Лис

Все тело прошила мерзкая, пугающая дрожь, которая бывает тогда, когда ты внезапно просыпаешься от страшного видения в каком-то полусне. Приходишь в себя, и от ужаса отнимаются ноги и руки, и еще минуту лежишь, не понимая, что произошло. Накахара тряхнул головой, стараясь прогнать это отвратительное онемение, после чего замер и выругался себе под нос от осознания. Он опять едва не заснул за своим рабочим столом прямо в кабинете — настолько хреновым было его состояние сейчас. О том, чтобы наконец-то вернуться домой на машине, не шло и речи: глаза против воли слипались, все тело болело из-за постоянного сидения на одном месте, руки мелко дрожали, раздражая и мешая сосредоточиться на работе. Голова была тяжелой, виски ныли, и бороться с этим ощущением вселенской усталости сил уже не осталось. Ему в целом-то полагался постельный режим с минимум неделей добротного крепкого сна, но… Но эти гребанные проблемы, документы, квитанции, информация о транзакциях и планы поставок легальных и не очень вещей, которые приходилось менять каждые два-три дня из-за поганого вмешательства со стороны — все это вынуждало сражаться не на жизнь, а на смерть с усталостью, апатией и почти что ненавистью в сторону затянувшегося рабочего дня. Долг перед организацией был сильнее человеческой природы, которая требовала еды, кровати и сна, но даже так Накахара сдавал позиции. Он слишком устал за несколько этих выматывающих дней. На экране телефона отображалось время уже в половину первого. Чуя вздохнул и мысленно извинился перед собой будущим, на котором оставались висеть еще целые горы бюрократии, но поток обещаний и заверений прервал стук в дверь. — Войдите! В общем и целом двумя самыми сложными «бумажными» периодами всегда почему-то были конец лета и зима. Если второе понятно — праздники, не самые «летные» условия из-за погодных сложностей и особая напряженность из-за высокой концентрации гражданских в одном месте — то вот с первым… Сложно сказать. Но любое начало осени неизменно означало для Накахары то, что его отправят куда-нибудь на длительный срок, и придется или разгребаться с проблемами, поставками и слишком зарвавшимися для подколодных ублюдков недоброжелателями, которые слишком много о себе думали, или решать какие-то срочные запарные вопросы, или вовсе бегать под очередным фальшивым именем от силовых структур в другой стране… Какого хрена подобный завал случился в середине октября — Чуя понять не мог. — Накахара-сан, прошу прощения за беспокойство, но это — последние на сегодня, — Тачихара выглядел чуть лучше самого Накахары. Его левая рука, которую чудом не оторвал недели две назад эспер с ветряной способностью, подживала; прогнозы медиков были оптимистичными. Но из-за травмы работой юнца старались не нагружать, поэтому он не задолбался столь сильно, как бОльшая часть руководящего состава. Тем временем командир «Черных ящериц» сгрузил на пол картонный ящик с перехваченной от «Токийский волков» документацией и замер в ожидании. — Еще указания какие-то будут? Может, Акутагаве что-то отнести, нет? — Нет. Тачихара, ради бога, пожалуйста, скажи мне, что ты сегодня на машине и никуда не торопишься, — Чуя уперся лбом в руку, которой облокачивался в локте на стол, и мученически застонал. Мичидзу тактично кивнул, соглашаясь: он прекрасно видел, как несчастный член Исполнительного комитета буквально зарастал бумажками и проблемами все больше с каждым часом, так еще и будто из ниоткуда вылезла «Смутная печаль», которую Накахаре-сану пришлось применить всего дня три назад. И сразу же после общего медосмотра и помощи в лечении травм он снова нырнул с головой в работу. Невозможный человек. — Я на машине. Давайте довезу до дома сразу, чтобы вы не напрягались так. Вам помочь собраться? — Нет, хрен с этими бумажками, я вернусь уже завтра-послезавтра и разгребу их все. Лучше… — Накахара устало потер переносицу пальцами. Мыслями он уже давно был дома, в своей теплой широкой кровати с мягким одеялом и… Дазай. Да. Точно. Ему обязательно нужно купить что-нибудь поесть троглодиту, раз он дома не был четвертый день подряд. — Лучше заедь в какой-нибудь приличный супермаркет по дороге, если будет где по пути круглосуточный. Я могу просто отдать тебе список и попросить помочь с покупками? — Конечно, Накахара-сан. Я быстренько отчитаюсь Гин и Хироцу и спущусь на парковку тоже, — Чуя кивнул и принялся запихивать телефон и кошелек в карманы своей рабочей сумки. — Подождете там? Парковался, где обычно. — Да. Спасибо тебе. Очень выручил, — Накахара выдавил из себя искреннюю, но кривоватую улыбку одними уголками губ. Тачихара неловко отмахнулся и ужом юкрнул за дверь. — Да никаких проблем, Накахара-сан! Постараюсь не задерживаться! Надо будет потом обязательно купить мальчишке что-нибудь в благодарность; может, коньяк или хороший нож для коллекции. Потому что Мичидзу выручал невероятно, особенно в такие вот тяжелые напряженные дни, когда от бессилия хотелось повеситься прямо на галстуке на дверной ручке в кабинете. Чуя запахнулся в свое теплое черное пальто, надел шляпу и схватил всю ту же черную сумку для ноутбука, в которой целыми днями таскал все, кроме гаджета: