Ветер в волосах

      Нил Уоттс часто оказывался в окружении больничных стен. У него были многие и многие часы бесконечных ожиданий для того, чтобы изучить каждую деталь, каждую трещинку на стене, каждый отблеск солнечного света, просачивающийся через плотно закрытые жалюзи. Иногда он спрыгивал с кресла на пол и аккуратно отодвигал их, рассматривая солнечные переливы на зелёных листьях кустарников, усаженных под окном. Иногда тихо обходил палату по кругу, каждый раз застывая рядом с картиной над небольшой тумбой, заполненной больничной одеждой. Под темно-серебристой рамой виднелся ночной пейзаж, на котором отражались тысячи ярких звёзд.       Каждый раз он представлял, как палата вокруг него растворяется, а сам он переносится внутрь картины, где нет тоскливых белых стен и тяжелых ватных одеял, накрытых клетчатым покрывалом. Где нет тихого писка аппарата жизнеобеспечения, который, казалось, уже довольно давно осел где-то в подкорке сознания. Куда не пойди, этот мерный звук преследовал его повсюду, словно нависшая над маленькой детской фигуркой тень, тяжелым грузом оседавшая на не без того хрупких плечах.       Мальчик заставил себя отвести взгляд от картины, поправил съезжающие с носа очки. Тихо побрёл назад к креслу, предвинув его ближе к больничной кровати, и забрался на него с ногами, опустив подбородок на подлокотник. Протянув ладонь, он аккуратно нащупал под одеялом прохладную руку, обтянутую тонкими трубками. — Знаешь, сегодня я познакомился с одной девочкой, — он обхватил руку двумя своими ладошками и заботливо притянул к себе, боясь потревожить столь хрупкие прозрачные трубочки, — она странная. Оказалось, что она проголосовала за мой школьный доклад.       В ответ ему лишь вторил тихий писк больничных аппаратов. Нил закрыл глаза, сосредоточив всё своё внимание на нём, силясь услышать в этом однотонном звуке хоть что-то похожее на слова, живую человеческую речь. — Этот доклад… Он и правда был паршивый, — мальчик улыбнулся, поглаживая руку и продолжая держать веки закрытыми, — наверное, ей просто стало меня жалко. Ну и ладно. Сейчас ведь начались каникулы, поэтому…       Он вздохнул, распахнув зелёные глаза, в глубине которых отразился красный огонёк аппарата жизнеобеспечения. — Поэтому, я вряд ли смогу её скоро увидеть. Больше не успею… рассказать тебе о ней… — Нил?       Он обернулся, на секунду испугавшись голоса, раздавшегося столь неожиданно в этом безжизненном пространстве. На пороге застыл молодой мужчина, с тёмными волосами и в кожаной коричневой куртке. Нил почти не видел его лица, из-за полумрака, царившего в палате. Однако явно понял одно — сегодня его время закончилось.       Мальчик соскользнул с кресла, отодвинул его назад к окну, и одним движением накинул тонкую куртку, подхватив её со спинки. Надел сумку на плечи. Дотронулся до белой руки матери всего на мгновение.       Он уже было потянулся к жалюзи, чтобы открыть её, однако голос в дверях успел окликнуть его. — Нил, не нужно. Оставь так, и спускайся вниз. Дедушка ждёт тебя.       Мальчику оставалось лишь кивнуть. — Пока мам.       Он перешагнул порог, тут же оказавшись в залитом белым больничным светом коридоре. Мимо него носились медсестры и врачи в белоснежных халатах, не спеша вышагивали пациенты, направляющиеся к своим палатам. Он развернулся назад, окидывая взглядом силуэт застывшего отца. Так происходило всегда, и уже напоминало ему некий ритуал.       Темные глаза отца тонули во мраке палаты. Он всегда колебался, останавливаясь на пороге, будто не решаясь переступить его. Каждый раз, когда Нил прошмыгивал мимо него, он даже не оборачивался, не прощался.       