Лис

О да, конечно! Конечно же, все люди на Земле ждут с замиранием сердца новогодних праздников. Эта праздничная атмосфера, подарки, семейный или дружеский круг, отдых без оглядки, еда, любимые фильмы и теплый плед… Хотя… Ладно, далеко не все впадают в этот неудержимый экстаз при упоминании праздника. По крайней мере, Чуя с его кислым погребальным лицом мало походил на того, кто выглядел радостным и взбудораженным в преддверии скорых выходных. Честно говоря, новогодняя суета стояла для Накахары в ТОП-3 «Самые раздражающие вещи в мире». Пусть и на третьем месте. Такой чести Новый год удостоился сразу после тупорылых баранов на дорогах и проблем на работе — последние вмещали в себя растяжимое понятие «бесит все и сразу». Он, Чуя, откровенно психовал каждый декабрь, стоило только снежно-приторному событию замаячить на горизонте. Причин для такого отношения было множество: в «Агнцах» это являлось и самым радостным, и самым непростым временем для ребят, потому что последние деньги и съестные запасы уходили на скудный стол, на нелепые и трепетные подарки друг другу, и помнится, что все чинно-мирно закрывали при этом глаза на десятки кашляющих, сопящих и иногда уже умирающих подростков и детей, которые прекрасно понимали, что они — обуза для остальных. В Мафии же новогодняя суета казалась чем-то непонятным, чужеродным и иногда идиотским, особенно в самом начале. Они — убийцы, преступники, красная тряпка для быка закона, у каждого статей больше, чем параграфов в учебнике всемирной истории, а тем временем перед лифтами на первом этаже совершенно невинно стоит елочка высотой два метра, и все здание увешано изнутри мотибанами, талисманами, а в суровых рабочих чатах половина коллектива хватается кадомацу, которые они поставили перед домами или где-то на пороге квартиры. Это вообще не вязалось в сознании шестнадцатилетнего дерганного подростка с жестокостью и хладнокровностью, с которыми Портовая мафия вела свои дела, а потому… Сейчас же, в более-менее взрослой жизни, его бесило абсолютно все. От и до. Люди, которые сновали туда-сюда в бесполезных поисках и чаяниях, которые вечно куда-то торопились торопились, заполоняли и без того узенькие улицы в Йокогаме; машины, которые создавали многочасовые пробки на дорогах и заставляли Накахару нервно отбивать ритм прилипчивой песенки из рекламы новой лапши пальцами на руле; магазины, которые утопали в деньгах, товарах и все тех же людях — эти гребанные очереди на кассе сводили его с ума; общая одержимость праздниками, постоянное приведение всего и вся к новогодней тематике по поводу и без; и гребанный снег, от которого приходилось чистить иногда автомобиль, если вдруг не дай боже Чуя оставлял его где-то на улице на долгие часы… Но очереди в супермаркетах — это отдельный вид пыток! Который, блять, должен быть запрещен законом, не иначе!

Что-нибудь нужно к столу?

Крабы

А кроме твоих сраных крабов Ты вообще знаешь, как выглядит нормальная человеческая еда? Если ты сейчас напишешь «персики», я вышвырну тебя из дома.

…ананасы?

Зачем

Они сочетаются с крабами

Избавь меня от подробностей своих ужасных вкусовых предпочтений, умоляю…

Чуя выключил телефон и с кривой улыбкой пропустил вперед пожилую женщину, которая несла в руках одинокий пакет зеленых яблок. Накахара сам стоял с полной корзиной и двумя пачками жратвы в другой руке и очень-очень хотел поскорее уехать домой, но… Ладно. Ладно, у этой дамы все равно только два гребанных яблока. Три. Четыре. Ладно. Ничего страшного, если Чуя разыграет адекватное социальное поведение. Ах да. Еще в этой развеселой новогодней суете Накахару невероятно вымораживало то, что работу, конечно же, никто не отменял. Поэтому до смены года оставалось всего шесть часов, а Чуя только-только выполз из главного офиса, пряча под пальто окровавленную разодранную рубашку, а все в той же сумке для ноутбука — документы государственной важности, что он «вежливо позаимствовал» у жалкого мелкого чиновника, подумавшего о себе слишком много. Которого, кстати, найдут в грузовых складах порта дай бог к весне. За четыре часа до «часа икс» злой, как тысяча чертей, Накахара полз со всеми этими ненормально тяжелыми пакетами на свой двадцать седьмой этаж, и слава богу, что делал он это в лифте. Гравитация, конечно, помогала, но от нервов и дребезжащего недовольства контроль над способностью заметно ослаб: когда по лестнице покатились консервы с крабами, случайно выпавшие из пакета и отчего-то не подхваченные перед падением, Чуя плюнул и положился на сугубо физическую силу. И пожалел. — У тебя такое лицо, будто ты находишься в шаге от убийства… А, — Дазай, увидев испорченную и испоганенную рубашку под классическим черным пальто, сначала замер, а затем бессовестно заржал. Чуя кинул в него, не глядя, мятой банкой с радостной крабовой этикеткой и молча ушел в ванную. — Тебе принести свежую одежду? — Сам возьму! — А чего в домофон не позвонил, кстати? Я бы помог с пакетами! — Чуя только злобно рыкнул, чем вызвал новую порцию коварного хихиканья. И, если совсем честно, крайне напомнил при этом задолбавшегося дворового пса. — Что готовить-то будем? Традиционную еду? Или что-то из вашего… Э-э… Фаст… Короче, той неперевариваемой хрени с кучей масла, которую ты купил позавчера и… — Блять, просто оставь меня в покое хотя бы на час, ты, ушлепок! Дай выдохнуть! — Дазай и бровью не повел на такое ярое проявление агрессии в свой адрес. Только вытащил из шкафа более-менее нормальный комплект домашней одежды и, открыв дверь и игнорируя возмущенные вопли (там все равно шторка, чего орешь-то? Было бы, на что смотреть), кинул майку с шортами и нижним бельем на стиральную машину и вышел. — Все, свободен! За одежду… Спасибо, — недовольно булькнули из-за двери и завозились в воде, если судить по смешному звуку активного бултыхания. — Ты только это, тогда потом не жалуйся, что еда тебе не по вкусу! — чересчур радостно пропел Осаму уже с кухни, игнорируя возмущенный окрик из ванной. Мурлыкая что-то непонятное и до боли знакомое себе под нос, он принялся разбирать пакеты. Временами дух недовольно цокал и морщился. — Ты посмотри на эту тварь! Помял только мои консервы, а все остальное целехонькое… Тц, и как с ним вообще жить можно? Никакого уважения к чужим вкусам. И Дазай, несмотря на свои громкие слова, все еще жил здесь, под чужим теплым боком. Уже… Полгода как. Даже черт не разберет этих духов