Простая история о великой любви

Слышите это? Я слышу до сих пор. Он кричит, а мама плачет. Он, отец или, как его называет мама, мой родной папа, кричит на неё, потому что у нас нет денег. Потому что она «спустила все деньги на свои безделушки». Так он кричит на неё каждый раз, и его не волнует, что это не мама потратила все деньги, а он. И не на безделушки, а на наркотики и алкоголь, попутно проигрывая оставшиеся в казино. Но мама ничего не говорит, не пытается защититься или хотя бы оправдаться. Она просто плачет. Без слов. Почему? Потому что любит его. По крайней мере, так она мне всегда повторяет. Мне тогда было десять лет, но я уже понимал, что этого человека, отца, любить невозможно. Я не любил его, хоть он и был «моим родным папой». Не любил и после стольких лет не люблю. А его крики на мою маму я слышу до сих пор. И её плач. Боже, как же она плачет. Мама думает, что я ничего не слышу, что я спокойно сплю в своей комнате. Но даже завернувшись в одеяло и спрятав голову под подушку, я всё слышу. Всё. Каждое его слово и каждый беспомощный всхлип мамы. Прижимаю к груди потрёпанного игрушечного зайца, слышу и молю, чтобы это прекратилось, чтобы я больше никогда не был безвольным свидетелем того, как плачет мама. Чтобы она больше никогда не плакала. С такой мечтой живёт десятилетний мальчик по имени Генри Колтер. Когда всё затихает, когда он больше не кричит, а она не плачет, я ещё некоторое время прячусь под одеялом, а после, сам того не замечая, засыпаю. Иногда, бывает, просыпаюсь посреди ночи от тихого шуршания где-то совсем близко и тёплого касания ко мне. Мама ложится рядом и обнимает меня. Если я вздрагиваю от неожиданности, то она обязательно шепчет: — Т-с-с, Генри, это я. Спи, милый, — и целует меня в лоб. А после прижимает меня к себе. Крепко-крепко. И я засыпаю, чувствуя родное тепло рядом. Утром её уже нет в моей кровати. Я, как всегда, просыпаюсь по будильнику, умываюсь, одеваюсь и иду на кухню. Туда, где прошлой ночью в очередной раз отец кричал на мою маму. Она стоит у плиты, готовит завтрак из того, что мы можем себе позволить. В этот раз скромная яичница. И готовит только на меня. Я спрашиваю, будет ли мама есть вместе со мной, но она спокойно отвечает: — Я уже позавтракала, — стандартная утренняя фраза в нашем доме. Мама мягко улыбается мне, и я, будучи ребёнком, не видел в её улыбке ни капли притворства. И до сих пор не вижу. Но проблема в том, что теперь я знаю, что она не завтракала практически никогда с тех пор, как всё это началось. Как отец начал употреблять наркотики и алкоголь. Он перестал возвращаться домой трезвым, когда мне было года три-четыре, по крайней мере именно так мне сказали. Всю сознательную жизнь я не видел своего настоящего отца, которого полюбила мама. Я видел лишь прогнившую оболочку, общими чертами похожую на внешность молодого человека с доброй улыбкой, обнимающего красивую улыбающуюся девушку, на фото, которое стояло в рамке на столике у кровати мамы. Эта фотография является чуть ли не единственным доказательством, что когда-то давным-давно мои родители действительно вместе были счастливы. Доедаю яичницу и убираю со стола, а после обязательно слышу: — Милый, сходи причешись, — после чего мамина рука ласково касается моей головы. Встречаюсь взглядом с добрыми карими глазами, стараясь не замечать следы бессонницы на лице, и послушно киваю. Пухлые губы, над которыми виднеется таинственный шрам, растягиваются в благодарной улыбке. Таинственный, потому что мама не рассказывает, откуда он появился. Захожу в тёмную прихожую, освещённую лишь светом из кухни, и останавливаюсь у зеркала. Нахожу расчёску и неохотно смотрю на своё отражение. Мама всё время говорит мне, что я очень похож на отца, что у меня его глаза и его непослушные волосы. Говорит, что я вырасту таким же высоким и красивым, как мой родной папа. Говорит, что все девочки будут сходить по мне с ума. Но я совсем не хочу быть похожим на него, на игромана, наркомана и алкоголика, который кричит на свою жену. Которому нет дела до родного сына. Которому нужны только деньги. Который громко и отвратительно храпит за закрытой дверью в спальне, где мама предпочитает не оставаться ночью. Я не хочу становиться им и всю свою жизнь повторяю себе, что никогда им не стану. Никогда. Пытаюсь причесаться так, чтобы волосы лежали более-менее прилично. Когда кажется, что причёска стала чуть лучше, чем была, возвращаюсь на кухню и показываюсь маме. К тому времени она уже вымыла посуду, теперь начисто вытирает обеденный стол. У нас в квартире всегда чисто, несмотря на все стереотипы про семьи, где проживают такие, как отец. И я всегда хожу в чистой глаженной одежде, хоть и зачастую старой и поношенной. Мама старается. Сколько себя помню она всегда старается. Работает секретаршей в какой-то рекламной конторе и иногда даже находит дополнительную подработку. Но денег вечно не хватает. Потому что всё уходит