Нил привык. Он сам спустился в фойе больницы, замерев лишь перед большими стеклянными дверьми. На улице капал дождь, а небо затянуло тяжёлыми серыми тучами. Жаль на дверях не бывает жалюзи. Мама не любила непогоду. Каждый раз, когда он оказывался в палате, а за окном начинало хмурится, он всегда закрывал все окна. Чтобы она не видела. Чтобы не видел сам Нил. Чтобы отец быстрее переступал порог палаты.       Он садился в машину, а дедушка вёз его домой, расспрашивая о том, как он провёл свой день. А Нил рассказывал ему всё. Каждую деталь. Про уроки и доклад, про девочку Еву Розалин, с которой он познакомился сегодня под деревом. Дедушка пытался приободрить его, предлагал заехать за телескопом и отправится за город, смотреть на звёзды, как они частенько любили делать. Но Нил отказывался каждый раз. Потому что, раньше с ними частенько ездила и мама, пока ещё могла двигаться самостоятельно. А даже когда не могла… дедушка сам настаивал на этом и помогал ей.       С того момента, когда маму забрали в больницу, Нил решил исправно ждать. Ждать, пока она поправиться и не поедет с ними. Ждать, пока она не присоединится к ним с папой за обеденным столом. Пока не притронется к порции, которую его отец всегда готовил для неё. Ждать, пока дедушка наконец не встретит его с улыбкой, а не с осунувшимся бесцветным лицом, будучи не в силах зайти в палату к собственной дочери.       Нил Уоттс привык ждать. Вот только очень быстро понял одно — того, чего он так сильно желает, уже никогда не произойдёт. Мама больше никогда не откроет глаза, а больничная палата рано или поздно опустеет, впустив в себя нового постояльца. А он останется стоять под проливным дождём, где отец будет крепко держать его за руку, пряча от сына глаза, полные боли.       А после вновь больничная палата. А Нил снова сидит в кресле, сжимая в своих ладонях слабую грубоватую руку его деда. Он вновь закроет на окнах жалюзи, когда на улице будет бушевать непогода. Вновь не сможет усидеть на месте, и начнёт обходить палату по кругу множество раз. Только теперь рядом с ним будет находиться Ева.       Та самая Ева Розалин, о которой он впервые поделился своей матери, и которая теперь крепко сжимает его плечи, пока он скрючился над лежащим на больничной кровати силуэтом своего дедушки. Она будет рядом и на похоронной процессии, когда всё вокруг будет заливать яркий солнечный свет. Она будет крепко держать его руку, и подбадривать, несмотря ни на что. Она первый и последний раз станет свидетелем его боли и слабости. А потом…       А потом вновь больничная палата. Только вот лежать на кровати уже будет сам Нил. Рядом будет сидеть отец, которому он так и не сможет посмотреть в тот день в глаза. Потому, что знает, что увидит в глубине его зрачков.       Именно поэтому он ничего не расскажет Еве. Никогда. Потому, что стоит ему лишь представить этот непростой диалог, как перед лицом тут же всплывают пустые глаза отца, полные боли и безнадёги. Ева не заслуживает этого. Не заслуживает страдать так же, как некогда страдал он сам. Так он решит тогда, лёжа на кровати ночью в очередной из многих больничных палат.       Они только устроятся в «Зигмунд» и будут проходить стажировку, когда Нил неожиданно сляжет «с очередным сезонным гриппом». — Мне точно не стоит приехать, Нил? Я смогу выкроить время, привезу тебе что-нибудь полезное, или… как насчёт пирога?       