с их заскоками… Чуя же устало, с болезненным шипением из-за ран и порезов, отмокал в ванне, неловко смывая с себя следы случившегося, и думал. Обо всем и сразу. Мысли бились в голове, словно опарыши в банке рыбака, потому что все рассуждения были странными, неприятными и слишком… Сложными. Чуя думал о том, что проблемы на работе никуда не ушли, и вот эта короткая «новогодняя» передышка на праздниках — не более чем поблажка судьбы. Токийская шпана снова найдет себе проблем на задницу, как только получит малейший шанс для этого, заставит все местные авторитеты замереть в напряженном ожидании, добавляя поводов для охоты на себя. Чуя вспомнил и о том, что у них в Мафии так некстати случился казус с Детективным агентством: Акутагава после одной из драк с Тигром (и откуда в этом щуплом хлипком мальчишке столько силы?) угодил в больницу, лишился годовой премии и оказался ограничен обоими боссами во всех встречах с мелким пацаненком из «добрячков». Восстановлению повелитель Расёмона подлежал, но этот Новый год он проводил в компании сердобольной Хигучи и пары дежурных в лазарете, что говорило само за себя. Как итог — все, все операции, требовавшие применения грубой силы и возни с новобранцами, свалились на него, Накахару, и в куда меньшей мере — на Хироцу. Чуя медленно вытащил руки из воды, рассмотрел нелепые сморщенные узоры на кончиках и понял, что ладони дрожат. Еле-еле, но неприятно и заметно, и это явно последствия длительных переработок, применения «Порчи» — а ее из «волшебного кармашка» Накахара доставал уже дважды в декабре — а заодно… Черт возьми, а когда вообще Чуя был у врача на обычным обследовании в последний раз? Он хотя бы примерно в курсе, насколько все плохо с его измученным организмом? Может, намекнуть боссу или завалиться куда-нибудь в спонсируемые Мафией клиники, выбить себе прием без очереди… В дверь раздался стук. Накахара вздрогнул. — Извини, что отвлекаю, — если дух начинал свою речь с нормальных человеческих слов — к нему стоило прислушаться. — Но дома кончился соевый соус. Вообще. Сходить за ним? — Да все магазины уже закрыты, мне кажется, — мученически выдохнул Накахара и прикрыл глаза. Соус… А он все мялся на кассе и не мог вспомнить, что уже вторую неделю пытался найти на магазинных полках. Из-за этой нервотрепки на дорогах и бабки с яблоками про соус он и думать забыл… — Без него никак? — Еще как, просто предупреждаю. Соли я и так положу, может… Ладно, не утони там, красавец, мне тебя еще кормить надо. Чуя подавил ребяческое желание толкнуть дверь, окатить лиса водой и захлопнуть ее снова. Чтобы не выделывался. Потому что слишком уж много себе эта мохнатая жопа позволяет, вам не кажется? Мысли снова сами собой вернулись к Осаму, и Чуя только вздохнул, пытаясь проанализировать последние изменения духа. Лежит такой, будто молодая мамочка, и перебирает фотографии любимого сынишки, который только вчера пачкал штанишки в садике, а сегодня уже отпрашивается на ночевку к девушке. Надо отметить, что характер мальца изменился. Пусть и не в лучшую сторону. Голос стал чуть ниже, глубже, более приятным слуху; сам лис снова вымахал, и Накахара, которому пришлось провести ноябрь сначала в Шанхае, а потом в Сайтаме, мягко говоря, выпал из реальности минуты на три, когда дверь ему открыл не сладенький пушистый комочек, а худой недовольный… Подросток, что ли. Что уже доставал ему до подбродка. Когда… Ну когда эта тварь успевает так расти?! Накахара все еще не знал ответа, но беситься без веских причин ему это ничуть не мешало. Ах да, характер. За который Дазая хотелось перманентно придушить каждый полторы минуты. Если раньше Осаму отдаленно напоминал урчащего вредного кота, признающего не хозяина, а его умение вкусно подать корм, то теперь этот лис все больше походил на взрослого, вполне себе осознанного звереныша с очень умными глазами и дурной привычки дразнить всех вокруг. Они все так же ругались, громко и с надрывом, все так же кидали друг в друга при каждом удобном случае вещи, одежду и даже книги и постоянно пререкались на пустом месте, но Дазай в такие моменты напоминал человека больше, чем некоторые люди: Чуя, знакомый почти со всеми пороками необъятного мира двуногих, прекрасно знал, о чем говорил. Осаму напоминал ему не то друга, не то младшего брата, не то вредного соседа по общаге, а иногда казался всем и сразу. Казался тем, к кому Чуя действительно хотел вернуться. Правда, временами дух начинал вести себя до странного необычно, немало напрягая и без того нервного Накахару. Он отчаянно и будто с каким-то выжидающим блеском в глазу ластился к мафиози, намеренно подставлялся под прикосновения, если выпадала такая возможность, писал несколько раз в день, если знал, что Чуя где-то далеко или опять задерживается в офисе, все больше ныл о его здоровье, о сигаретах (которые Накахара изредка курил дома сейчас в особо загруженные дни), о важности сна, которым сам же иногда брезговал в угоду чтению или просмотру сериалов. И это… Заставляло теряться в недоумении. Потому что Накахара, едва ли привыкший к заботе, неловко смущался каждый раз, когда осознавал, что все эти нелепые объятия, тайком подложенные в портфель свертки или пакеты с едой, попытки подсунуть на почесушки хвосты и набившие оскомину шутки, которые будто держали мафиози в тонусе — все это было заботой. Ненавязчивой, прячущейся между строк и от того еще более приятной. Нет, Дазай еще с того памятного утра, когда ему пришлось открыть рот и позвать Накахару по имени, а не пропищать свое вечное «Ки», перестал быть для мафиози питомцем. Это однозначно. Но сотни вопросов оставались без ответа, и Накахара возвращался к ним раз за разом, даже если этого не хотел. Что забыл здесь Осаму и почему всегда так ловко съезжает с неприятной для себя темы? Почему именно Чуя был выбран в качестве «няньки» для кицунэ, если у Мори есть несколько тысяч сотрудников по всему земному шару, и отдать строптивого духа можно было кому-нибудь другому? Зачем, в конце концов, сам Накахара позволял весь этот цирк, если он ему был не нужен с самого начала? Или… Да нет. На самом деле нужен. Другого такого извращенного спокойствия и уюта, приправленных остротой от вечных ссор и чужой непредсказуемости, Чуя не смог бы ощутить больше нигде. И это… Подкупало. В какой-то мере Накахара уже даже не думал о том, что его дома ждал лис. Нет. В его квартире до поздней ночи не спал и