Лис

Начать стоило, наверное, с самого главного и отвратительного — их потери были неожиданно большими и пугающими для простой стычки между разными фракциями. Точнее, для того, что начиналось как «простая стычка». Лазареты и даже подконтрольные Мафии и властям больницы не успевали размещать людей — как участников конфликта, так и невинных гражданских — которые поступали на руки к медикам едва ли не пачками. Врачиха из детективов, да-да, та самая яркая самодостаточная женщина, оказалась отстранена от дел из-за переутомления; но зато на ее счету сейчас значились несколько сотен спасенных жизней. Завалы до сих пор разбирали, компенсации подсчитывали, случайных и не очень жертв заносили в длинные списки, которые пополнялись каждый час. Еще никогда центральная Япония не видела столь внезапно вспыхнувшего конфликта, повлекшего за собой настолько ужасающие последствия. Пожалуй, даже «Голова дракона» не имела подобного исхода. И это осознание… Заставляло дрожать от ужаса. Даже такого бывалого мафиози, как Чуя. «Токийские волки» развалились в начале зимы на несколько безвредных столпотворений поменьше; все соседствующие префектуры и организации выдохнули, а власти столицы уже приготовились официально ловить эти жалкие остатки несостоявшейся империи. Только вот ни Мафия, ни государственные шишки, ни другие «сильные мира всего» и рта открыть не успели: всего неделю назад токийские куцые бляди бессовестным образом сдались и полностью подчинились группировке из Сайтамы, которая тут же выкинула еще несколько козырей из рукава. Никакие прежние соглашения и договоры не работали, потому что глава этих уродов, довольно деловой хваткий мужик, дотянулся не только до столичного лакомства в виде разрозненных болванов — помощь ему пришла еще и из Китая, сделавшего свою ставку на мятежников. И эта ставка самым чудовищным образом оправдалась. Итог: подпольные крысы из Сайтамы решили прибрать к рукам все, что было в поле их жадного зрения зажравшегося старика. Еще не догорел теплый мартовский закат, а на границе между пресловутой Сайтамой и мелкими районами вроде Нэримы и Хигасикуруме прогремели взрывы. Несколько жертв, полиция и скорая в панике бросаются на место происшествия, общественность в ужасе, токийские власти мечутся в недоумении и гневе, а мелкие сошки тем временем подрывают пару брошенных ларьков у центрального парка Накано, устраивая новую диверсию. На следующее утро Чуя уже обливался холодным потом, пока на специальном столе работники техотдела то и дело проецировали карту разворачивающихся военных действий. Терроризм международного масштаба вкупе с личными счетами главаря Сайтамы и целыми пачками китайских уродцев, от которых хотелось блевать. И убивать. Желательно голыми руками, чтобы хотя бы так клокочущая внутри злость нашла свой выход. Но если уйти в сторону от политики и вернуться к более насущным вопросам, то в столкновении с Сайтамой огребли абсолютно все. Без исключений. Акутагава, сдерживающий вместе с Хигучи противников и не позволяющий им добраться до стратегически важных складов, оказался в кратковременной коме из-за травмы головы (стоило сказать, что где-то в Мафии завелась крыса, потому что все наводки были слишком точным). Хигучи, к счастью, отделалась синяками и истерикой. Тачихара, оказавшись в безвыходной ситуации, раскрыл все свои карты, явил истинное лицо, призвал на помощь контроль бесчисленного множества железяк — и проиграл, оставшись только с одной кистью рук. Вторую ему лихо отсек в драке еще один повелитель металла, чей контроль был определенно лучше, чем у Мичидзу. Впрочем, Чуя пробил ему ногой грудину секундой позже, так что эти двое явно были в расчете. Детективам тоже досталось. Про врачиху из ВДА уже упоминали, но не только она пострадала при столкновении, что вполне логично. Кёку до сих пор не нашли, мальчик-тигр по сей день помогал на энергии чистого альтруизма и горячих обедов искать спасателям выживших