документы, папки, флешки, зарядку для телефона (надо будет купить новую, а то эта разваливается на глазах), сигареты, которые выкуривал пачками, и остальные вещи «по мелочи». Тачихара уже ждал его на парковке: его новенький чистенький гоночный Порш радовал глаз, хотя и близко не стоял рядом с красавицей самого Накахары. — Так что вам нужно в продуктовом? — аккуратно вырулив с подземного паркинга, задал все-таки вопрос Мичидзу и чуть удобнее устроился за рулем. Накахара потер виски. Голова снова начинала болеть. Отвратительно. — Что нужно… Купи персиков. Каких-нибудь посочнее, килограмма… Два, наверное. Ему хватит. И крабов консервированных. Банки три. Не больше. А то обожрется опять… — Ему? — Тачихара боязно, но с толикой любопытства скосил взгляд в сторону начальника — такие откровения казались чем-то совершенно новым в образе вечного трудоголика-одиночки. Чуя, к его удивлению, еле слышно засмеялся. — Питомец мой. Извини, больше рассказать не могу, не до того сейчас, да и… — Чуя не закончил предложение. — И он у вас любит персики и крабов? — заприметив яркую вывеску торгового центра впереди, где, как было известно, располагалось несколько круглосуточных магазинов, Тачихара лихо перестроился на нужную полосу и оставил поворотник гореть, пока они медленно останавливались в колонне на светофоре. — Это что же за избалованная псина у вас там… Или кто такое жрать может? У меня даже идей нет. — Да он псина и есть… — Накахара хмыкнул и прикрыл глаза. — Слушай, еще захвати какой-нибудь полуфабрикат типа котлет или каких-нибудь мясных сосисок из морозилки, мне и самому поесть надо будет, — судя по удивленному молчанию Тачихары, тот явно был под впечатлением от неизвестного «питомца» начальника, которого последний кормил крабами и персиками, а сам обходился замороженными котлетами. — Х-хорошо, как скажете… Скоро буду. К дому Чуи они подъехали, когда время уже перевалило за час ночи. Искренне поблагодарив незаменимого помощника и подчиненного, который еще и отказался брать деньги за продукты, Накахара быстро забежал в подъезд, чтобы не намочить пальто под мерзким холодным дождем (когда он только начался?), чертыхнулся, потому что лифт закрыла у него прямо под носом странного вида невнимательная женщина, и в квартиру ввалился Чуя уже просто заебавшимся сверх меры. Боги, как же он устал… Он тихо, иногда пошатываясь, прошел на кухню, понимая, что аппетит его зверька поуменьшился — тот все еще не доел прошлые персики, которые уже заветрились из-за неправильного хранения — и выложил продукты в холодильник, стараясь поменьше шуршать полиэтиленом. Сердобольный Тачихара купил два пакета риса, какую-то острую популярную заправку для него же, филе морской рыбы — и в итоге получилось, что Мичидзу-кун принес не какой-то странноватый заказ Накахары, а нормальную продуктовую корзину взрослого состоятельного человека. После распаковки покупок — душ, от которого сонного мафиози еще больше разморило (у Чуи не хватило внутренних сил включить холодную воду для бодрости, и он млел под теплыми приятными струями), домашняя одежда, что давно уже надо отнести в стирку вместе с постельным бельем, и, наконец… — Эй, мохнатая задница, спишь уже? — Чуя осторожно нырнул рукой в кокон из двух одеял, в котором покоился его питомец — наружу торчали только уши. Дазай завозился, застонал, несправедливо разбуженный, но недовольства не высказал совершенно. Это был их давний уговор еще с лета: в какое бы время суток Чуя не возвращался, он обязательно докладывался о своем приходе духу. Как сейчас. Причину такого гласного правила они никогда не обсуждали, но это, кажется, и не было им нужно. — Я купил персиков и… Ты чего? — М-м, — тонкие руки с острыми когтями быстро высунулись из-под одеяла и обвили талию мужчины. Дазай выполз из своего укрытия и положил голову на чужие колени, шумно сопя. В такие моменты он меньше всего напоминал человека, уподобляясь дикому животному почти в полной мере. — Ты… Опять курил? Ужасно пахнет… — Нервы. На работе завал, — таким же тихим, осторожным шепотом оправдался Чуя и быстро запустил пальцы в чужую шевелюру. — Знаю… — конечно же нюх кицунэ был острее, чем у человека. И хотя последняя сигарета была в руках у Чуи часа два или даже три назад, справедливости обвинений это не отменяло. Нельзя сказать, что Осаму так уж сильно сопротивлялся чужой привычке, но от запаха табака нос точно воротил. — Ты завтра останешься? М? — После обеда уйду. Но это не точно. — Опять… — Дазай завозился и стек назад к себе, очевидно недовольный и растроенный. Его футон преобразился за последнее время: лис натаскал туда еще подушек, обворовав диван в зале, раздобыл посредством уговоров и шантажа еще одно одеяло, а потом соорудил из этого настоящий мягкий уголок, в котором хранил не только свое хлипкое тельце, но еще и книги, бумажки и всякий другой мусор. Чуя устало усмехнулся, вспоминая, каких трудов ему стоило почистить иногда постель этого засранца. — Поговорим завтра утром? — сонно пробормотал дух, смешно ворочаясь в коконе из подушек и двух одеял. — Я уже устал сидеть один. — Скоро полегчает, должно полегчать, — Накахара врал, потому что пока что утверждать точно не мог совершенно ничего. Но