Простая история о великой любви

Единственный человек, который всегда говорит мне правду, всегда остаётся на моей стороне, всегда рядом, даже когда уезжает в другой город или другую страну, который заменил мне второго родителя, — Эмма Свон. Она регулярно появляется в моей жизни два раза в месяц с тех пор, как мне исполнилось шесть лет. И всё время она приходит внезапно, никогда нельзя предугадать, в какой день доведётся провести время с Эммой. По крайней мере, лично меня ещё ни разу заранее не оповещали о её приходе. Скорее всего, она всегда предупреждает мою маму, но предпочитает остаться для меня сюрпризом до самого конца. — Ну, рассказывай, как дела, — добрые зелёные глаза встречаются с моими, и я чувствую, как со спины исчезает рюкзак — Эмма забирает его и надевает себе на одно плечо. Лямка немного зажимает длинные светлые волосы, и она их легко поправляет. Я лишь пожимаю плечами: — Как всегда. Что касается мамы, она не против наших с Эммой встреч, во всяком случае мне никогда не приходилось слышать недовольные высказывания на этот счёт. Они вроде как хорошо относятся друг к другу. Ну, по сравнению со взаимоотношениями в моей семье, не ругаются настолько сильно, и мама не плачет рядом с Эммой, а если такое и случается, то совсем не так, как в присутствии отца. Улыбка на лице на мгновение чуть тускнеет из-за моего ответа, но во всём остальном Эмма не подаёт виду. Она хлопает меня по плечу, и мы направляемся в сторону школьной парковки, где среди серых мрачных автомобилей стоит старенький ярко-жёлтый жук. — Как мама? Я молчу до тех пор, пока мы не садимся в машину. Эмма кидает на заднее сидение рядом со мной рюкзак и снова смотрит на меня. Я не отверчусь от ответа в любом случае, просто лучше сказать о маме в более безопасном месте, например, в автомобиле Эммы Свон. — Она вчера опять плакала… — бормочу я, невольно опуская глаза. Будто именно я во всём виноват. — И позавчера… Иногда кажется, что на самом деле виноват только я. Эмма невольно вздыхает и сжимает губы в тонкую полоску. Она ловко пристёгивает меня ремнём безопасности так, словно я беспомощный маленький ребёнок. Возможно, тогда было именно так. Рука легко опускается на мою макушку. Эмма ласково проводит по моим волосам, и я поднимаю на неё доверчивый взгляд. В её глазах видна одна лишь грусть. — Отец? — спрашивает она, и у меня хватает сил только кивнуть. Снова вздох, но после тонкие губы растягиваются в улыбке. Уже не такой весёлой, не такой яркой, но всё такой же доброй и уютной. — Всё будет хорошо, — тихий шёпот, который каждый раз даёт надежду. И я немного улыбаюсь в ответ. Для меня Эмма Свон всегда была и до сих пор является лучиком света в нашей тёмной квартире. Она как Спаситель — добрая, храбрая, всегда придёт на помощь, и даже если не в её силах помочь, она попытается. А самое главное — именно это больше всего волнует десятилетнего мальчика — Эмма не обижает мою маму. Формально она никак не относится к нашей семье, мы далеко не родственники. Они с мамой называют друг друга старыми друзьями. И, чёрт возьми, всем бы иметь такого друга, как Эмма, потому что эта дружба была чем-то выше обычной, повседневной дружбы, с которой люди чаще всего сталкиваются. Слышу характерный щелчок — Эмма тоже пристёгивается и заводит мотор. Машина трогается с места и выезжает с парковки. Когда понимаю, что мы едем в противоположную сторону от дома, я озадаченно смотрю в зеркало заднего вида, где сталкиваюсь взглядом с зелёными глазами. В них вижу хитрую улыбку, которая обычно появляется у Эммы, когда у неё есть план. И этот план мне всегда нравится. Она усмехается и переводит взгляд на дорогу. Ответ на свой немой вопрос я получаю не сразу, только когда с нетерпением начинаю ёрзать на сидении. Ей нравится подогревать моё по-детски наивное любопытство. — Холодает, надо покупать новую куртку, а то кое-кто растёт как на дрожжах. — Мы едем в магазин? — воодушевленно спрашиваю я и ёрзаю только сильнее. — Ага, и заодно купим домой продуктов. Ездить