готовился встречать хозяина именно Осаму Дазай. — Ты не боишься уснуть тут, красавчик? — ой блять, а эти неловкие отвратительные клички с двусмысленными намеками? Их все, кроме постыдного «красавчика», Чуя лично забраковал прицельным метанием кружек и книг в чужую морду, внутренне негодуя и отчаянно пытаясь не призвать на помощь гравитацию и не заехать тесаком противному духу по единственному целому глазу. — Вода уже остыла. Долго будешь еще валяться? — Сгинь, — Чуя лениво просипел это и откашлялся. В горячей ванне его разморило настолько, что мысли свернулись в комок из непонятного дерьма, а сам он задремал. Осознавать это было неловко, потому что он даже не услышал, как Осаму вошел. — Что я непонятного сейчас сказал? — Да не волнуйся ты так, руки я не распускаю, смотреть на твое тщедушное тело смертника тоже не собираюсь, — Чуя плеснул в Осаму для проформы водой. Тот шикнул, недовольно хватаясь за намоченное ухо, но не ушел. — Можно вымою тебе волосы? Типа… Пожалуйста. — Зачем? — Накахара распахнул глаза. Дух… Отвел взгляд и пожал плечами, и этот его жест выглядел довольно нервным. Это выглядело почти смешно. — Захотелось? Может, хочу тебе сделать новогодний подарок. — Своими руками? — Дазай в ответ только затрепетал всеми своими хвостами, прекрасно понимая, что ему уже разрешили. — В ванну не пущу. Слишком вымахал, чтобы мы вместе в пузырьках плескались, — фыркнул Чуя и прикрыл глаза. Дазай улыбнулся (Накахара даже не знал, как он это почувствовал с закрытыми-то зенками, но слащаво-клыкастая улыбка точно имела место быть) и потянулся за шампунем, после чего припер свою любимую табуретку, на которую теперь ему даже не нужно было вставать, чтобы дотянуться до микроволновки или раковины, и принялся за дело. Чуя взревел. — Боги, после того, как я выползу из душа, мы обязательно отрежем тебе твои сраные когти. Ай! Дазай! Ак-куратно! Твою ж мать! — Я сирота, ничего не мать… Все-все, не ори, не буду больше. И ты не рыпайся. Как будто я сам выбирал, какими должны быть эти отростки, — но, несмотря на проявленное недовольство, дальше Осаму действительно действовал аккуратнее. Чуя почти перестал ощущать неприятное покалывание и царапание у себя в волосах, наслаждаясь процессом и легкими, запутанными движениями у себя в шевелюре. — Я закончил, — пробормотали сверху спустя непонятный промежуток времени. — Ножницы нести? — Дазай явно смирился с тем, что его собираются обстричь, и Накахара, уже выползающий из ванны, мстительно кивнул. — Волосы обрезать не хочешь? — Осаму отрицательно помотал головой и вышел из комнаты — маникюрный набор хранился где-то в спальне. И Чуя был готов поклясться своей любимой шляпой от любимого итальянского мастера — лис специально замедлился уже при закрывании двери и бросил жадный, насмешливо-вызывающий взгляд на Накахару, который вытирал волосы и думать забыл о том, что нужно прикрыться. В следующий момент Осаму взвыл, потому что все та же многострадальная баночка шампуня, управляемая гравитацией, метко прилетела ему в основание хвостов, ударила прям по жопе. На кухне вкусно пахло мясом и свежими паровыми булочками. Для Накахары, не особо любившего готовку, но умеющего делать что-то съедобное, стало открытием то, как ловко и быстро Осаму обращался с продуктами. Нельзя сказать, что блюда кицунэ тянули на пять мишленовских звезд и походили на амброзию, достойную богов, но тем не менее, гарниры, десерты и мясные изделия частенько оказывались довольно сносными и немного необычными. И почти всегда — сугубо традиционными. Какие-то новомодные штучки вроде пиццы или бутербродов дух даже не порывался делать, откровенно брезгуя и выражая свое негодование при каждом удобном случае. Впрочем, уплетать пиццу позавчера ему это не мешало. — Вкусно? — напряженно задергались хвосты, выдавая хозяина с головой. Накахара в этом не признавался, но на меховые отростки он смотрел чаще, чем на чужое лицо — они были честнее своего хозяина раза в три. — М-мг. Чуть-чуть пересолил, но это терпимо, — Чуя отправил в рот еще одну булочку с мясом и поперхнулся смехом на следующей фразе: — Какой ужас, сейчас меня обвинят или во внезапной юношеской влюбленности, или в том, что я отравил несчастного человека избытком соли… — нет, это не было смешно. Ничуть. Вот совсем. Но Накахара смеялся, давился угощением и тыкался лбом в руку, которую ставил согнутой в локте на стол для опоры, потому что то, с каким драматизмом и отчаянием тянул это лис… — И в кого же ты мог влюбиться? В банку крабов? — Ну не в тебя же! — всплеснул руками дух; хвосты встали торчком. Злится. И немного напряжен. Чуя хитро улыбнулся и перевел взгляд на чужое лицо. — В тебе из преимуществ только деньги и милое лицо во сне, во всем остальном ты просто ужасен! — И это говорит мне домохозяйка, которая может понравиться только заядлому любителю фурри? — Дазай покраснел; иногда, конечно, были проблемы с тем, что дух не всегда понимал шутки или отсылки из-за недостаточных знаний о мире, но эти вопросы решались очень быстро. Поэтому сейчас Накахара тянулся за мясным рулетиком и наслаждался свекольным цветом чужого лица. — Как будто бы я не могу найти против этого убожества аргументы… — тихо пробормотал дух и недовольно тряхнул неловко заколотыми прядями волос. Чуя хмыкнул, вспоминая, что эти дешевые черненькие украшения он нагло украл на какой-то миссии на рынке. — Кстати, Чуя, ты не хочешь завтра сходить в храм? — Храм? — Накахара удивленно отставил кружку в сторону и призадумался. Вопрос застал его врасплох. — Ну… Почему бы и нет? В прошлый раз он был в храме два года назад с Озаки — какой-то фестиваль или религиозный праздник, сейчас уже и не вспомнить. В данный момент же его любимая наставница и бесценная коллега отмечала свой самый лучший новый год во Франции, куда целенаправленно таскалась при любом удобном случае, и в целом да, почему бы и не сходить куда-нибудь без особого повода? Точнее, съездить. — Ты хочешь в какой-то конкретный храм? — М-м. Да. Чокодзи. Он почти рядом с Кавасаки. Ты не против? — Накахара, если честно, не собирался сегодня пить, несмотря на всю праздничную лояльную атмосферу вокруг, поэтому только кивнул. Обстоятельства складывались удачно — с вождением проблем не будет. — Правда? О! О-о-о! — Хватит так верещать, от тебя голова болит. — А знаешь, что еще от меня может болеть? — дух очень откровенно изогнулся и вызвал недавно убранные хвосты