он и сам уже замучился от бесконечной выматывающей работы и непрекращающемся волнении о своем маленьком… Негодяе, который злобно и почти угрожающе царапнул клыками его запястье и наконец-то отпустил Чую, убрав свои руки в постель. — Иди спать. Ты устал. Все завтра, — и снова только уши наружу. — М-м, — Чуя в бесполезном жесте поправил край чужого одеяла, не то пытаясь отвлечься от своих мыслей, не то стараясь извиниться, не то просто выражая свою странную, редко прорывающуюся наружу заботу. Чуя и правда задолбался сверх меры. Все, хватит с него, пора спать, это точно. Мужчина грузно встал, почти упал на кровать и тут же недовольно завозился, понимая, что от головной боли теперь и весь сон ушел в никуда. Лишь спустя час бесплодных попыток и копошения долгожданная темнота обступила его, и… Кошмары. На самом деле, Чуя многого не рассказывал духу — тот отчего-то воспринимал как часть чего-то эфемерного и теплого, что обычные люди звали «семьей» — так вот, он многого не рассказывал о своей работе и о своем реальном состоянии, которое оставляло желать лучшего. Главной проблемой этого «осеннего сезона» оставались негласно «Токийские волки» — дрянная организация, с которой считались во многом только из-за ее столичного местоположения. Глава дела вел плохо, и потому то там, то здесь вспыхивали недовольства и расколы, и никакая жестокая и властная рука одного из главарей-отщепенцев не могла унять этих волнений. В Чибе, на юге Канагавы, здесь, в Йокогаме, а также в паре районов Сайтамы уже напрягались все местные авторитеты, потому что «Волки» втягивали в свои конфликты окрестные территории без разбора. Были жертвы среди гражданских, что даже не старались прикрыть перед правительством; волнения в обществе тоже давали о себе знать. Грязная работа токийских нелегалов бесила, мешала вести дела и продолжать работу, а когда какая-то там группировка этих столичных шавок зарвалась и попыталась выбить себе место под солнцем на территории Портовой мафии — срочно потребовалась помощь Чуи. В зачистке. Понятно, какой. В этот раз простой демонстрации силы хватило, чтобы твари поджали хвосты и убежали назад. Накахара, которого вырубили уже в первые минуты использования способности, провел в лазарете всего полдня после применения «Смутной печали», но его до сих пор крыло. Поэтому липкие, пахнущие кровью, гарью, дымом и смертью сновидения не были чем-то неожиданным. Нет, это не было каким-то постоянным симптомом его бытия, но каждая чистка оканчивалась телесными повреждениями той или иной степени, общим хреновым состоянием и мерзкими кошмарами, которые нужно было просто пережить — как сейчас. В этих снах он видел… Нет, не убитых — они всегда сливались в какую-то нелепую одноликую толпу, особенно если с целями Накахара сталкивался уже после активации «Порчи». Он видел свою способность, сотни ее ужасающих ликов, слышал ее вопящие и орущие голоса, которые нашептывали ужасающие вещи и требовали крови; против воли Чуя наблюдал в кошмарах отвратительные сцены того, во что превращались люди после встречи с его способностью. Это было в разы страшнее, чем воспоминания о простом белом, укоряющем лице невинно убитого; это были тонкие пласты и ошметки человеческой плоти, все еще влажные, мерцающие кровавыми лужами, а подчас и озерами в свете луны или ламп; это были вывернутые наизнанку органы, куски костей, разлетевшиеся на несколько метров вокруг; это была боль во всем теле, жажда крови, которую не получалось контролировать; это был запах, нет, скорее смрад смерти и крови, как свои, так и чужие, и были подкашивающиеся, слабые ноги, сгибающиеся и разгибающиеся велениями голосов в голове. И жжение в левой руке, ужасное, нестерпимое, но такое необходимое: без «браслета смертника» Накахара просто не смог бы прийти в себя. — …у-я! Чуя уставал. Мучился каждый раз и до, и после, и особенно во время использования способности. В нем почти не оставалось ничего человеческого, и это было так ужасно… — …я! Чу… Чуя! Каждый блядский раз, когда эта сила настигает его, хочется умереть. Выдернуть свои органы, вырвать себе глаза, уши, язык, убрать все и вся, остаться ничем, только чтобы эти голоса заткнулись, чтобы его оставили гнить где-нибудь в земле, чтобы эти демоны ушли, чтобы… — Чуя! Ему больно-плохо-страшно-холодно-жарко-отвратительно. Каждый чертов раз. — Чуя! Чуя, просыпайся, давай же! Эй! Э-эй! Давай-давай-давай! Взволнованный шипящий голос вырвал мужчину из объятий его личного проклятия. Он прерывисто вздохнул, чувствуя, как кислород наконец-то начал поступать в затуманенный сновидениями мозг, как ослабили свое давление тиски вокруг бУхающей больной головы и как расправились внутри легкие. В горле сухо, как в мертвой опаленной солнцем пустыне, глазам больно, а руки… Ох, кажется, в них впились когтями. Это неприятно. Но именно эта боль помогла прийти в себя. Чуя хватается за чужую одежду и сжимает, тянет на себя, громко мыча и будто выпрашивая еще одну порцию помощи. Дазай застывает и тут же обхватывает теплыми сухими ладонями его дрожащее запястье. Гладит, трется о него щекой, будто извиняясь за свои действия и причиненный вред, и очень-очень пристально следит за выражением