и вытаскивать их из-под обломков зданий, высокий блондин в очках все еще пытался вместе с государственными специалистами нарыть как можно больше информации о нападавших, чтобы было, что предъявить на суде. Всех тех, кого не удалось убить, уже заключили под стражу; тех, кого не удалось убить и не получилось поймать, объявили в международный розыск. А Чуя… Чуя — кто бы сомневался — выступил вперед с любимой «Смутной печалью». Он сыграл этакий «финальный аккорд» в общей бойне и начисто стер с лица земли старый приморский райончик, где разыгралась самая кровожадная битва. Мори шипел, бледнел, краснел, но выводил последними своими людьми гражданских, которым вот-вот предстояло остаться без дома. Накахара помнил только, как встал на осыпающийся козырек одного из строений, с такой типичной, чуть кривоватой треугольной крышей — а дальше все. Боль и тьма. От гравитации защититься было можно (первые секунды три), а вот сбежать от нее — нельзя. Вот никак. Даже под влиянием своей способности Накахара умудрился возвести вокруг городка барьер, через который прорваться не получилось бы при всем желании, и эта клетка позволила Чуе жадно, кроваво перебить всех поганцев из Сайтамы, которые умирали, словно живой фарш в мясорубке. Мафиози не чувствовал ничего, хоть и знал, что от несчастных оставались только развороченные, дурно пахнущие телесными жидкостями и едким железом ошметки под раздавленными стенами и крышами. Хигучи, дежурившая рядом с зоной поражения без всякого Акутагавы и без каких-либо эмоций на лице, тихо призналась без всякой причины, что в этот раз его еле тормознули даже «браслетом смертника». Мори почти минуту пытался дозваться до сознания своего сотрудника, прежде чем боль возымела нужное действие на сорвавшегося Накахару. «Браслетом» они называли простую железяку, полную странных загадочных механических мозгов — где, как, зачем и кто все это собирал, сказать не смогли бы даже самые высокопоставленные члены Мафии. Чуя и сам не знал всех нюансов, имея лишь общее представление об использовании браслета. В нужный момент человек, служивший некоей гарантией контроля как для самого Накахары, так и для всех остальных, нажимал кнопку, и браслет мгновенно выпускал в кровь парализующее средство, которое усмиряло мафиози и довольно скоро приводило его в чувство (обычно «контроллером» служил или Хироцу, или сам Огай). Из-за использования «Смутной печали» организм подвергался ужасному напряжению и давлению; нагрузки на тело были сверхчеловеческими; так еще и наркотик, что заставлял мафиози утихнуть и возвращал сознание в норму, оставлял Чую парализованным на долгий час, прежде чем эффект спадал до терпимого отупения в мышцах и движениях. До этого времени Накахара всегда, даже если приходил в себя, вынужден был пялиться в больничный потолок и тоскливо отсчитывать время до возвращения в нормальное состояние. Стоит ли говорить, что Чуя ненавидел этот гребанный приказ о использовании «Смутной печали» всякий раз, когда он звучал? Но и ослушаться босса было нельзя. Приходилось терпеть, затыкать в себе голоса, убирать на третий и четвертый план головную боль и ноющие суставы и считать гребанные минуты, секунды, мгновения до освобождения от паралича. Как оказалось, его «палату восстановления» занял Акутагава, все еще не подающий признаков осознанности, хотя прогнозы были самыми оптимистичными. Тщательно охраняемое помещение дальнем углу лазарета защищало чужую жизнь, и Накахара, еле пришедший в себя во второй раз (в первый он дослушал сбивчивые рассказы Хигучи и вырубился) целенаправленно двинул домой, а не в штаб. До его квартиры было на порядок ближе, а сознание мутнело с каждой секундой все сильнее, и единственное, что радовало — невозможность потерять контроль над способностью и наворотить новых дел. Окровавленный, с сотней царапин, ноющими глазами и серьезным обезвоживанием Чуя был слишком слаб, чтобы вызвать на себя «милость» Арахабаки, да