назад, кокетливо и томно глядя мафиози в глаза. Тот закусил губу, пытаясь не засмеяться: неуемная мохнатая задница напоминала павлина. Буквально. Чуе в моменты таких двусмысленных провокационных намеков стоило больших усилий не ответить что-нибудь в таком же неадекватном духе или не послать несчастного в пешее… Хотя стойте. — Знаешь… — Чуя тоже попытался изогнуться и поиграть бровями, но это выглядело настолько неловко, что теперь не засмеяться старались оба. — С твоими когтищами будет болеть все, что угодно еще до полноценного действа, Осаму, — дух, уловивший бессовестный намек, бессильно зарычал. Его хвосты нервно взметнулись, и под звонкий смех Чуи одна из забытых тарелок покатилась по полу, случайно сбитая недовольно трепещущим меховым отростком. Оставшиеся пару часов до Нового года они или разбирали какие-то завалы в шкафу Накахары, или стригли в четыре неловких руки Дазаю его когти, так как столь неприятную процедуру решено было оставить на время после ужина. Дух шипел, поджимал уши и всячески ругался, переходя на какие-то совершенно непонятные Чуе диалекты, а потом с недовольным лицом разглядывал свои ладошки и ступни, ставшие «нифига неизящными без моих отростков, с ними было лучше». Эти занятия даже близко не стояли рядом с адекватными предпраздничными действиями, но Накахара, пытающийся аккуратно полить перекисью исцарапанные руки, не чувствовал себя обделенным или недовольным. Скорее, наоборот — эта ненормальность в мелочах делала его чуточку радостнее, как и пристыженный, виноватый взгляд Осаму, который то и дело глазел исподлобья на его покалеченные ладони. Лишь незадолго до сокровенных двенадцати часов они, закутавшись в теплые куртки, выползли на балкон, и Чуя затянулся сигаретой под недовольное ворчание Дазая. Осаму поверх пуховки обернулся своими же хвостами, и Накахара, который зябко двигал чуть подмерзшими пальцами, лениво думал, как бы подоткнуться в этот веер и не уронить своего достоинства. Они закусили теми самыми крабами из поврежденной банки, вскрытую Дазаем одним ловким движением (не одним — без когтей было не то), пригубили горячего чая и замерли, когда прогремел первый фейерверк. С одной стороны, Накахара не жил в пяти минутах от штаба Мафии и ездил до офиса на автомобиле по всем прилагающимся утренним пробкам, а с другой — эту квартиру он долго и методично выбирал себе сам, и сейчас, глядя на разноцветные всполохи салютов в небе, думал, что это решение было правильным. Осаму осторожно привалился к его плечу; по спине еле ощутимо заскользили хвосты. Чуя довольно зажмурился, будто малый ребенок, и фыркнул, когда у него из чашки ловко пригубили чаю — каждый заварил себе свой напиток. — Ты мог просто попросить, и я бы сразу так сделал, — прошептал Осаму и словил болезненный тычок в бок. Чуя немного смутился. Он-то не думал, что его желания были такими очевидными. — Пей свой чай и не возникай. — И тебя с новым годом, красавчик. — М-м-м, — Накахара благодарно замычал, когда ему в рот ткнули кусочком краба. — И тебя, шерстяной вредитель. Лишь поздним солнечным утром они вдвоем выползли из дома и двинулись на парковку. Накахара так и не избавился от дурной привычки ставить машину на улице (знал, что его место ни одна псина в этом районе не займет), поэтому теперь недовольно фырчал и счищал легкий снежный налет щеткой. Дазай ошивался рядом. Тонкий, чуть сгорбленный, худощавый и облаченный в юкату, на которую развел Чую еще в конце ноября как на компенсацию за три недели глухого одиночества в квартире. Несмотря на все просьбы и угрозы мафиози, сверху дух ничего так и не надел, отмахиваясь тем, что в машине согреется, а на улице обернется в хвосты. На резонное замечание «На улице с хвостами ходить нельзя» Осаму только пожал плечами и отхватил подзатыльник. Крепкий такой — до сих пор дух хватался за затылок, когда от резкого поворота головы ее простреливало болью. Храм, к которому они приехали по навигатору, был не самым большим, да и новым назвать его язык не поворачивался. Типичные статуи духов, высокая каменная пагода, больше напоминающая стрелу — нижнее ее основание не достигало и метра. Рядом — ни души, потому что все еще отсыпались или праздновали, и только они вдвоем, исколесив пустынные дороги утренней Йокогамы, стояли на тротуаре перед святилищем и молчали. — А почему именно это место? — Чуя подтянул шарф повыше. Не то чтобы зима выдалась такая уж холодная, но после теплого салона автомобильного приятного на улице было мало. — Под храмом есть небольшая пещера, — внезапно начал говорить Дазай после долгой паузы, и Чуя вздрогнул, потому что до этого был погружен в свои мысли, немного смущенный продолжительной тишиной. — Длинная такая, и внутри нее одним рядом тянутся статуи Будды. Захоронения. Если не ошибаюсь, есть как старые, так и совсем новые, датированные еще прошлым столетием. — Ты был внутри этой пещеры? — Дазай вяло улыбнулся. — Да. Даже больше скажу. Хоронил там друга, — Чуя замер и неловко, исподлобья взглянул на задумчивого и странно спокойного духа. — Помнишь я обещал рассказать, почему я так быстро расту все эти полгода? — Да? — Дазай осторожно прошел вперед, приблизился к самым дверям и с каким-то удовлетворением оглядел потрепанные старые украшения на здании. Сейчас, после этих слов Осаму, Чуя понял, что это святилище гораздо старше, чем он думал. Отчего такие мысли пришли в его голову, он не мог толком объяснить, но в их верности он не сомневался. — Каждые сто лет, когда у нас, у кицунэ, вырастает еще один новый хвост, мы платимся за этот «скачок» в развитии своими силами. Телом, если можно так выразиться, — Чуя внезапно ощутил себя… Ребенком. Несмышленым, маленьким мальчишкой, который неизвестно что забыл рядом с дряхлым старым мудрецом, познавшего жизнь. Каждые сто лет… Сколько же ему сейчас? Растерянность и легкая паника только усилились. — Это развитие не такое, как у вас, другое совершенно. Наша магия становится сильнее, чувства обостряются, приходят новые знания о мире, которые появляются в голове иногда как какой-то взрыв мудрости, но самое главное — на целый год мы превращаемся практически в обычных людей. Точнее, когда мы вырастаем из состояния ничего не умеющего мелкого духа, которым я был при нашей первой встрече… Да. Дальше мы совсем как люди. Не считая хвостов, — так как на улице, кроме них, никого видно не было, Дазай без опаски распустил хвост и дернул появившимися