чужого бледного вспотевшего лица. — Пить… — Пить? Да, конечно, сейчас принесу. Пить… — лис резво сползает с кровати и опрометью бросается на кухню. Чуе, уже достаточно пришедшему в себя, смешно. Обычно он справлялся со всеми последствиями сам, без чужой помощи, и подобная забота со стороны кажется сейчас чем-то странным. Непривычным и нелепым. Почти неправильным? Чтобы за ним, за мафиози, который пластом валяется каждый месяц в подобном состоянии иногда даже по несколько дней, ухаживали с таким остервенением? Бред. — Держи. Не торопись, пей аккуратно. Я держу бокал, держу. — Мг-м! — Накахара выдувает весь стакан и валится назад на кровать, которая неприятно пружинит от такого движения. Кружку небрежно отставляют на тумбу и тут же садятся сверху. Дазай явно напуган. Иного объяснения его действиям нет: он снова хватает своими цепкими пальцами его запястье и тихо, боязно гладит их, пока второй рукой шлепает по лбу, словно пытаясь измерить температуру. — Ты чего, чудик? Испугался. — Ты кричал. Очень сильно и громко, пусть и недолго. И… — Осаму сглатывает. Его уши прижимаются к голове, а глаз мечется туда-сюда, нервно и быстро. — По комнате предметы летали, я… Я не знал, что делать, и поэтому… — Извини, — сил Накахары хватает только на то, чтобы осторожно сжать чужую ладошку. Та дрожит сильнее, чем его собственная. — Извини, не хотел, чтобы ты видел. Это нормально. Такое час… — Ничего не нормально! — тут же возмущается дух и буквально растекается по мафиози гневной лужей: кицунэ хватает секунды, чтобы забраться на чужое тело и распушить в страшном негодовании хвосты. Правда, следующие слова звучит более осторожно и испуганно: — Или… Это часто происходит у тебя?.. — Каждый раз после «Смутной печали», — Чуя слышит удивленный хмык, но он слишком устал сейчас, чтобы объяснять. Член Исполнительного комитета только прикрывает глаза и глухо мычит: — Потом расскажу. Иди к себе. Кошмары… Одноразовые. Я… — Я останусь с тобой. — Что? Нет, — Накахаре совершенно не улыбается терпеть под боком кого-то. Он всегда спит один. Всегда. Последний раз, когда ему довелось делить с кем-то постель, был в «Агнцах»: неловкая, жаркая и тесная ночь на футоне с двумя мелкими, но там выбирать не приходилось, если хотелось жить. Есть у Накахары ощущение, что сейчас возможностей отвертеться у него тоже нет, потому что спорить со своенравным упрямым духом — гиблое дело. Чуя знает по себе, насколько он сам уперт и требователен, но Дазай в этом деле обогнал его на добрые несколько десятков пунктов. — Оставь меня в покое и иди спать, больше не будет этой хр… — Я останусь здесь! — дух шипит. — Еще не хватало, чтобы ты… Забей, — кицунэ сердито задирает одеяло, вырывая злобное шипение — холодно, мать вашу! — и притыкается рядом, прямо под боком. — Ты весь горишь. И ничего это не нормально, лежит тут, храбрится! Мозги совсем растерял что ли?! — Успокойся… — Легко тебе говорить, — недовольно, но уже гораздо тише бурчит зараза и медленно укладывает хвосты на Чую. Это… Необычно. Они совсем легкие, но очень, очень теплые и пушистые. Паника, страх и ужасающее чувство полной дезориентации отпускает медленно, но неумолимо, и Накахара осторожно шевелится, перекатываясь на бок. Дух обвивает его тонкой рукой, меняя положение своих подросших хвостов на более удобное. С ними гораздо теплее, чем обычно, несмотря на то, что одеяло все-таки толстое и добротное. — Полегчало? Как себя чувствуешь? — шепчут где-то за спиной спустя минут пять-шесть. — М-м, — нет, после таких кошмаров Чуя редко бывает в норме. Но сейчас ему действительно лучше. — Может, уйдешь к себе? — Нет, — хватка на талии крепнет. — Спи. Завтра утром все обсудим, а пока отдыхай. — Хорошо… А сколько времени? — слышится неприязненный вздох духа. — Четыре утра почти. Спи, умоляю тебя, ты и так весь жизнью прибитый, хватит болтать уже… — Накахара вздрагивает, будто бы пытаясь засмеяться, но сил нет. Он лежит без движения несколько минут, после чего резко проваливается в глубокий сон безо всяких сновидений и приходит в себя уже ближе к десяти утра — по крайней мере, такая цифра горит на часах. Дазай все еще лежит рядом, когда он аккуратно поворачивает голову и открывает глаза. Лицо Осаму напряженное, сосредоточенное, а еще он бездумно водит короткими острыми когтями по его телу и молча смотрит, ничего больше не делая. Смотрит с таким беспокойством по взгляде, что Чуе почти неловко. По большей части из-за того, что вновь подросший Дазай теперь напоминает высокого первоклашку. Он ему, Накахаре, как раз по бедро, даже чуть выше, уже почти по талию. И это… Ужасно, потому что из-за пристального укоряющего взгляда создается ощущение, будто нерадивого папашку-алкаша отчитывает вчерашний детсадовец, хотя сам Чуя, если честно, себя отцом ни капли не ощущает. Скорее, в голове вертится мысль о блудном сыне… Или о самой несчастной жертве, павшей от рук Огай-доно, потому что именно босс спихнул месяца четыре назад Чуе этого говнюка. И ни разу не спросил еще, кстати, как там дела у его лисенка из шкафа. Странно, конечно, но… — Проснулся? — Осаму выдыхает и убирает руку. Присаживается рядом и как-то неловко трясет головой. Этот жест настолько