с Эммой в торговый центр — это отдельный праздник. Дети обычно не в восторге от необходимости тащиться за родителями мерить одежду, которая чаще всего нравится именно взрослым, а у тех, кому придётся ходить в этом весь следующий год, даже не спрашивают мнения. Тем более весь процесс скучен и утомителен. Но не с Эммой Свон. Она привила мне любовь к комиксам про супергероев, поэтому каждый раз, покупая одежду, мы обязательно ищем что-нибудь с символикой наших общих любимых героев. Но не всегда поиски заканчиваются успешно, так что приходится идти на компромисс и покупать то, что выглядит более-менее прилично. А потом мы обязательно заглядываем в магазин с комиксами и подолгу стоим у стенда с коллекционными фигурками, споря, какая из них круче. Ну, и конечно, наш поход в торговый центр заканчивается продуктовым магазином, где мы покупаем всё необходимое. На этот раз мы находим тёмно-синюю куртку с символом Железного человека — нашего с Эммой самого любимого супергероя. Конечно же, мы в полном восторге от нашей покупки, тем более, как подмечает Эмма, куртка довольно хорошего качества и должна прослужить долгий срок. Когда мы пересекаем порог дома, я тут же подбегаю к маме, которая, как всегда, если ей не надо находиться в это время на работе, встречает меня в прихожей с тёплой улыбкой. Порывисто обнимаю её и торопливо вытаскиваю из пакета свою обновку, даже не пытаясь скрыть восхищённые детские возгласы: — Смотри, что мы купили! Куртка с символом Железного человека! Эмма сказала, что я в ней как Тони Старк! Несмотря на всё происходящее в моей семье, я всё ещё остаюсь десятилетним ребёнком, у которого, как и у большинства детей в нормальных семьях, есть свои поводы неконтролируемо прыгать от радости. Даже из-за такой мелочи, как небольшой рисунок из комиксов на одежде. — Эмма купила тебе куртку? — только спрашивает мама и её взгляд устремляется на человека сзади меня. — Старая парню уже совсем мала, — Эмма пожимает плечами и улыбается, как-то неловко топчась у двери. Она чуть приподнимает пакеты и говорит: — Мы продукты купили. — Да! — зачем-то подтверждаю я, чем вызываю лёгкую улыбку на губах матери. Она запускает пальцы в мои волосы и взлохмачивает их, прежде чем снова поднять взгляд: — Тогда идём готовить ужин. — Видя мою ещё более радостную улыбку, мама строго добавляет: — А ты садись делать уроки. Конечно же, я делаю разочарованный вид, пока Эмма хихикает, снимая красную куртку. Но я люблю заниматься домашним заданием, сидя на кухне, где суетятся мама и Эмма и периодически помогают мне, что-то объясняют. В такие моменты ощущается уют и комфорт, становится спокойно и не хочется вспоминать об отце, который наверняка вернётся ближе к ночи, если вообще вернётся. Он часто пропадает на день, на два, пару раз исчез даже на месяц. И хочешь ты того или нет — это входит в привычку. Эмма забирает пакеты и идёт вместе с мамой на кухню, и я, снимая свою старую куртку и развязывая шнурки на ботинках, невольно улавливаю их тихий разговор: — Где он? — спрашивает Эмма, наверное, думая, что я её не слышу. — Ушёл… не сказал, куда. Скорее всего с друзьями. — С друзьями, — она горько усмехается, даже не пытаясь скрыть сарказм в голосе. Они замолкают, слышен лишь звук шуршания пакетами, а я уже захожу в свою комнату, чтобы переодеться и достать нужные учебники с тетрадками. После я кладу их на освобождённую для меня часть кухонного стола — на другой мама разложила продукты, чтобы приготовить ужин. И вот, пока они с Эммой по очереди стоят у плиты, я делаю все уроки, а затем мы втроём садимся за стол. Когда с ужином, который сопровождается рассказами, что интересного происходит у меня в школе, и историями с работы Эммы, покончено, я помогаю им убрать со стола и ухожу к себе, чтобы собрать на завтра рюкзак. Понимая, что, кажется, я забыл на кухне тетрадь по математике, мне приходится вернуться туда, где Эмма с мамой уже говорят на тему, которая не предназначена для детских ушей. — Эмма… — слышу тяжёлый вздох мамы