ушами. — Почему так происходит? — Дазай замолчал, а Чуя, немало огорошенный такой внезапной информацией, подошел ближе. И внимательно вгляделся в духа. И снова — никаких сомнений в верности его слов не было. — Если честно, я не могу тебе сказать, — глаз духа был темным, как бездонный мрачный колодец, и Накахара почувствовал странный холодок в затылке из-за непонятного даже ему чувства опасности. Впрочем, Осаму почти сразу же отвел взгляд. — Просто… Так у всех. Вообще у всех, кого я когда-либо знал. Этот бесконечный и крайне опасный год дух обязан провести в безопасности, вдали как от людей, так и от сородичей, если он хочет жить. — И именно поэтому тебя отдали в мои человеческие лапы? И ты никогда не боялся, что я в порыве сильной любви ко всему живому сверну тебе шею? — Дазай улыбнулся. Чуть более живо и искреннее, чем несколько минут назад, и у мафиози немного отлегло от сердца. Не такого разговора он ожидал в первый день нового года. Да и… Всего этого он тоже не ожидал. — С тобой рядом я точно в порядке, у тебя на меня рука поднимается только для новой порции лещей, — усмехнулся лис и ласково тронул веточку стоящего рядом с храмом дерева. Рыхлой рассыпчатой пылью иней слетел с нее и закружился в воздухе. — На самом деле, я выбрал жизнь среди людей не просто так. Ты знал, что духов в Японии почти не осталось? Да-да, по сравнению с теми, какие полчища темных тварей наводняли острова раньше, сейчас мы все выглядим как какая-то колония личинок, не больше. Среди нас есть те, что все еще прячутся по укромным уголкам Японии, предпочитают отдаленные безлюдные места и никак не пересекаются с эсперами. А некоторые наоборот, вливаются в вашу странную сумбурную жизнь и находят себе место где-нибудь среди мегаполисов или небольших городков. Это опаснее, но в какой-то степени лучше, нежели пустая однообразная жизнь вплоть до смерти от потери сил. Чуя вздохнул. И тут же подумал, что уже подмерз здесь стоять, поэтому вытащил из кармана теплые зимние перчатки. Осаму, все еще щеголяющий в пусть и плотной, но юкате, заставлял кривится одним своим видом. Холодно же! Впрочем, такие откровения о мире духов вызывали странное возбуждение. Чуя не прям интересовался фольклором и легендами, но даже так внутри него разгорался живейший интерес к теме разговора. — Ты все время говоришь о силах… Если верить россказням о вас, это что-то вроде магии. Правильно? — Ну… В какой-то степени да, — закивал Осаму. — И у тебя, получаются, тоже есть такие силы? — Да, — легко признался Дазай. А потом немного кровожадно улыбнулся каким-то своим мыслям, потряхивая головой. Его отросшие волосы чуть вились из-за снега, упавшего с дерева, уже успевшего растаять и превратиться в маленькие водяные бусинки в прядях. — Меня называли демоном неполноценного пламени. Смешное название, да? — Импотенция? — Чуя не удержался. — Нет, атрофирование мозговых клеток, — Дазай, несмотря на узкие одеяния, сумел дотянуться до чужой голени и легонько пнуть ее. Накахара приподнял бровь в саркастичном изумлении. Осаму правда надеялся на то, что ему не прилетит обратка? — На самом деле название довольно говорящее, — как ни в чем не бывало продолжал кицунэ, игнорируя то, что Чуя у него под носом бессовестно пошел собирать с клумбы хлипенький грязноватый снег. — Мой огонь никак не вредит врагам, не сжигает их заживо и не замораживает. Да-да, у нас и такие чудовища раньше были. Все вокруг объято пламенем, а холод стоит настолько лютый, что больно даже дышать, — Накахара не стал задавать вопросов, так как сосредоточенно лепил из земли и снега что-то, что должно было быть снежком. Пока выходило не очень. На самом деле, Чуя хотел уже минуты как три назад попросить вернуться в машину, но любопытство пересиливало. — Я выжигаю саму суть чужой силы, полностью лишаю врага его магии, оставляя его самого нетронутым, а после нападаю, и… — Поэтому «неполноценное»? То есть вред, но не совсем вредный? Сложно объяснить как-то… — Угу. Ты прав. Пламя сжигает, но не до конца. Поэтому «неполноценное». Они помолчали. Дазай прерывисто вздохнул и закончил странный, тяжелый рассказ неожиданным признанием: — Я в самом начале говорил про друга. Когда-то… Не особо давно, по нашим меркам, конечно же, здесь вместо района Йокогамы была крохотная деревушка. И этот храм оставался единственным пристанищем на многие такие же небольшие поселения вокруг. Одасаку и я охраняли и его, и эти территории. А потом… Один из нас, точно таких же духов лисы, оказался предателем. Сейчас это все уже забытая история, но Ода Нобунага, — на знакомом имени Чуя удивленно вскинул брови. — Человек, который пытался объединить Японию, много сил прикладывал для того, чтобы вместе с неугодными человеками истребить еще и духов. У него получалось. Отлично, надо сказать. — Твоего друга тоже убили? — Хуже, — Дазай опустил голову и вздохнул. А потом шлепнул со всей дури по очередной ветке, и снег посыпался сверху нескончаемым водопадом. — Идем к машине? Ты замерз. — Нет, я… — Идем, идем. Я все равно дорасскажу, раз уж начал, — Осаму криво улыбнулся. — Твоему задницу отмораживать я не собираюсь. Так вот… Одасаку, да. Одасаку любил людей, как никто. Такой странный дух. Очень многое делал для жителей, даже пытался спорить с местными мелкими божествами, которые иногда обижались на людишек ни за что и всячески пытались им насолить. И когда подчиненные сёгуна Нобунага пришли сюда, многие погибли, силясь защитить храмы и свои дома, — Чуя щелкнул ремнем безопасности. Дазай, пыхтя из-за натуги и неловких движений — он почему-то никогда не мог попасть в фиксатор с первого раза — пристегивался тоже, продолжая с небольшими паузами: — Одасаку пытался спасти знакомых ему детей, что в одночасье остались без родителей, но не успел. Я не успел тоже. Он пытался спасти детей, я хотел спасти его, — молчание. — Я пришел уже тогда, когда люди Нобунаги… Поджигали здесь все. Тело Одасаку в том числе. — И ты убил их всех? — Чуя предположил это, не задумываясь. И не удивился, когда Дазай спокойно кивнул. Почему-то такой исход казался самым ожидаемым и правильным: Накахара не сомневался, что когтями Осаму раньше вскрывал не консервные банки, а вспарывал горло врагов и пробивал им грудные клетки. На секунду Чуя попытался представить это в своей голове. Выглядело. Сносно. — Угу. Потом откопал тело Одасаку в общей куче, похоронил его, и… Кстати, знаешь, что было самым