усталый, что Накахара допускает очевидную мысль: видимо, лис ночью не спал совсем. — Ты точно идешь на работу? Может, останешься здесь? — Нет. Идти надо. Там… Проблемы, — Дазай что-то бурчит себе под нос и тычет когтями в чужое бедро. Ай! А вот это уже неприятно! — Проблемы, проблемы… Твоя главная проблема — это ты сам! — недовольно фырчит дух и затихает. А потом… — Я… Приготовил еду. Она не очень хорошая, потому что мне… Все еще сложно дотягиваться до плиты, но… Может, ты поешь? Пожалуйста. Если ты откажешься, я вывалю это тебе в кровать и буду наблюдать за тем, как ты вынимаешь из волос куски риса. Чуя чувствует, как его сердце пропускает удар. Это так… Неожиданно и приятно со стороны вредной мохнатой задницы, что Накахара не сдерживается и со смехом обхватывает испуганно пискнувшего духа за бока, начиная их щекотать и теребить. Осаму вырывается, кричит, бьет ладонью по голове, но это — очевидная игра, а не настоящие серьезные попытки отпихнуть мафиози. Если хотел бы прогнать или навредить — целился бы когтищами в глаз, а не ладошками в макушку. Накахара понимает, что, пожалуй, остаться дома было бы хорошей идеей: стоять немного сложно, голова кружится. И вместе с тем перед глазами маячит целая гора отчетов, которые нужно зализать, подправить, чтобы отдать боссу, правительственным псинам, другим организациям в той же Сайтаме, с которой поддерживать хорошие отношения пока что главный приоритет. Чуе… Не в первой пахать как ломовая лошадь, тем более в таком подвешенном состоянии, и он виновато смотрит на Осаму, который все прекрасно понимает. Понимает, но принимает с трудом. — Через два дня выходные. Если ты не проведешь хотя бы субботу со мной, я обижусь как последняя скотина и не пущу тебя в квартиру вообще, — сердито выплевывает дух и уходит на кухню, громко хлопая дверью. Чуя, склонившийся над раковиной для умывания, громко фырчит и разбрызгивает воду. — Последняя скотина тут только ты. И вообще, квартира моя, поэтому особо не выпендривайся, если не хочешь оказаться на улице! Дазай что-то обиженно тявкает с кухни, и Накахара тихо смеется, вытирая лицо насухо мягким полотенцем. Он, конечно, хочет как-то поддеть мелкого, но понимает, что тот прав: отдых эсперу сейчас необходим. Тем более что скоро, как вскользь обмолвился босс, может ждать новая стычка с токийскими шавками, и кто знает, может, его на новое использование «Смутной печали» дернут, а это будет уже не так приятно и не так безопасно, как сидеть днями напролет в офисе и подписывать-переписывать-расписывать тонны бесполезных бумажек. Дух расстарался. Хотя еда остыла, но симпатичная рисовая конструкция с омлетом, посыпанная сверху какой-то приправой, и не совсем аккуратно вырезанная из помидора фигурка кролика почти умиляют. Чуя ест с аппетитом и еле сдерживает улыбку, потому что видит, с каким вниманием кицунэ следит за его выражением лица. Волнуется? Похоже, что да. Ну что за прелестное нежное создание, еще бы рот поменьше открывало — цены бы ему не было. — Это вкусно, — Накахара с серьезным лицом кладет палочки, складывает руки под подбородком и вполне себе успешно делает вид, что не замечает хитрой улыбки Осаму, сидящего напротив. — И… Стой. А ты почему тоже это ешь? Что, крабы уже не устраивают ваше Жопно-королевское величество? — Я всеяден, — просто и без запинки отвечает дух и сползает со стула. Теперь ему даже не надо карабкаться наверх, чтобы залезть на сиденье — достаточно просто прыгнуть спиной назад и устроить поудобнее задницу. — И ты эти несколько месяцев третировал меня и отказывался от всей моей жратвы, заставляя покупать тебе крабов и персики, чтобы я узнал в конце концов, что ты всеяден? — Осаму довольно мычит в ответ, и Чуя, не сдержавшись, хватает гравитацией палочку и тычет ей в чужой зад. — Скотина. — От скотины слышу, — недовольно потирает подбитое бедро кицунэ и поджимает губы. Хотя их любимую шутку в стиле «кто обзывается, тот сам так называется» оба определенно оценили. — И вообще, мне нужна новая одежда. — Да вижу… — Накахара вздыхает. Ему действительно сложно принять то, что эта мохнатая тварь продолжает расти как ненормальный геномодифицированный овощ с кучей добавок. Красная футболка, которую Осаму отжал себе в конце лета, все еще ему велика, и лишь иногда сменяется темно-серой кофтой такого же размера. Но ноги голые, ткань от любого неосторожного движения задирается почти до неприличной длины, разрез для хвостов растянут хуже некуда, так еще и своими когтищами лис разодрал одежду в нескольких местах. Чуя думает, что купить какую-нибудь детскую футболку и шорты будет нормальным решением. Но это подождет. — Хорошо. Тогда мы просто сходим по магазинам, когда я вернусь. — «Мы»? — удивленно ахает дух откуда-то из коридора. — Да ладно. — Хотя нет, твои уши и хвосты… — Я их могу спрятать, — и словно в подтверждение своих слов хитрая задница появляется в поле зрения Чуи вообще без всех привычных атрибутов. — Так лучше? Накахара чувствует, что его где-то знатно и очень сильно наебывают, потому что удивительные способности духа возникают из ниоткуда только в самые нужные моменты. Оказывается, эта тварь и готовить умеет, и в человека превращается, и жрет все