и сейчас он из-за чисто земной гравитации и дрожащих ног медленно опускался на пол лифта в своем доме и надеялся не забыть потом сказать техотделу, чтобы записи видеонаблюдения почистили. А хотя… Хрустнул металл и стекло — остатков «Печали» хватило на то, чтобы смять камеру в невосстановимую труху. И поделом. Дорогу до квартиры (да и до дома в целом) он помнил примерно так же, как процесс использования способности. Кажется, его вырвало кровью прямо на пороге. Ожидаемо. Накахара слышал, что после «отката» его палату несколько часов могли оттирать от ужасных следов, чистить от поврежденных предметов и освобождать отвратительного запаха металла и смерти, если вдруг «Смутная печаль» выходила из-под контроля и разрушала обладателя до состояния гнилого овоща. Как сегодня. Надо… Надо было пойти в Мафию. Выловить Хигучи. Или найти Огая. Или что-то еще, лишь бы не оставаться здесь одному. Он просто не справится. Не выдержит этой пытки одиночеством, болью и грязью, которая покрыла его с ног до головы, не сможет вынести этой ноши, и… Новая порция дурно пахнущей желчи изо рта; Чуя внезапно осознал, что он до сих пор заливает пол кровью. Его раны не затянулись? Какого черта? Его регенерация все равно была выше, чем у обычного человека, и он принял гребанные лекарства, которые ускоряли процесс заживления ран, но почему это дерьмо не действует сейчас, когда есть такая острая необходимость… Ох… В голове было пусто, когда он окончательно свалился на пол и затих, не в силах пошевелиться. Ничего. Он… Да, он не справится. Но может быть, он отлежится сегодня здесь, а завтра вернется в штаб, где ему помогут, где о нем позаботятся, и… От бессилия хотелось выть, кричать, но его хватало только на жуткие хрипы и булькающий смех, пока тело само собой корчилось на полу. Интересно, он закрыл дверь? А лифт? Если кровь и там не останавливалась? Неужели он настолько серьезно наследил? Отстой… Вот охренеет та тупая соседка, когда зайдет утречком в кабину… Сознание… Вновь начало куда-то ускользать, и Чуя очнулся только тогда, когда сквозь будто бы забитые ватой уши до него донеслась чья-то встревоженная ругань. Он попытался защититься, все еще уверенный, что остался там, на огромном выжженном «Порчей» пустыре у моря, но чье-то касание резко обожгло все его тело, заставляя выгнуться и взреветь. Спобность, начавшаяся просыпаться, исчезла без следа. Ни единого движения силы внутри. — Пр… Сти… Сти… Не… Ел… — бормотал кто-то, все еще сжимающий свою руку. Этот неизвестный осторожно принялся стаскивать с него одежду, и Чуя, совершенно обессиленный «Смутной печалью», тяжелым днем и странной волной мерзкого жара, будто бы выжегшего его внутри, только тяжело задышал, не имея возможности ни отбиться, ни помочь. Реальность он осознавал очень плохо. — Боялся… Разрушишь… Ты меня слышишь? — Дазай? — Накахара сипло-сипло прохрипел это и тут же закашлялся. А ведь точно. Сколько он не был дома? Дня три? Четыре? И столько же, наверное, не отвечал на сообщения встревоженного духа, потому что просто не мог, занятый всем этим дерьмом. Раздался взволнованный вздох; руки исчезли. А через минуту холодный краешек бокала ткнулся в его губы, и Чуя протестующе замычал, не уверенный, что в него что-то влезет сейчас. Воспоминания о случившемся в коридоре мелькнули в голове и только подкрепили решимость отказаться от воды. — Не сопротивляйся. Пей. Давай же! — Дазай напирал, странным образом оставаясь достаточно аккуратным при этом, и Накахара сдался. Он сделал несколько глотков, чудом не подавившись, а потом отвернулся, показывая, что ему хватит. Осаму не стал наседать. Он убрал бокал и снова попытался стащить одежду. — Больно… — прошелестел Чуя сорванным голосом и Дазай… Заскулил. Его руки дрожали, но он упрямо стаскивал остатки рубашки и что-то бормотал; Накахара, все больше возвращавшийся к адекватному осознанию мира, понял, что это были слова утешения. — Тш-ш-ш, потерпи немного, прошу