наконец ясно расслышала эти слова.

— Я люблю тебя, Ева Розалин.

      Миры погибали. Многие и многие из них уходили на её глазах. И в финале каждого из них она задавалась одним единственным вопросом: «Что же дальше?»       Только подойдя к концу этого мира, она наконец ясно увидела, что должна сделать.