подряд, и… — Знал бы ты, как сильно я тебя хочу вышвырнуть на улицу, — тяжко вздыхает Чуя и отпивает еще немного чая. Который заварил дух. Он, кстати, давит лыбу во все свои мелкие острые зубки и сваливает копошиться в спальне. Накахара собирается на работу, как и обещал, и уходит в обед. Дазай провожает его скептическим недовольным взглядом, прося не умереть и не забывать поесть. Чуя не удерживается от колкого комментария в духе: «Мне казалось, я заводил себе зверушку, а не сварливую женушку для педофила», на что его со смехом и воплями выпинывают из квартиры и просят никогда сюда не возвращаться. Мафиози громко обещает принести побольше персиков, улыбается, а потом встречается взглядом с удивленной соседкой. Та… Под впечатлением. И не самым хорошим, как можно догадаться. — У вас дома гости? — вежливо спрашивает она, хотя Чуя чувствует, что ее голос почти дрожит от напряжения. Неудачную шутку про жену и неадекватные сексуальные пристрастия она точно слышала. Неловко получилось. — Да, племянник сестры, — вежливо отвечает он и утыкается в телефон, игнорируя вытянувшееся в панике лицо женщины, у которой от ужаса едва не случается сердечный приступ. Хироцу сухо, четко и по существу расписывает все задачи «Черных ящериц» на сегодня в общем чате, и мысленно член Исполнительного комитета желает коллегам удачи: им предстоит отбивать склады с оружием в порту с часу на час, а это дело весьма неблагородное. Шаг влево, удар вправо — и все взлетит на воздух. Может, стоило уйти в юридический, чтобы вести тихую спокойную жизнь адвоката и за деньги отбивать у закона богатеньких преступников? А что, неплохая идея. Куда более жизнеспособная, чем перестрелки, взрывы, смерть и личное кладбище на несколько сотен уже человек. В офисе гомон и всеобщее возбуждение. Чуя краем уха улавливает суть разговоров и понимает, что нервозность как-то связана с новым неадекватным поступком их токийских «коллег», куда сильнее последних новостей его интересуют чертовы документы, в которые с минуту на минуту предстоит зарыться буквально с головой. Через сутки работы, короткий сон прямо на рабочем месте и пять чашек кофе, прикрытых сверху десятком сигарет, Чуя валится в кресло без сил. Он обещает себе купить что-нибудь в подарок еще и Хигучи, которая отложила все свои дела и пришла ему на помощь, Мичидзу, который снова обещает его докинуть до дома (и как этот сопляк остается в добром самочувствии целыми днями? Магия, не иначе), а заодно Акутагаве, который как раз-таки приносил ему и своей помощнице кофе, впрочем, попутно закидывая в кабинет начальника еще несколько пачек с делами. В целом, они справились. Можно даже сказать, что они справились блестяще. Со стороны закона к ним и их действиям не придраться, чистка «Ящериц» прошла на высоте, почти без жертв и без ожидаемых потерь в плане хранившегося на складе оружия, все основные направления условной «внешней» политики прикрыты официальными постановлениями и распланированы на месяц вперед, и вот уже Огай осторожно, но неуклонно тянет свои цепкие руки к «Токийским волкам», где снова случился раскол. Портовая мафия поддержит самого удобного для себя кандидата и склонит на свою сторону все близлежащие районы, контролируемые другими нелегалами, и в целом кризис можно будет считать преодоленным. Правда, до окончательной победы еще далеко, но Мори почти никогда не ошибается в своих действиях, это проверено временем и собственными шкурами и потому его подчиненные могут позволить себе такую вольность, как сесть и расслабиться, позабыв на мгновение обо всей это невыносимой хрени. — Будешь персик? — Накахара правда не знал, когда этот мелкий засранец успел положить в его портфель персики. Больше суток без нормальной еды и отдыха ощущаются просто ужасно, желудок, окончательно свернувшийся в узел, уже даже не подает признаков жизни, но сочные и чуть запотевшие в полиэтилене фрукты кажутся чем-то, что приходится очень кстати. Хигучи распускает волосы и трясет головой, отказываясь, а потом, подумав, с благодарностью принимает угощение. — Любите фрукты? — Да нет… Мне их просто положили в портфель, грех не съесть, — Ичиё-тян удивленно хлопает глазами. Чуя прикусывает язык. Ее можно понять: почти ни у кого из высших членов Мафии нет семьи. Вообще. Исключение, пожалуй, составляют Огай с его Элис (так как способность мужчины живет иногда своей собственной бурной жизнью), да пара членов Исполнительного комитета. Но у одного жена с детьми заграницей под круглосуточным присмотром, а сын второго ошивается где-то у них в Мафии, курируемый Акутагавой и самой Хигучи. Да и все, в целом. И потому фраза «мне их положили» звучит как самое очевидное признание в том, что теперь у Чуи кто-то есть. — Вкусные… — девушка устало улыбается и откидывается на спинку кресла, которое сама же сюда и привезла для работы. — Вы завтра придете? — Что у нас завтра? Пятница? А знаешь, наверное, не приду. Схожу к Огаю и попрошу отгул на день, — каким бы трудоголиком не был Чуя, чувство вины перед его питомцем неприятно путает мысли в голове. Тем более что Накахара действительно хочет провести с ним хотя бы денек. Или даже чуть больше, если так подумать — впереди ведь