тебя… Мне просто нужно смыть грязь и кровь, иначе я не смогу обработать раны! Сейчас, еще немного, я буду аккуратен, обещаю… Давай, еще чуть-чуть… Осаму будто успокаивал больше себя, чем Чую, который и так уже сдался на его милость. Сил у него больше не осталось. Совсем. Дазай порхал вокруг, словно нянька над младенцем, но его действия казались четкими и выверенными. Он принес обезболивающее сразу же, как только закончил с рубашкой, после чего заставил Чую выпить таблетку, несмотря на все попытки избежать этого действа со стороны Накахары. Потом дух медленно и очень осторожно уложил своего человека на диване. До этого мафиози сидел в неудобной позе, но осознать это получилось не сразу. Мелькнуло розовое неуместное пятнышко, в котором Накахара с трудом признал тот самый таз, что они раньше использовали для купания Осаму. Тот тем временем уже принялся обтирать противно-теплой губкой или тряпкой окровавленное тело. — Смеешься? — хрипло и резко спросил кицунэ; Чуя тихо-тихо, почти одними губами прошептал: — А раньше… Ты в этой… Это… Этом тазу… Плавать мог… К-купался… Там… — Молчи, молчи, прошу тебя, закрой свой поганый рот. Тебе нельзя говорить. Не сейчас, — затараторил Осаму и в качестве предупреждения надавил на плечо. О. То сразу же отозвалось отвратительной болью, и Чуя шикнул, признавая тем самым правоту духа. — Сиди тихо… Точнее, лежи… Да блять, неважно… Обтирать Дазай начал с лица, особое внимание уделяя глазам и ушам и бурча что-то маловразумительное под нос. Кажется, он ругался. Иногда Накахара видел себя в маленьком больничном зеркале после чисток и не уставал поражаться тому, насколько жалко выглядит. Ему оставалось только догадываться, насколько все было плохо сейчас. Судя по взгляду Дазая, который получалось уловить в темноте — все было даже хуже, чем просто «плохо». Намного хуже. Осаму осторожно перешел на шею, грудь и живот. Он широкими движениями протер Чую почти всего, как если бы он был демонстрационным безвольным манекеном в медицинском ВУЗе, затем поменял воду и повторил все то же самое еще раз. Наконец, принес из спальни одеяло, сбивчиво извинившись за то, что оно восстановлению потом подлежать не будет. Накахара собирался было возмутиться и попросить простыню, мол, я все еще слишком грязный, но Дазай не слушал. Он настойчиво укрывал мафиози сверху и продолжал болтать: — Я лучше потом постираю или куплю как-нибудь новое, да даже украду это гребанное одеяло из-под носа торговки, чем ты у меня что-нибудь подхватишь из-за того, что простыл, — непреклонно заявил он, пусть это и не звучало сурово — слишком сильно дрожал голос. Затем Дазай аккуратно стащил с Накахары брюки. Точнее, их остатки. Чуя лениво порадовался тому, что духу хватило такта сделать это под одеялом, не обнажая постыдные части тела. Хотя ему было все равно в какой-то мере, ведь его общий облик был в разы хуже какого-то там члена, но все-таки срамиться не особо хотелось. Хватит с него стрессов на сегодня. Дазай осторожно протер его голени и ступни, принес несладкий чай и аккуратно залил чайными ложечками некоторое количество напитка внутрь вялого Накахары. Тот отрубился почти сразу же, как только наглотался теплой жидкости в необходимой для себя мере. Лишь успел подумать, что Осаму вполне мог подмешать что-то типа снотворного, но это было даже к лучшему. Потом мужчина пришел в себя снова, понятия не имея о том, сколько времени прошло. Дазая рядом не было. Он просто внезапно вырос в дверях, понял, что мафиози пришел в себя, и едва не выронил какой-то предмет, который нес в руках. Взметнулись хвосты, скрипнул дверной косяк — в зал вела арка, а не дверь — и Осаму моментом очутился перед растерянным и тихо скулящим мафиози. — Да… Зай, — лис тут же встревоженно схватил Накахару за руку. Тот стиснул ее со всей силой, не имея возможности чем-то облегчить свою боль. — Помоги… Перевернуться на живот… А-а-а-а… — Чуя почти был готов разрыдаться от