Нил неосознанно скривился, вспоминания последний пирог Евы. Ради всего святого, всё, что угодно, только не её фирменный пирог. — Ева, ты знаешь, я до-смерти обожаю твою готовку, но только не надо пирогов, прошу, — Нил нервно усмехнулся, со вздохом поднимая глаза на промозглый пейзаж за окном. Кажется, осень вовсю вступила в свои права. — Я в порядке, меня лишь слегка подлатают в этом чудесном оздоровительном пансионе и буду как новенький. Обновлённый Нил Уоттс, с полностью заменёнными деталями, только с конвейера! — Надеюсь это Нил Уоттс получит новое обновление прошивки, исключающее хоть малую долю его упрямства и сарказма… — Ха-ха, отбираешь мой хлеб, Ева. Такому точно не бывать. — Тебе там не прохладно? Может привезти плед? — Не нужно, мамочка. — Прекрати паясничать, я же переживаю, — Нил почувствовал через трубку как Ева обидчиво надулась, — последнее время ты слишком часто начал пропадать в своих дурацких пансионах… У тебя конечно всегда было слабое здоровье, но, чтобы настолько… — Просто отцу надавали много бесплатных путёвок на последней работе. Грех не воспользоваться… — Нил?       Уоттс вздохнул, потянувшись к жалюзи на окне, но чуть было одним неловким движением не выдернул катетер на своём запястье. Блеснул краешек тоненькой игры из-под белого пластыря, и он тут же остановился, вновь упав на подушку. — Ну чего, Ева? — Обязательно звони мне, если что… Или если захочешь поговорить… В любое время, хорошо?       Ева Розалин конечно лукавила. Может быть Нил и смог освободиться от работы, предоставив в кадровый отдел необходимые бумажки о его «сезонном гриппе», но вот Ева же сейчас активно ездила по домам клиентов, нарабатывая руку под чутким руководством старших сотрудников на не особо сложных случаях. Поэтому едва ли всегда могла взять трубку в любое время. — Хорошо, буду звонить в час ночи, когда мне особенно скучно.       Ева пробубнила что-то невнятное себе под нос, и они быстро попрощались. Кажется, её срочно вызвали к очередному клиенту.       Все любили доктора Розалин. Она была подающим большие надежды молодым специалистом в отделе исполнения, будучи ещё не прошедшей окончательно стажировку. Однако, это было лишь вопросом времени, когда заветная бумага с подписью окажется на её столе, а на пустом кабинете появится табличка с её именем. Нил знал, что так и будет.       Сам Нил устроился в «Зигмунд» чуть раньше, и сейчас находился на должности «младшего помощника главного техника по тестированию и выявлению поломок» в техническом отделе их компании. Он даже не был уверен, действительно ли до него существовала такая должность, или его распределили сюда из-за вредности девушки, проводившей с ним собеседование. Пару раз он сталкивался с ней в коридорах, и каждый раз она старательно обходила его стороной, пытаясь как можно быстрее свернуть в ближайший к ней кабинет. Тогда Уоттс чётко осознал — на собеседовании, да и на работе, лучше открывать рот лишь по делу, и в случаях, когда тебя об этом просят. Однако следовать этому правилу было ой как не просто.       Так же не просто было привыкнуть к дурацкому халату. Идеально чистому и белому. Каждый раз, надевая его, он вновь оказывался в больнице, почти что, чувствуя тошнотворных лекарственный запах, гуляющий по коридору. Люди вокруг него сновали туда-сюда по отделу, и казалось, что он снова в младшей школе, вышел из палаты матери и застрял среди этой странной ослепительной сцены, венцом которой становилась Ева Розалин, застывшая перед ним в точно таком же белом халате.       И Нил жалел об этом. Жалел, что однажды она выбрали работать здесь, вынужденная прозябать все свои дни в этой компании, полностью отдаваясь работе и совершенно позабыв о своей собственной жизни.       