нелепым? Кажется, один из убитых в бою людишек, который выступал на стороне Нобунаги, оказался важным чиновником. Тело Оды я оставил где-то в саду храма, где смог кое-как раскопать сожженную твердую землю, а вот могильный камень ему поставил в пещере, сам не знаю, почему. Это казалось тогда таким правильным. И есть у меня подозрение, что этот камень потом отдали именно убитому гаду, а позже и вовсе заменили простой кусок породы на статую именно в его честь. Иронично, потому что выжившие духи рассказали потом, что именно чиновник нанес Одасаку последний удар. Так глупо… Накахара усмехнулся. И правда как-то нелепо получалось. — И сколько же тебе тогда лет сейчас? — Дазай повел плечами. Его губы скривились в насмешке. — Я думал, ты уже догадался по количеству хвостов. В следующем году будет девятьсот один год, — Чуя поперхнулся. — По меркам наших духов я не только старикан с мозгами ребенка, так еще и якшаюсь с людьми, самый настоящий позор своему племени. Они оба замерли и тихо прыснули себе под нос, и какое-то тяжелое облако прошлого медленно отступило. Чуя сам не знал, откуда в нем взялось такое ровное мирное спокойствие. Хотя в целом он сейчас понял, что все это время рядом с ним жило существо, для которого он как трехдневный младенец во всех смыслах (кроме пользования техникой, пожалуй), особых последствий это не сказать, что имело. Потому что стоит ли удивляться чему-то такому тогда, когда в их мире почти всем заправляют эсперы, в его дома полгода «выращивался» настоящий дух из легенд и детских страшилок, а сам он и вовсе порождение какого-то создания? Кстати, об этом… — Я… — Дазай оторвал взгляд от окна и посмотрел на мафиози. Тот откашлялся. — Я, на самом деле, тоже не совсем человек. Но это пока не столь важно. Меня интересует другое… Эспер. Я ведь им являюсь. Эта сила не вступает в конфликты с миром духов? — Ничуть. Потому что эсперы — прямое его порождение. — Что? — Чуя слишком резко вжал педаль тормоза в пол, и его красавица заскрипела, чуть вихляя на дороге. Взвизгнули тормоза. — О, черт… — Знаешь же, что пары из духа и человека не были редкостью? Нет? Не знаешь… — Ну… — Чуя прокашлялся. Еще раз. Главное, чтобы он себе у этого Чокодзи жопу в край не отморозил, а то два дня выходных провести и потом сразу угодить на больничный — ну нет, спасибо, такого не надо. — Сейчас об этом в целом никто не знает, я думаю. — Тоже верно, — недовольно фыркнул Осаму. Такое отношение к его миру будто бы смертельно обидело кицунэ. — Но вообще да, такие браки или… Кхм, просто снош… Отношения не были редкостью. Если рождались дети — а они рождались, и гораздо чаще, чем думают люди — то в них в одинаковой мере сочетались силы человека и духа. Правда, они не всегда находили выход. — Ты хочешь сказать, что эсперы появились только из-за того, что когда-то давно в Древней Японии тебе подобные трахали несчастных селянок? — В общем и целом да. — Отстой… Не такую правду о себе я хотел услышать, — Дазай весело зафырчал. — На самом деле, все гораздо сложнее, потому что потребовалось время, чтобы эти силы нормально прижились за несколько поколений и начали выражаться не в бесконтрольных и жестоко наказуемых всплесках энергии, а в осознанном проявлении силы. Правда, сейчас все эти смешения настолько глубоки, что почти в каждом человеке течет кровь духа. Мне кажется, «чистых» уже не осталось. — А… — «А я?», хотелось спросить Накахаре, «А кто тогда я?». Но он так и не решился сделать что-то столь откровенное. Ему отчего-то совсем не хотелось рассказывать о своем прошлом, своей «искусственной» природе и своем внутреннем демоне, который вполне мог оказаться реальным героем каких-нибудь историй мира духов. Тем не менее, заявленная Дазаем версия звучала… Логично. Вполне себе. Только вот взгляд у этого маль… И мальцом не назовешь теперь, ну что за засада! Только взгляд у Дазая был слишком сочувствующим. Как будто он прекрасно все понимал, но молчал так же, как и Накахара. Который, кстати, сделал себе пометку поговорить-таки с боссом. Уже дома, после небольшой прогулки в каком-то малолюдном парке и парочки вкусных сладостей с небольшой ярмарки там же, Дазай и Чуя уселись на кухне под дурацкий плейлист с новогодними треками и наелись до отвала всего того, что наготовил накануне лис (одно из блюд было слишком острым, и оба глотали слезы и литрами пили воду). А потом, особо не согласовывая действия, просто завалились на широкую любимую кровать. За окном к тому времени уже стояла непроницаемая тьма, освещаемая только огням большого незасыпающего города, и лежать в теплых длинных хвостах в свете слабого ночника было настоящим верхом удовольствия. Накахара думал, что еще немного, и он сам заурчит не хуже Дазая, медленно растекающегося в его руках. — Они совсем уже потемнели, — Чуя приподнял одно из меховых одеял, которыми Осаму обложил его со всех сторон, и с удивлением понял, что цвет шерсти и правда стал почти бурым. Где-то посередине граница между белым и грязным коричневым размывалась, терялась, и выглядело это, честно говоря, странно. Почти неприятно. — А ты… Линяешь? — М… Можно и так сказать, — Дазай действительно впал в ступор после такого вопроса. — Хотя нет. Я не линаю в том смысле, в каком ты мог подумать. Шерсть у меня никогда не сыпется, цвет она меняет просто сама по себе. — А хвосты-то тоже выросли… — задумчиво протянул Накахара и еще раз провел гребнем от основания к кончику. Пару десятков или сотен раз. Он не считал. Занятие слишком расслабляло для того, чтобы Чуя еще и мозги в процессе напрягал. — И длинные они будут? Или все, конец? — Вообще да, они еще вырастут… Где-то на сантиметров двадцать длиннее. А я сам буду, кстати, выше тебя примерно на столько же. — Чего? — Чуя замер. Дазай запрокинул подбородок и отвлекся от своего в край расцарапанного и замученного телефона, в котором сидел последние минут десять. Он мерзко, снисходительно улыбался. Накахара крепче стиснул гребень. — Уж не знаю, где твои родители такого коротышку нашли, но смотреть ты на меня будешь точно снизу-вверх. Мой рост был… Где-то сто восемьдесят с хвостиком. Накахара поджал губы. Его самого невероятно бесил и его молодой вид, и необычная внешность, привлекавшая раньше и привлекающая до сих пор слишком много внимания к его персоне, но больше всего, конечно, раздражал рост. Среднестатистический для азиатов, но такой мерзко неловкий и маленький в общей массе