выходные. Можно будет убраться, найти ему нормальную одежду, разобраться в домашнем сраче и выйти на прогулку, например, почему бы и нет… — Ч-что? Отгул? — Хигучи еле удерживается от панического крика. Она в Мафии чуть больше четырех лет, и за все эти года ей ни разу не довелось услышать из уст Чуи что-то вроде «отгул», «отдохнуть» или чего-то подобного. Девушка сжимается и думает, что у их босса точно кто-то появился, и этот человек, видимо, обладает просто уникальными силами убеждения и манипулирования. Но вопрос — кто это? Любимая? Ребенок? Или… Или, может, любимый? Ни одна женщина не выдержит его характера! Ух, это что же получается… — Мгм… — флегматично мычит Чуя, не замечая метаний коллеги. — Накахара-сан, идете? — Мичидзу заглядывает в дверь. Без привычной пропахшей сигаретами и дымом куртки, в строгом пиджаке и брюках он смотрится почти нелепо. Но делать парню было особо нечего — переговоры с представителями из Сайтамы пришлось вести именно ему, а потому соблюдение дресс-кода обязало Тачихару вырядиться не пойми во что. — Сейчас. Подождешь несколько минут? Зайду к боссу. — Да, конечно. Хигучи, вы как? — А, я нет! Я довезу Акутагаву-сана до дома, сама! — девушка за секунд десять собирается и вылетает пулей из чужого кабинета. Мужчины дружно усмехаются, даже не пряча кривоватых улыбок. Кто бы что ни говорил, а место таким светлым и совсем немного нелепым чувствам вроде безбашенной влюбленности найдется даже у них в Мафии, среди всего этого бесконечного мрака, грязи и бесчисленных человеческих пороков. — Хорошо! Ну… Я тогда жду на парковке, Накахара-сан. — Спасибо. Огай не возражает, одобряя небольшой отдых своему подчиненному почти без промедлений. Просит только отправить пару давних отчетов, которые нужны ему для какого-то дела, на личную почту, и отпускает восвояси. На часах всего десять вечера, и это определенно успех — так рано вернуться домой кажется поводом для настоящего праздника. Тачихара вежливо спрашивает, не нужно ли снова заехать за персиками и крабами для «зверька», получает отрицательное мотание головой в ответ, проглатывает праздный интерес и сразу едет к нужному жилому комплексу. Чуя заходит в квартиру как можно тише и тихо хмыкает себе под нос: чувство, будто муженек приходит поздней ночью с пьянки. Сравнение веселит, а вот неожиданное открытие ничуть: мафиози статуей замирает в дверях своей спальни, когда видит, что наглая лиса залезла в его кровать. Мохнатый буквально свил себе гнездо из одеяла, заткнул все вокруг подушками и задрых. Накахара испытывает совершенно справедливое и ненормально дикое желание оттаскать наглеца за его хвосты. Нет бы на своем футоне спать! Ничего себе размахнулся! — Эй, а ну-ка кыш с кровати моей! — недовольно шипит Накахара и все-таки дергает за кончик хвоста. Дазай мычит, одеяло шевелится, вздымается, а потом оттуда из какого-то непонятного угла резво выныривает мелкий негодник. Он осоловело хлопает глазами пару секунд, осознает происходящее, после чего резко кидается на чужую шею. — Ты вернулся! — С кровати кыш, — Осаму что-то недовольно бурчит, но слушается. Хотя взгляд у него будет похуже, чем у побитой собаки. Дазай кое-как расправляет одеяло до более-менее приличного состояния, греет еду (Чуя еле может дышать от смеха, когда видит, как эта гордая независимая задница в раскоряку карабкается на спинку стула и тем самым дотягивается до микроволновки, стоящей на довольно высокой полке), а потом раздраженным фырчанием критикует откровенно изнеможённый вид мафиози. Несколько раз за ужин. — Ну долго ты еще так смотреть будешь? — недовольно бурчит Чуя, когда чувство вины из-за чужого вызывающего взгляда становится уже просто невыносимым. — Давай ты лучше просто отдохнешь завтра дома, а? — Дазай забирает его пустую тарелку и кое-как закидывает посуду в раковину. — На тебе лица нет уже пару недель точно. Поэтому никуда мы завтра не идем. И послезавтра тоже. Пока ты не отоспишься — даже не думай куда-то дернуться, я тебя намертво, черт возьми, простынями к кровати привяжу, — дух выглядит действительно грозно. Его глаза стали узкими опасными щелочками, уши прижаты к голове, а хвосты топорщатся, словно шипы у какого-нибудь дикобраза. — А одежда тебе? — Что-нибудь придумаем! — непреклонно заявляет дух, и Чую осеняет: онлайн-магазины еще никто не отменял. Накахара смакует эту мысль пару долгих минут, после чего приходит к выводу, что такой вариант действительно самый лучший. Он устал, и нет никакого желания завтра таскаться по торгушникам, ходить по детским отделам с кицунэ за ручку и слушать сопливо-восхищенные вздохи консультанток и мамашек вокруг. А еще ему просто жизненно необходимо отпустить весь этот завал на работе хотя бы на пару часов. — Хорошо, давай сделаем, как ты предлагаешь, — Дазай удивленно… Мяукает? Наверное. Но звук был до нелепого милый и странный. Чуя фырчит, пока кицунэ слегка краснеет и специально отворачивается. — Телефоном… — зевок прерывает речь медленно встающего мафиози. — Пользоваться умеешь? — Ну… — Я уже понял, что ты наш мир знаешь, как свои пять пальцев, поэтому… — спустя почти четыре с лишним месяца присутствия духа здесь не осознать что-то подобное было бы