Что же сам Нил? Усердно работая и изучая возможности столь инновационного оборудования, он понял одно — кое-что, он, возможно, всё-таки успеет сделать за свою короткую жизнь.       Поэтому лёжа в очередной раз в больничной палате, и впиваясь уставшими глазами в потолок, он молил лишь об одном — прожить чуть дольше. Хотя бы чуть-чуть. Он закончит машину, передаст её Роксане, которая обязательно сможет довести её до ума и тогда Ева…       Будет ли Ева Розалин тогда счастлива?       Нил не знал точного ответа. И не хотел даже думать над ним. Потому что боялся, что, получив один из ответов, все его усилия окажутся тщетны. — Эй Ева, скажи мне, ты счастлива?       Он как-то напрямую спросил это у неё, в те немногочисленные дни, когда они наконец могли вырваться и пообедать в ближайшей к их компании закусочной. — Счастлива-ли? — Ева задумалась, продолжая ковырять вилкой свой фруктовый салат, — думаю… почти? У меня престижная и хорошо оплачиваемая работа, есть одно комнатное растение в горшке, которое пока не засохло, полупустой холодильник, квартира, в которой я бываю по большим праздникам и… пустоголовый напарник. Что ещё мне нужно для счастья? — Вау. Не знал, что я такой ценный атрибут твоей счастливой жизни, Ева. Ведь в таком случае, это довольно жалкая картина.       Розалин пнула его ногой в колено, отчего Нил ёкнул, нацепив на лицо свою идиотскую дурашливую усмешку. — Нормальная у меня жизнь, — она помолчала, меланхолично уставившись взглядом на улицу, по которой сновали люди. — Знаешь, Джейми, мой племянник недавно пошёл в школу, рассказывал, как завёл множество друзей. Как подружился с какой-то девочкой, подойдя к ней и предложив поиграть в мяч. — А маленький донжуан знает толк в очаровании юных девиц…       Розалин хихикнула. — Да, а потом он попал этим мячом ей по лицу. — Оу.       Взгляд Розалин затуманился, продолжая блуждать по незнакомым лицам. — Всё это кажется таким дурацким и несерьёзным… Но оглядываясь назад, именно такие моменты и делают нашу жизнь полноценной, разве нет?       Нил отпил свой кофе, почувствовав, как тягучая жижа наполняет его уставшее тело новой силой. — Каждый из этих лиц на улице может оказаться нашим клиентом. У каждого из них своя собственная история. И… иногда я думаю — какая история в конечном итоге останется у нас?       Нил поставил кружку на стол, осушив её до дна и положил голову на руки, опустив взгляд: — Если останешься в «Зигмунде»? Станешь мемориальным изданием жизней наших клиентов, — фыркнул он.       Ева страдальчески закатила глаза. — А если уйдём? Думаешь, тогда всё сразу станет лучше?       Она точно так же опустила голову на сложенные на столе руки, и теперь они оказались на одном уровне, встретившись взглядом. Наверняка это всё казалось окружающим до одури странным: парочки в белых халатах, почти что разлегшиеся на столе и сверлящие друг друга взглядом. — Не знаю, Ева. Но… Хочется надеяться, что так оно и будет.       Нил некогда не верил с этих «нас». Проблема всегда была только в том, что он никогда бы уже по собственной воле не покинул компанию. Слишком многое он положил на неё. И слишком многим пожертвовал ради этой чертовой машины.       Однако Ева могла, но оставалась рядом. И это было самое ужасное.       Потому что однажды, придёт время, и он больше никогда не вернётся на работу с больничной палаты. Не улыбнётся Еве, не подзадорит Роксану и не огрызнётся с чёртовым Робом. Однажды…       Его палата окончательно опустеет, и кто-то другой займёт её. Он наблюдал это из-раза в раз, и, как никто другой знал, как тяжело видеть это.       Обречь на такое Еву, он не хотел. И, ради этого, молчал. Ради этого, он отдалился от отца, оборвав с ним все контакты. Пытался отдалится от всех остальных, однако… — Тогда, — прошептала тихо Ева, — если однажды уйдём, то уйдём вместе.        Однако, как ни старался, от Евы он отдалиться попросту не мог.