людей. По сути, среди своих коллег и знакомых только Хигучи и Кёка были ниже него, тогда как все остальные… Ох, зря, зря ты, Дазай, начал этот разговор. Осаму, которого спустя секунду выпнули с кровати и отправили в свободное падение, мысленно согласился с чужим утверждением. И каким-то дурацким, нелепым образом они пришли в конце концов к драке. Конечно же шуточной, но Дазай размером с великовозрастного ребенка сердито барахтался в чужих сильных руках, пытался хлопнуть хвостами по чужому лицу и ругался на такое неудобное сейчас отсутствие когтей, пока Чуя, занявший прекрасную позицию сверху, бессовестно вдавливал языкастого духа в матрас и легко парировал все его удары. Правда, его это не спасло от собственной… Неуклюжести. Отстой. — Мрхг! — Накахара вскрикнул и прижал руку ко рту; Дазай, который только что умудрился пнуть его пяткой, испуганно замер и подался вперед, растерянно ища повреждения на чужом лице. Чуя готов был выть из-за несправедливости. — Все нормально? — Да я просто… — мужчина убрал ладонь от лица. Тоненькая струйка крови текла по его подбородку, а глаза метали молнии. — Губу… Прокусил. Да еб твою… Дазай засмеялся первым. Точнее, хрюкнул, будто счастливая, нажравшаяся свежих помоев свинья, и упал назад на кровать, радостно задыхаясь в своей внезапной истерии. Чуя попытался его пнуть, стряхнуть назад на пол, но безуспешно: его самого пробирала сильная неуемная дрожь от абсурда этой нелепой ситуации. Правда, смеяться было довольно-таки неприятно: поврежденная губа саднила, кровоточила, но думал об этом Накахара в последнюю очередь. Ему не привыкать, не после пулевых и ножевых в количестве до пятнадцати штук в месяц… Не после «Смутной печали» плакаться из-за боли в губе. Осаму внезапно остановился и как-то неприлично плотно, сильно обхватил руками чужой подбородок и замер, пристально смотря в недоуменно распахнувшиеся синие глаза. — Ос… Эй! — Тш-ш-ш, — такое странное прерывание озаботило еще больше. Чуя нахмурился, но сделать ничего не успел. Лис осторожно приблизился к лицу и… Лизнул ранку на губе. Да-да, именно лизнул, чем вызвал у Накахары просто вопиющую пустоту в голове. И странную, сильную дрожь во всем теле: губу странно, горячо защипало, но это не было неприятно, и Чуя дернулся, пытаясь отстраниться, уйти от прикосновения, но Осаму не пустил, лишь сильнее сжав руки. Он повторил странное смущающее действие еще раз, прежде чем глухо усмехнулся и чуть отодвинулся назад. И улыбнулся. — И что ты только что сделал? — Чуя не собирался превращаться в возмущенную барышню-идиотку, у которой украли первый поцелуйчик с левой щеки (тем более что первым поцелуем этот недопоцелуй не был), но против своей воли прижал руку ко рту и с удивлением понял, что губа больше не кровоточит. Более того, ранка на ней казалась затянувшейся, будто бы появилась на лице дней пять назад, а не только что из-за глупой неаккуратности. — Я требую объяснений. — Заживление. Одна из… Особенностей моей… Кхм, — Накахара понял, что Дазай, видимо, хотел сказать «слюны», но его перекосило от отвращения и так. Он скривился и брезгливо отпихнул хихикнувшего демона ногой, после чего честно попросил: — Избавь меня от подробностей, животное. — А хочешь еще что интересное расскажу? — Дазай развалился на одеяле, вытягивая ноги и распушивая хвосты так, что на ум Чуи мгновенно пришло избитое сравнение все с тем же павлином. — Нет. — Есть не только заживляющая способность, но и… — Дазай, я сказал тебе заткнуться! — …но и некая необычная роль в виде возбудителя, — Накахара растерянно обернулся и тут же об этом пожалел. Дазай вызывающе прошелся по губам языком и закончил совершенно неожиданным: — Поэтому можешь порадоваться, что я не засунул тебе свой язык в рот. А то бы сейчас кто-то ныкался в ванной под холодным душем и… — СКОТИНА! — лис с паническим визгом кувыркнулся с кровати и дал деру, когда неизвестно отчего вспыхнувший и рьяно возмущенный Накахара швырнул в него тяжелую статуэтку, неизвестно что забывшую в аскетичной спальне мафиози. Снаряд ожидаемо промахнулся, и только благодаря невероятному контролю способности дверь в шкаф не оказалась пробита насквозь этим камнем. Чуя вскочил и рванул следом за духом, который уже успел запереться в ванной и верещал оттуда: «Я тебя кормил, поил и укладывал спать, ты не можешь отплатить мне за старания таким жестоким убийством!». Впрочем, справедливого возмездия душа Чуи требовала не из-за возмущения или стыда, и даже не из-за шутки (Накахару самого подмывало пошутить о том, что Дазай может работать в борделе личной шлюшкой для особо старых клиентов, но пришлось сдержаться). Нет, мафиози ломился в ванную, потому что эта тварь его, блять, обслюнявить пыталась! Без предупреждения! Хотя справедливости ради, губа действительно больше не болела. Наверное, больше всего Накахара в этот зимний вечер жалел о том, что ему так и не хватило упорства и терпения выгнать несносного лиса обратно на футон, так как самому не очень хотелось отказываться от теплых уютных хвостов под боком. Такая мелочная идиотская слабость, но Чуя не испытывал по этому поводу угрызений совести — только сильнее перетягивал отростки на себя, стараясь укрыться поплотнее, и с удовольствием вслушивался в болезненное шипение у себя за спиной. Так тебе и надо, падла. — И вы что, зализываете раны в прямом смысле этого слова? — Дазай поморщился. Вопрос явно был ему неприятен. Чую это волновало мало. — И да, и нет. Когда ты в облике животного, не испытываешь такого… Отвращения. Да, извини, мне тоже не улыбается сидеть и целоваться со своей коленкой! — Накахара прыснул, Дазай же сердито ткнул его в бок. — Ты и в животное превращаться умеешь? — Не-а, — со вздохом признался лис. — Вот этому уже реально надо учиться. То есть этот вид магии проявляется или в каком-то осознанном виде, когда ты умеешь превращаться, или под влиянием сильных эмоций. Но обычно такие «случайные» превращения случаются только у совсем юных кицунэ, которые и света-то не видели. — А ты что, не смог научиться? — Да, не смог. Некому было учить. Точнее, Одасаку не год и не два пытался мне помочь, но не получалось. Это, кстати, еще одна причина, по которой я остался в мире людей, а не спрятался в лесу, — Осаму сонно захлопал глазами. — Там бы меня просто разодрали дикие звери, потому что от человека я мало чем отличаюсь. — Как у вас все сложно… Потом вдруг в голове встрепенулась птицей