на зависимости отца. — Хорошо, — мама убирает тряпку куда-то рядом с раковиной, вытирает руки полотенцем и запускает пальцы в мои волосы, стараясь пригладить их получше. — Беги за рюкзаком, а то опоздаешь в школу. Она очень печётся о том, чтобы я получил хорошее образование, хоть я и хожу в обычную школу. Наверное, если бы мы могли себе это позволить, мама бы обязательно отправила меня в какое-нибудь престижное учебное заведение, чтобы у меня было больше шансов на обеспеченную жизнь. На такую жизнь, которой не смогли добиться мои родители. Нужно ли говорить, что они оба учились в хорошем институте, моя мама даже закончила дорогостоящую школу на отлично. А отец, будучи из малообеспеченной семьи, учился в простой, такой же как моя, но несмотря на это поступил в вуз и успешно получил диплом. И весь этот тяжелый путь к светлому будущему был разрушен дикой и необъяснимой тягой отца к азартным играм и наркотикам, а мамы к отцу. Она бросила учёбу в институте на третьем курсе. Почему? Потому что была слепо влюблена в самого красивого выпускника их факультета, который наобещал ей, самой красивой студентке факультета, идеальную жизнь, такую же идеальную, какими были тогда их отношения. И какими никогда больше не будут. Я хорошо учусь в младшей школе, и мама говорит, что я очень способный и сообразительный мальчик. Такой же, как мой папа. Говорит, что я вырасту таким же умным, как он. Но проблема в том, что ни я, ни даже мама, которая хоть никогда и не согласится со мной в этом, не видим его таким, каким всегда она его описывает. Мама всё время ставит отца мне в пример, но из всего этого я извлёк только одно: далеко не всегда людям с успешным прошлым сулит успешное будущее. И чаще всего мы сами разрушаем свою жизнь. Будущее зависит именно от нас, ни от кого другого. И я… я просто не хочу быть как отец. Лучше я буду жить без образования, но всегда в трезвом адекватном состоянии, нежели глотать очередные таблетки, наплевав на собственную семью. Беру свой рюкзак со сломанной молнией на переднем самом маленьком кармане, куда я ничего не кладу с тех пор, как он пришёл в негодность, и мельком оглядываю комнату. Взгляд останавливается на единственной общей фотографии нашей семьи. Она висит в рамке прямо над кроватью. Мне там всего два года и я сижу на руках у отца. Он улыбается, глядя на маму, а она смеётся, касаясь пальцами моей руки. Губы сами собой стягиваются в тонкую полоску. Отвожу глаза и выхожу из комнаты. А мама уже вешает фартук на крючок. Когда она замечает, что я вернулся с рюкзаком, снова улыбается мне. Подходит ближе и присаживается на корточки, чтобы быть наравне со мной. Проводит руками по моим плечам, будто разглаживая невидимые складки, и говорит: — Готов? Я лишь положительно мычу в ответ, от чего её улыбка становится шире: — Хорошо. Тогда удачи на занятиях, — мамины губы мягко касаются моего лба. — Веди себя хорошо, Генри. Она выпрямляется и, забыв о наших с ней стараниях навести порядок на моей голове, привычным жестом взлохмачивает мне волосы. — Конечно, — покорно соглашаюсь с ней, потому что никак иначе вести себя не буду. Ради мамы. Только ради неё. И, прежде чем убежать, крепко обнимаю её и бурчу что-то похожее на «люблю тебя». Преодолев лестницу вниз, оказываюсь на улице и не замедляя шага влетаю в школьный автобус, который на этот раз чуть не уехал без меня. Там сажусь на привычное место — как сейчас помню — середина автобуса, правый ряд сидений, у окна, а на следующей остановке заходит моя одноклассница Грейс, которая по совместительству является моим другом, и я ей всегда уступаю место, потому что она любит смотреть в окно. А дальше… дальше проходит обычный учебный день, где нет ни криков отца, ни плача мамы, где только учёба и старания ради мамы. Уже после занятий, выходя из школы, я обсуждаю с Грейс наш новый проект и смеюсь, когда она шутливо закатывает глаза на мои слова. В эти мгновения я стараюсь не думать о том, что ждёт меня дома. Но в мыслях то и дело всплывают образы пьяного отца и мамы, скрывающей свои слёзы. Поэтому я смеюсь, пытаясь полностью сконцентрировать своё внимание на Грейс, и вроде бы даже получается, но внезапно она останавливается и прекращает корчить рожицы, смотря куда-то вдаль. — Что?.. — я не успеваю задать вопрос, как она уже на него отвечает: — За тобой пришли, — она указывает вперёд, и я вглядываюсь туда. Сердце на секунду замирает, а затем бьётся быстрее. Ноги сами собой начинают идти, ускоряются и вот я уже бегу. Неловко на ходу бросаю через плечо «увидимся» подруге и с улыбкой, появившейся на лице само собой, попадаю в крепкие объятия человека, с которым я всегда чувствую себя в полной безопасности. — Хэй, парень! Ты меня чуть с ног не сбил. Она смеётся, и я легко смеюсь вместе с ней, чувствуя, как длинные золотистые локоны прячут моё искренне счастливое лицо. — Привет, Эмма! И тогда я понимаю, что день пройдёт чуть лучше, чем всегда.