***

«— Я люблю тебя, Ева Розалин.»       Фраза, набатным колоколом отзывающаяся в её голове. Фраза, приносившая с собой лишь боль. Она вновь и вновь задавалась вопросом, какого чёрта? Зачем нужно было столько лжи? Столько недомолвок? Столько обмана… — Вот мы и дошли до окончание истории Терезы Вэйланд, а дальше… — Фэй помедлила, окинув взглядом застывшую Розалин, — что было дальше ты и сама уже знаешь. — Да, — Ева с усилием кивнула, — знаю. — Тогда… — Фэй сделала шаг вперёд, протягивая к ней серебрящуюся искрами ладонь. Мир вокруг них резко дрогнул, а Ева почувствовала, как лёгкое головокружение перерастает в полноценную боль. — Я могу помочь тебе выбраться отсюда. Теперь, когда мы полностью стабилизировали твоё сознание и память, это возможно… — Стабилизировали? — тихо процедила женщина, делая шаг назад. — Да, — вторила ей Фэй, не опуская ладони. — Я законсервировала машину, как только ваши сознания оказались здесь. Использовать машину в вашем состоянии… в твоём состоянии слишком опасно. Она перегрузила твой мозг, усугубив последствия аварии. Пришлось сознательно ослабить влияние, подтерев некоторые участки воспоминаний. Это дало тебе некоторое время. Но и оно на исходе, Ева Розалин. Ты сама это чувствуешь.       Да, она чувствовала. Отдалённую боль, которая всё сильнее и сильнее прорывалась через границу её сознания. И всё же… — Только ты сама можешь безопасно покинуть этот мир. Я помогу тебе, просто дай мне руку.       Розалин зажмурилась что есть сил, потирая виски руками. Мир вокруг предупреждающе дрогнул, словно потянулся вслед за её пальцами к протянутой руке Фэй. Ещё немного, совсем чуть-чуть и она сможет открыть глаза, увидеть испуганные лица Роба и Роксаны. Увидеть облегчение и искреннюю радость в их глазах. Такого финала…       Он хотел от неё.       Преодолев боль, она резко отбросила руку Фэй от своего тела, сделав ещё несколько шагов назад. — Я сказала нет, Нил. Я никуда не уйду, пока не получу ответы на свои вопросы от тебя, слышишь?       Её голос сорвался на крик. Тело била легкая дрожь. — Где он? Ты алгоритм, подвластный этому идиоту! Отведи меня назад, к нему! — Это не совсем так, Ева… — Иди к чёрту со своими объяснениями. Я не хочу видеть тебя. Я хочу увидеть его.       Фэй застыла и наконец опустила руку. Её ладонь перестала искрится и глаза широко распахнулись. Она обвела взглядом разрушающееся пространство, остановившись лишь на ней. И смотрела она чертовски долго. — Это… — Фэй наконец разомкнула губы, полы её коричневого платья начали развеваться, а сам её силуэт поднялся в воздух, — это действительно то, чего ты желаешь, Ева Розалин? Назад пути может и не быть. Если не выйдешь из системы сейчас, гарантировать твою безопасность дальше я не смогу. — Знаю.       Пути назад, казалось, больше не было. Не после того, что ей пришлось пережить. Спустя столь огромное множество лет и воспоминаний и дойдя до этой точки, она как никогда явственно осознала, что повернуть назад больше не в силах. — Знаю, прекрасно знаю. Поэтому, уйди с чёртовой дороги.       Она подняла подбородок, готовая встретится лицом к лицу с Фэй, однако… её взгляд полоснул лишь по бесконечной пустоте. Она тут же обернулась, удивлённо распахнув глаза и дотронувшись до виска. — Нил?       Голова больше не раскалывалось. Словно по щелчку пальцев она очутилась в абсолютной пустоте, а Фэй исчезла так же неожиданно, как и преследующая её боль.       «Что-ж, кажется в этот раз я и правда добилась своего» — с горечью подумала Ева и зашагала вперёд, обхватив себя за плечи. Перед глазами то и дело всплывали лица родителей и сестры, лица Роксаны и Роберта, но она настойчиво отметала их прочь. Потому, что знала, стоит ей хоть на секунду усомниться в своём выборе, как её решимость мгновенно испарится, уступив место отчаянью. И тогда этот мир выкинет её прочь. — Нил?       Она больше не боялась этого места. Не боялась этой кристальной белизны, что преследовала её столь долго. Не боялась паники, прорывающийся сквозь невидимые стены симуляции.       Ева уперто шла вперёд, в то время как вокруг неё, с каждым новым шагом, начали проступать смутные, едва видимые силуэты. Узенький коридор, заставленный оборудованием, собирался из осколков прямо перед её глазами. Лица компании «Зигмунд», проплывали мимо и отпечатывались на белых, едва оформившихся стенах. Смутное лицо самого Нила, застывшего под снегопадом с телефоном в руках. Палец, занесённый над кнопкой звонка. Он всё никак не мог решиться.       Ева была бесплотным призраком на этой сцене. Другая она собиралась поехать к сестре, справлять рождество и оставить Нила одного. — Не надо. Не оставляй его…       Она застыла на месте, а под её ногами тут же материализовалась дорога. Ноги едва касались холодного сырого асфальта. Ева повернула голову, только для того, чтобы увидеть, как машина резко остановилась, взвизгнув тормозными колодками. Она увидит собственное лицо, ошарашенное и совершенно шокированное.       Ева отмахнулась от этого, словно женщина в машине не имела никакого значения, и, сделав единственный шаг, очутилась за спиной своего напарника, держащего в руках оборудование. — Не надо, не оставайся один, Нил…       Оборудование мигнуло и погасло. За ним последовало и электроснабжение, погрузив офис в бесконечную тьму. Доктор снял шлем и смачно выругался. — Мы можем отпраздновать вместе. Это рождество, следующее, и многие другие.       Фигуры вокруг неё таяли так же быстро, как и появлялись. Сцены сменяли друг друга, затягивая её в свой причудливый калейдоскоп. Идти вперёд было слишком легко, будто её тело вдруг стало невесомым, не связанным более какими-либо ограничениями. — А потом обязательно сходим в кино, на какой-нибудь тупой боевик, рассказами о которых ты так доставал меня, пока я занималась отчётами.       Мимо пронёсся силуэт Лили и двоих детей, в руках которых едва различимо просматривался старый утконос. — Я разобью небольшой садик, и мы будем вместе ухаживать за ним.       Рыжеволосая девушка улыбалась, поглаживая рукой шершавый бок заброшенного маяка. Мужчина стоял с камерой, запечатлевая этот радостный миг. — Ты обещал, что поможешь мне.       Молодой парень отложил виолончель, откинувшись спиной на траву и поглаживая место рядом с собой. Над его головой кружилась парочка маленьких птичек. — Поэтому…       Двое докторов в белых халатах, стоящих у дома очередного пациента. — Не отталкивай меня, Нил.       Двое докторов, отдавших права доступа той, кто была лишь чьим-то воображением. Она парила над ними, держа их судьбы в своих руках. — Хотя бы сейчас.       Маленький мальчик застыл перед окном, не в силах обернутся. Кто-то тянулся к его руке. Люди в белых халатах будто окаменели над больничной койкой. Повсюду раздавался протяжный писк прибора жизнеобеспечения. — НИЛ!       