того, что вся спина, да нет же — все тело горело адовым огнем и требовало содрать с себя эту чертову мешающуюся кожу, которая болела единым разлагающимся куском. Что-то подсказывало, что раньше таких последствий не было. Никогда. — Сейчас, сейчас. Давай. Аккуратно… Тш-ш-ш, тихо, я рядом. Мы справимся. Все! — Дазай выдохнул. — Ты умница, Чуя! Так, на животе, лежать действительно было чуть легче. Чуя уткнулся щекой в холодную кожаную подушку дивана и чуть приоткрыл глаза, пристально разглядывая лицо перед собой. Дазай выглядел… Потерянным. — Больше ничего не надо? — Нет… Спать… — Хорошо. Спи. Я посижу рядом, не переживай. Ну… Не все время, пока ты не уснешь… Мне еще коридор отмывать. Ты быстро пришел в себя, — и Осаму робко, словно боясь повредить избитому телу еще больше, ткнулся кончиками хвостов в одеяло, согревая совсем чуть-чуть своим привычным пушистым теплом. Рукой же дух аккуратно подцепил грязные слипшиеся пряди и отвел их от лица, после чего легонько почесал лоб, переносицу. Чуя был ему благодарен. За все. Внутри теплилось идиотское и совершенно обоснованное чувство абсолютной безопасности, от которого жар в спине чуть отступил, а сон нагрянул снова. Кошмары в этот раз были жестче и с большим количеством непонятных отвратительных поворотов, которые обрели, что называется, кровь и плоть. Из безликой массы слепились сами собой вполне узнаваемые лица, люди, образы, и убийственный парад эфемерной смерти доходил до того, что Чуя своими руками ломал хребет Акутагаве или пробивал грудину кому-то из детективов. Совсем как тому эсперу с контролем металла, только блондин из ВДА орал, рыдал, терял лицо, которое сползало с черепа словно мороженое с палочки, и Накахара чувствовал даже сквозь сон — его тошнит. Ему было настолько плохо, что выть и выламывать себе лишние ребра хотелось уже самому. Он, кстати, не знал, как себя вел в реальности, пока в голове царил этот ад. Наверное, все-таки кричал, метался и елозил по дивану, а может быть, даже обращался неосознанно к «Смутной печали». Успокаивало то, что рядом был Осаму, который, кажется, мог взять ситуацию под контроль. Сознание вернулось к Чуе упругим болезненным толчком. Он резко вдохнул, понимая, что в комнате светлее, чем раньше, и рядом снова никого. Тело не слушалось совершенно. Оно все еще горело, ныло, требовало внимания, но теперь к вышеперечисленным симптомам добавилось еще и пугающее онемение. Накахара попробовал шевельнуть пальцем. Ничего. Каждое действие давалось с таким трудом, что хотелось умереть. — Чуя. Чуя, надо попить, — Дазай снова появился спустя какое-то время, но теперь он выглядел иначе: волосы будто стали короче, глаз — темнее, глубже и опаснее, а одежда сменилась на что-то одноцветное черное. Из-за этого дух выглядел мрачнее и строже. — Ты в порядке? Накахара сумел только мотнуть головой. Паника медленно собралась где-то на кончиках пальцев ног. Он не мог говорить. Вообще. — Ты меня слышишь? — глухое мычание. — Так… — Дазай побледнел и отставил ненужную уже кружку в сторону. — Объясни: мычание — это «да»? — Накахара, давясь, по ощущениям, собственными легкими, повторил звук. — Мотаешь головой — «нет»? — снова «м-м-м». Чуя молился о том, чтобы Осаму его понял. Тот не подвел. — Я люблю персики? — отчаянное мычание. — А рыбу, не считая крабов? — голова несколько раз метнулась туда-сюда по подушке. Уж что-что, а этих тварей Осаму терпеть не мог. Чуя знал это лучше, чем хотел бы. Дух присел рядом на корточки и схватился за руку. Прощупал пульс. Побледнел еще больше. — Ты можешь говорить? — слабое мотание головой. — Это всегда так? То, что после «Смутной печали» ты настолько слаб? — снова тот же жест, но с агрессией. Слово «слабый» Чуе явно не понравилось. Дазай тревожно облизнул губы. — Чуя… Твои раны начали гноиться, — Накахара пораженно распахнул глаза, а Осаму продолжил: — Это ненормально. Я не понимаю, в чем дело, потому что ты никак не приходил в себя