и невольно останавливаюсь, прячась так, что меня не видно за дверью. — Не надо. — Что не надо? Говорить правду? Твой сын переживает за тебя, Реджина. — Ему не за чем переживать, у нас всё хорошо. — Всё хорошо, — и снова этот сарказм при повторении фразы мамы. — Твой муж наркоман и алкоголик — всё просто отлично! Слышу приглушённый стук и не могу победить своё любопытство — смотрю в щель, образовавшуюся между дверью и дверным косяком. Сильно сжатый кулак Эммы лежит на столе, она громко выдыхает и закрывает лицо руками. Мама в мой обзор не попадает, но, кажется, она сидит рядом. — Я принесла деньги для вас с Генри, — уже спокойнее говорит Эмма куда-то в ладони. — Умоляю тебя, спрячь их, я не для того зарабатываю, чтобы инвестировать в азартные игры прогнившего мужика. — Эмма, — кажется, маму обидело то, как назвали моего отца. — Купи одежду себе и Генри, продукты, оплати квартиру, в конце концов, — Эмма перебивает её, потому что знает, что та скажет. Она убирает руки с лица и устремляет свой взгляд туда, где, по-видимому, сидит моя мама. — Не лишай хотя бы сына нормальной жизни. — Я делаю всё для него, — слышу, как голос надрывается. Мама плачет. Опять. Но Эмма, в отличие от отца, замечает это, придаёт значение каждому всхлипу, каждой слезинке. Она тут же смягчается и протягивает руку, говоря: — Я знаю. Прости, — и опускает ладонь на руку мамы. Уголки губ чуть приподняты в грустной улыбке. — Я не должна была так с тобой говорить. Её другая рука тянется вперёд, в ту сторону, где сидит мама, но я не вижу, что именно она хочет сделать, поэтому как-то машинально приоткрываю дверь чуть пошире, чтобы не только Эмма попадала в мой обзор. Пальцы стирают с щеки мамы что-то блестящее, и только я успеваю осознать, что это слёзы, как слышу: — Разве мы с мамой не учили тебя, что нельзя подслушивать чужие разговоры? — Эмма усмехается и прячет руки под стол. Её добрый взгляд теперь направлен в мою сторону, и я торопливо прячусь за дверью. — Ладно тебе, парень, мы тебя давно раскусили. Обречённо вздохнув, я захожу на кухню и вижу, что теперь и мама, и Эмма сидят так, будто ничего и не было. — А вы мне не чужие, — бормочу я и опускаю глаза вниз. Становится как-то стыдно, ведь, правда, подслушивать как минимум неприлично. — Конечно же нет! Иди сюда, милый, — ласковый голос будто притягивает меня как магнит. Я послушно иду к маме и сразу попадаю в её объятия. Она невесомо целует меня в лоб, прежде чем спросить: — Ты что-то хотел? Киваю, всё ещё не поднимая глаза: — Я тетрадку забыл. — Эту? — боковым зрением улавливаю движение — Эмма встаёт со своего места и протягивает мне знакомую тетрадь. Но когда я забираю её, не садится обратно. — Ладно, пойду я. Работа ждёт. Мама только кивает, а я, поддавшись детскому разочарованию, грустно произношу: — Ты уже уходишь? — Ага, — она улыбается, будто тем самым старается смягчить свой уход. — Ночью буду ловить очередного провинившегося перед законом, надо успеть сделать ловушку. — Ловушку?! — воодушевленно переспрашиваю я и хватаю Эмму за руку. Она смеётся, и мы втроём идём в прихожую, где она подробнее рассказывает об этой ловушке, пока надевает куртку и поправляет свои длинные волосы. Я слушаю её буквально с открытым ртом, периодически что-то переспрашиваю и восхищённо комментирую. А они с мамой смеются на это, так по-доброму, беспечно. До сих пор в памяти сохранились их смех и то, с какой преданностью и восхищением я смотрел на Эмму. Сколько себя помню, я всегда хотел быть похожим на неё. Быть таким же храбрым, добрым, сильным и надёжным как Эмма Свон. Как та Эмма Свон, которая перед уходом отдаёт маме свёрток с деньгами и крепко обнимает меня — десятилетнего мальчика, ещё не до конца понимающего, почему именно она покупает нам продукты и ходит со мной за новой курткой с Железным человеком. — Береги маму, — совсем тихо произносит Эмма каждый раз на прощание и касается губами моего лба. А после уходит, не говоря, когда придёт снова. Но она возвращается. Всегда возвращается.