Мир рушился. Белое пространство, холст, на котором они так долго находились покрывался мелкими трещинами, расходившимися в разные стороны. Разломы ширились, захватывая всё новые и новые воспоминания. Лицо самой Евы, скрючившейся над очередными отчётами. Нил, застывший у основания маяка над могильной плитой, шепчущий имя Джона и Ривер Уаилз. Рокси и Роб, поднимающие бокалы за очередной прошедший для их компании год… Все эти воспоминания бледнели, покрываясь паутинкой маленьких трещинок.       Ева застыла, потянулась к ним, попыталась остановить неизбежное. Но они лишь таяли в её руках, оставляя на пальцах тонкие сверкающие нити. Мириады искрящихся лент поднимались в воздух, унося с собой его жизнь. Их жизнь. — Посмотри на меня, Нил Уоттс!       Ева закричала что есть мочи, протянув руку туда, где находился силуэт ребенка, застывшего перед окном. Мальчик изумлённо поднял глаза, блеснув стёклами очков. Испуганно сделал несколько шагов назад.       Ева поддалась вперёд, но тут же наткнулась на прозрачную преграду, отделяющую её от ребёнка. Она вытянула руки, надавила ладонями на стекло, в попытке заглянуть мальчишке в глаза. Но тот лишь боязливо замер, обнимая себя руками за плечи и пряча взгляд под разлохмаченной челкой. Под его ногами расходились белые трещины, покрывая собой пространство больничной палаты за его спиной. — Это не только твоя жизнь, идиот! Я тоже — часть её, — Ева ударила кулаками по стеклу. А потом снова, и снова. Но то даже не думало поддаваться. — Не отворачивайся от меня, чёрт возьми!       Она чувствовала, как внутри поднимается ярость. Поэтому била не останавливаясь. И снова. И снова. За всё те дурацкие улыбки. За его идиотские шутки, когда она в очередной раз стучалась в эту непреступную стену.       Всё время, начиная ещё с самого детства, она непрерывно прорывалась через это барьер, который он возвёл между ними. — Не смей прятаться, Уоттс. Не смей… уходить от меня так…       Мальчик замер, вскинув изумрудные глаза на Еву. По его щекам текли слёзы. Он вцепился руками в края своей кофты, отчаянно мотая голой. — Нил… — Я не могу… Не могу повернуться, — он криво улыбнулся, делая ещё один шаг назад, — мне страшно. Я не хочу это видеть…       Его руки дрожали. Он присел, сжав пальцами виски так, будто его голова разрывалась на множество кусочков. Белые трещины, до этого обходившие его стороной, поползли к его ногам. — То, что я там увижу… Я не хочу. И не хочу, чтобы увидели меня… — Нил… — пальцы Евы застыли, прочерчивая белые дорожки вниз, вслед за остальным телом, которое опустилось на колени. Кончики покрылись мелкими, едва заметными трещинами. Она тут же сжала руки в кулак. — Нил, не отворачивайся от нас. Я знаю, это тяжело, но… так надо…       Мальчик шмыгнул, подняв голову и болезненно сощурившись. — Иногда нам надо развернутся и посмотреть на то, что нас более всего пугает. Даже если это значит причинить кому-то боль, — женщина запнулась. Её голос дрожал. — А иначе не сможешь идти дальше.       Писк аппарата замер, превратившись в один протяжный стон.       Мальчик замер, на негнущихся ногах поднимаясь с колен. Он всё ещё сжимал руками голову, словно в трансе смотря прямо перед собой. Его глаза остекленели, замерев над одной точкой, прямо перед ним. Паутина белых трещин поднимались всё выше, достигнув его рук и перекинувшись на лицо. Кожа его осыпалась, как осыпалась и больничная палата за его тоненькой несвязной фигуркой. — Стой!       Ева вновь ударила по стеклу, даже не рассчитывая на то, что то поддастся хоть на секунду.       