мысль, странная и неожиданная. Кицунэ ведь… Соблазняли людей ради своих целей, если не врали легенды. И жестоко расправлялись с ними, и ели, и убивали из прихоти, и… Как-то неудобно стало лежать в этом веере из хвостов, и Накахара, не сдержавшись, спросил у уже засыпающего духа: — Осаму. — М-м-м? — А вы… Вы действительно, ну, соблазняли людей или… — неловкость проявилась в виде нелепого румянца на щеках. Дазай слабо улыбнулся. — Отрицать не стану. И нет, людей мы не ели, это не наш… Профиль. А вот убить их ради забавы и скормить духам-падальщикам — вполне себе обыкновенная практика. Чуя не ответил. Дазай, вздохнув, продолжил: — Насчет соблазнения… Я этим почти не грешил. Опять же из-за Одасаку. Да, мы, как и люди, да как и духи тоже, в принципе, падки на такие низменные удовольствия, и да, выбирать слабых и беззащитных людишек в этом плане было удобнее. Духи и демоны редко взаимодействуют в подобном плане между собой, если только не преследуют какую-то цель или не ходят в кварталы Красных фонарей. Точнее, ходили. Сейчас так мало кто делает, я думаю. — Одасаку тебе запрещал что ли за юбками бегать? — Дазай мягко, сонно рассмеялся, и Чуя чуть расслабился. Хотя тема для разговора, была, конечно, такая себе. — Еще как. Ты просто не представляешь, как он бушевал, когда я пытался выловить у пруда какую-то девчонку. А потом мне просто стало это не очень нужно что ли. — И тебе действительно нужно было всего лишь поцеловать человека, и… Все? — с легким недоверием в голосе спросил Чуя. Дазай мотнул головой. — Не все. Требуется какое-то время, прежде чем этот «яд» подействует. А так… Да, он работает. Пару раз я все-таки это проверил. — И… — Что, хочешь на себе попробовать? Накахара, на секунду представивший, что Дазай мог бы зайти дальше и все-таки его поцеловать, как полагается, а не просто обсосать губы снаружи, вздрогнул. От всего и сразу: от воспоминаний об острых клыках в чужом бессовестном рту, от неудобств, которые могли бы последовать за таким действием, от неловкости, потому что он сам же к этой теме их и привел. В итоге он немного отодвинулся и нахмурился. Дазай фыркнул. — Ну, нет так нет. — Ты мне язык с корней своими зубищами откусишь. — Я буду аккуратен! — тут же вскинулся дух, мгновенно просыпаясь и подскакивая на кровати. Накахара фыркнул. — Я не собираюсь целоваться со своей собакой, — Дазай только усмехнулся и склонился над ним, удерживая вес всего тела на одной руке. Ух, как соблазнительно-то, особенно если наебнется сейчас вниз, потому что конечность такого напряжения не выдержит. — Но тебе же интересно. — То есть ты не отрицаешь, что ты собака? — То есть ты не отрицаешь, что тебе интересно? Чуя нахмурился и отвел взгляд, сгибая ноги в колене и подтягивая их чуть ближе к себе. Дазай улыбнулся, но его хвосты беспокойно завозились, выдавая возбуждение хозяина с головой. — Если я скажу остановиться, ты эту хрень прекратишь сразу же. — Интересно, как ты скажешь это с закрытым ртом… — Чуя не успел даже вякнуть или выставить руки вперед; Дазай оказался быстрее. «Как будто только этого и ждал», — мелькнула в голове нелепая мысль, которая тут же исчезла, потому что голова Накахары была занята… Кое-чем другим. Осаму целовал очень и очень аккуратно — видимо, с клыками все и правда было очень плохо, раз он осторожничал. Чуя без особых задержек приоткрыл рот, и горячий, скользкий язык тут же скользнул внутрь. Если честно, Накахара спал с женщинами, целовался с ними, но вот именно второго действия не понимал от слова совсем — ему это просто не нравилось. Сейчас было так же: поначалу действия Осаму особо внутри ничего не воспламеняли, заставляли разве что дышать чуть реже и пытаться уйти от прикосновения, но… Но потом Дазай внезапно легонько провел по его щеке, ключицам, груди кончиками пальцев, и Чуя сморщился, дернулся, так как это было щекотно — и вдруг обнаружил себя с закинутыми на чужую шею руками, покорно распахивающим рот и прогибающимся под сильными прикосновениями в районе поясницы. Еще одно движение, отдавшееся волной жара во всей спине — и Накахара вскинулся, оттолкнул кицунэ и замер, ошарашенный и напуганный такой реакцией. Внизу живота приятно-неприятно тянуло. — Понял теперь, как это работает? — Дазай фыркнул и осторожно стер с уголка рта слюну; Чуя громко сглотнул. Убрал руки, позволяя Осаму опуститься рядом на кровать, и ответил — он надеялся только на то, что голос не слишком сильно дрожал: — Ни черта не помню. — Именно. Яд на какое-то время затуманивает сознание, делает тело более податливым и чувствительным, и есть два пути: или человек приходит в себя, но своим желаниям сопротивляться уже не может, или дух дальше кормит его этим… Ты понял, о чем я. Но тогда создается ощущение, что в руках у тебя безвольная кукла. Обычно такие случаи вызывают более тяжелые последствия. — Убожество, — парировал Накахара и вздрогнул. Ему почему-то стало неприятно от того, что он так быстро поддался чужой… Магии, да, лучше называть это магией. Но что он, по сути своей, мог противопоставить такому влиянию? Да ничего. — Ну, кому-то такое нравится. Чуя вдруг обозлился. Он сердито стряхнул с себя часть хвостов — остальные исчезли следом — завернулся кое-как в свой угол одеяла, которое оказалось не так-то просто вытащить из-под их тушек, и затих, странно растерянный и возмущенный. Ему все еще было неприятно, но не потому что Дазай переступил границы, посягнул на его честь или что-то такое. Накахара просто не мог не злиться, потому что его тело все еще томно горячилось под одеялом, и черт — это эффект от действий Осаму или, не дай боже, его собственная похоть? Первое задевало и делало уязвимым. От второго внутри все леденело похлеще, чем в ледниках Антарктиды. — Спокойной ночи, — прошептали над самым ухом, и Накахара, вздрогнув, подавил в себе некрасивое желание впечатать локоть в чужую печень. Тонкая сильная рука обвила его руку и немного — грудь, после чего оба уже не говорили ни слова. Чужую конечность с себя Чуя не стряхивал. К своему ужасному неудовольствию, Накахара не мог не признать, что под одним только одеялом ему почему-то было до неприятного прохладно. Хвостов, которые так и не вернули на место, не хватало от слова совсем. И рот, если честно, хотелось вымыть с мылом только для того, чтобы он перестал ныть, будто выпрашивая новую порцию прикосновений. Отвратительно. Больше никаких споров с этой мохнатой жопой…