странностью. — Так умеешь или надо объяснить? — Дазай пожимает плечами и признается: — Я видел, как люди ими постоянно пользуются, но сам не лез. Не было необходимости. — Хорошо, — Накахара кивает и стаскивает футболку, заменяя ее на толстую теплую толстовку. Ему невыносимо хочется отогреться в тепле мягкой одежды и одеяла, а потом так кстати вспоминаются мягкие пушистые хвостики его питомца… А что, это идея. Тем более малой заслужил что-то вроде награды за свои старания и помощь. Грех не почесать ему его отростки. — Принесешь гребень из ванной? Он на второй полке сверху. — Гребень? — Осаму, конечно, идет за указанным предметом, но по нему видно, что он в сильном недоумении. Чуя же, окончательно разворошив криво убранную постель, устраивается в изголовье кровати и открывает популярные онлайн-магазины с одеждой. Дазай, вернувшийся из ванны, с интересом наблюдает за его действиями. — И как этим всем пользоваться? Слишком быстро мелькает, не успеваю разобраться. — Да на самом деле несложно, — Чуя рывком притягивает духа ближе к себе и с небольшим трудом усаживает тушку возмущенного лиса между своих ног. А потом объясняет немного путано, с беззлобными тычками и постоянными просьбами придержать едкие комментарии при себе, куда, как и зачем тыкать, чтобы отыскать что-то подходящее. Дазай осваивается ожидаемо быстро, и спустя всего десять минут он уже сидит, неприятно клацая когтями по экрану телефона с бешеной скоростью, а Накахара медленно водит гребнем туда-сюда по его хвостам. Сжимает, оттягивает один мохнатый отросток и выбирает из пушистой кучи другой, который нравится ему чуть больше, а потом видит в полутьме комнаты — глаза уже привыкли — что у оснований вся эта бравада меха покрывается бурыми пятнами. — М? Ты чего замер? — тихо осведомляется Дазай и прерывисто выдыхает, когда основание его хвостов нежно почесывают пальцами. Чуя хмыкает. И дураку понятно, что лису очень приятны касания там, и не взять себе на заметку эту особенность кажется глупостью. — У тебя хвосты темнеют. Это нормально? — он возвращается к кончикам и проводит гребнем по всей длине, как делал до этого. Невероятно приятное и расслабляющее чувство, когда ты медленно пропускаешь мягкую воздушную шерсть между пальцев и зарываешься ими вглубь меха. Аргх. Хоть вечно так сиди. — А? А, да. У меня настоящий цвет не белый, а бурый, поэтому все в порядке. Я вообще не думал, что ты еще хоть раз будешь меня вычесывать, от тебя никакой заботы не дождешься… Ай-ай-ай, не тяни так сильно, Чуя, тварь! — А ты не выпендривайся, тварь, — прохладно парирует Накахара и все-таки отпускает кончик, за который слегка оттаскал этого лиса, пусть и не так сильно, как хотелось бы. Карий глаз недовольно смотрит на него, а потом хвосты вдруг начинают двигаться сами собой, и один из них кокетливо тычется мафиози в шею. Тот кривится от щекотки. — Перестань елозить. Эй, хватит, я сказал! — Как скажешь, Чуя, — Дазай усмехается и бессовестно откидывается ему на грудь. — Я выбрал. М? Купишь? Или что-то не подходит? — О боже, у тебя, оказывается, есть вкус в одежде. Ну… Хорошо, я закажу, завтра-послезавтра все придет, — Осаму довольно потягивается и переворачивается на бок, устраиваясь в коконе из чужого тела и своих хвостов еще удобнее. Чуя, забив на какие-то здравые кусочки своего разума, которые орут ему, что духа надо прогнать взашей с кровати, запускает руки и гребень в чужие волосы. Дазай тихо ахает и жмурится, но не отстраняется — только хвосты начинают мелко трепыхаться. Это выглядит смешно. И совсем немного мило. — А когда тебя вообще вот так вот чешут или расчесывают, это приятно? — Ты даже не представляешь, насколько, — хмыкает Дазай и окончательно обмякает. Он почти растекается по чужому телу и затихает; его сил хватает только на то, чтобы пробормотать еле слышно в самом конце, когда Чуя уже убирает гребень: — П-пожалуйста, не выгоняй с кровати на футон, я хоть один раз посплю здесь… — Второй, — сурово, но беззлобно фыркает Накахара. И не выгоняет. Ему самому, если честно признаться, приятна тяжесть теплого тела, мягкость этих вездесущих хвостов, которые теряют привычную белизну, и отправлять мерзкого вредного духа восвояси нет никакого желания. Тем более сегодня у него внеплановый выходной, который хочется провести так, как душе угодно, верно? А его гнилая душонка требует наличия этой вшивой задницы рядом. Чуя спихивает духа с себя на подушку, ложится рядом и уже тянется за одеялом, на котором они оба лежат, как вдруг его укрывают сверху пушистой бравадой отростков. Они коротковатые для того, чтобы закрывать мафиози полностью, ноги остаются торчать голыми, но их тепла достаточно. — Не нужно одеяла, — тихо-тихо шепчет дух и тычется лицом в чужую грудь. Но руки не распускает — держит их перед собой. — Я сам тебя согрею. — Звучит как извращение или плохой подкат, — кривится Накахара, по большей части из-за того, что произнесенные слова действительно какие-то неловкие. Но сон сильнее его предубеждений и размышлений, а потому Чуя прикрывает глаза и для удобства кладет руку на чужие узкие плечи. — Спокойной ночи… Ответа не следует. Ее слышно урча — оказывается, он умеет так делать? — кицунэ уже спит.