Однако, оно неожиданно дрогнуло, покрывшись паутинкой трещин и посыпалось на её руки. Она не стала тратить драгоценное время. Тут же рванула вперёд, протянув руки к рассыпающемуся силуэту перед ней, заключив то немногое что осталось в объятия. — Почему? — Она пыталась зацепиться за его маленькие руки, но те лишь ещё больше осыпались под её трескающимися пальцами. Пыталась прижать к груди вихрастую голову, но та ускользала от её объятий. — Почему, Нил? Почему ты не обернулся? — Потому, что не хотел, чтобы отец видел мои глаза.       Кто-то опустился рядом, притянув её к себе и уткнувшись головой в её волосы. Ева вцепилась в белый халат, чувствуя, как глаза наполняются слезами. Ей чудился терпкий аромат кофе и шоколадного печения. Аромат, наполнявший кабинет в их бесконечно долгие ночи, где среди отчётов и деталей от машины, они сидели спина к спине, зная, что точно так же обязательно встретят рассвет. — Я не хотел, чтобы кто-то проходил через то же, что я проходил когда-то. Прости меня, Ева. Я идиот. Наверное, это и правда было дерьмовое решение, с учетом того, что ты прилипчивая, словно муха… — Просто заткнись…       Ева тихонько вспыхнула, но хватки не отпустила. Дыхание Нила приятно щекотало её шею, и она лишь сильнее вцепилась в него, словно боясь, что он вот-вот растворится. — Знаешь… Тогда, после дела Терезы, нам обещали дать пару выходных дней, — Нил говорил тихо, не показывая глаз, — и я думал… мы могли бы сходить куда-нибудь. В кино или кафе. Или выбрать фильм и заказать пиццу. Года два назад я купил крутой телек, помнишь? Я рассказывал тебе недавно… Он так и пылится в коробке… — Заткнись, Нил, — в глазах неприятно защипала, она уткнулась носом в его макушку, со страхом озираясь.       Всё вокруг них рушилось. Пространство подрагивало, словно сбоила симуляция. Но Ева знала настоящую причину. Причину, почему белые трещины подбирались к ним всё ближе, а искрящиеся ленты воспоминаний поднимались всё выше. — Ты должен был сказать это раньше. Сделать это раньше. Пока ещё... Пока ещё было время... — Прости… — Ты… чёрт возьми! — Ева выругалась, пытаясь остановить дрожь в побелевших пальцах. — Тебе понадобилось оказаться одной ногой в могиле, чтобы наконец пригласить меня куда-то?! Ты идиот, Нил Уоттс!       Она не видела, но чувствовала каждой клеточкой этого мира — он улыбался. Ева всхлипнула, прижав его голову к себе ещё сильнее. Она не пыталась заглянуть в его лицо. Не пыталась увидеть глаза. Потому что боялась, что в них отразится то же, что и в глазах маленького мальчика, застывшего перед стеклом больничной палаты, за которым идёт дождь. Он будет тянутся к жалюзи, чтобы закрыть их, не видеть непогоды, не видеть яркого солнца. Не видеть отца. Не видеть друзей и коллег. Не видеть самой Евы.       Ева почувствовала, как кончики её пальцев крошатся, осыпаясь множеством ярких искр. Где-то на периферии сознания мелькали голоса. Кто-то звал её, отчаянно и остервенело. Но она лишь ещё более крепко цеплялась за тело Нила, который затих в её объятиях, уткнувшись лицом ей в плечо. — Пожалуйста…       Мир погибал. И в самом его конце оставались лишь два силуэта в белых халатах, отчаянно вцепившихся друг в друга. Пока всё вокруг трескалось и рушилось, пока их тела сами не покрылись паутинкой тонких трещин… Пока ещё окончательно не затихло тяжелое дыхание Нила Уоттса… Пока её слезы не достигли этой отвратительной белизны, разверзшейся под ними… — Давай сходим туда, Нил…       Мир рушился. А вместе с ним и пространство, окрашивающееся в кроваво-красный цвет, сигнализируя об опасности дальнейшего нахождения оператора в симуляции. — Давай… проведём тот день вместе… пожалуйста. «ПОЖАЛУЙСТА»       Она видела это не единожды. Как умирает очередной пациент. Вот только в это раз… — Пожалуйста…       Именно сейчас… — Фэй… Она не могла смириться с этим.