несколько долгих часов, а сейчас… Чуя… Всхлипнул. И еще раз. И еще. Такого ужаса он не чувствовал даже тогда, когда первый раз призвал Арахабаки и не сумел совладать с ним. От страха внутри все леденело, покрывалось наледью паники и отдавало подступающей истерикой. Вдобавок к неработающим связкам в горле добавился тяжелый отвратительный комок. И он, что совершенно убивало всякую надежду, не мог даже дрожать от бессилия: тело словно сковало льдами, которые отбирали всякую свободу движения. — Чуя, нам нужно позвать кого-то на помощь. Мори, — Дазай встал. — Я позову Мори. Ты сейчас поможешь мне набрать его номер. Давай. Не переживай ни о чем. Я скоро приду. Силы покинули мафиози настолько, что даже голова двигалась с трудом. Осаму вернулся с телефоном, белый, как полотно, и уселся рядом, пытаясь хоть как-то договориться с тихо сопящим Накахарой о дальнейшем плане действий. Тот понимал, что по его щекам текут слезы, что он раскис, словно мелкая неразумная девчонка, но ничего сделать с собой не мог. Мычать было больно, шея ныла, и в итоге Дазай, поняв бесплодность всех этих попыток, судорожно ухватился за последний шанс: — Давай так. Моргнуть один раз — «нет», несколько — «да». Договорились? Ну? Чуя судорожно захлопал глазами. Осаму выдохнул и осторожно наклонился к нему с экраном телефона. — Начнем. Восемьдесят один… Дальше… Один? Два? Три? Четыре? Ага, четыре. Так… Один? Два? Три?.. Спустя несколько минут Дазай уже хмуро, сухо обрисовывал ситуацию Огаю, крепко держа при этом за руку Чую и вырисовывая на его ладони какие-то бессмысленные витиеватые узоры. Накахара молча следил за выражением чужого лица и ждал исхода. Осаму бросил трубку и вздохнул. Потом аккуратно поправил одеяло. Объявил: «Минут двадцать, и они будут здесь». «Они» — это сам Огай, который притащил с собой верную Хигучи, по виду больше напоминавшую смерть, Тачихару, который уже обзавелся неведомым образом второй кистью, и врачихой из детективов. Дазай молча встретил их в коридоре, показал, куда идти. Уши и хвост он предусмотрительно спрятал, все поручения вроде объяснений ситуации, воды, стульев и стола выполнял все так же безмолвно (если только не вынуждали говорить) и спокойно. Накахара, хоть и не видел его хвостов, прекрасно понимал, что Осаму на грани сумасшествия. Теперь ему для понимания чужого настроения не требовались даже острые, угловатые движения чужого мехового богатства. — Я… Я даже не знаю, что сказать, — Акико бросила в таз полотенце и мученически выдохнула. — Значит, мои подозрения верны? — Огай крутанул между пальцев скальпель. Нет, Чую резать он точно не собирался, а вот успокаивать себя привычными жестами у него получалось вполне себе сносно. — Более чем, — Дазай отделился от стены и подошел ближе. Хигучи в это же время вернулась со всеми данными: свидетелей нет, камеры уничтожены, лифт и подъезд, где могли остаться следы, кто-то технично убрал. Накахара скосил благодарный, но крайне жалобный взгляд на Осаму, и тот только криво улыбнулся. Его губы изогнулись буквально на мгновение — Акико начала говорить, и все в комнате сосредоточились только на ее уставшем, хлестком голосе: — Кто-то подмешал тебе в твой «браслет смертника» яд. И не просто что-то там легкое и радужное, нет. Человек, который устроил этот цирк, явно знал твои возможности и пределы. — Следовательно, именно поэтому паралич был недолгим, но крайне тяжелым. И именно поэтому мы долго не могли дозваться до тебя, когда ты был под действием «Смутной печали», — пробасил Мори, опускаясь на заботливо принесенный Дазем стул, и в вялом встревоженном мозгу Чуи начала складываться цельная и крайне тревожная картинка. — А потом… — врачиха тряхнула чем-то, и Накахара понял, что она уже умудрилась взять его кровь на непонятный анализ. Нет, конечно, она не могла вот так вот сходу выдать за десять минут все те данные, на поиски которых обычно в поликлиниках уходило по два или три дня, но все-таки какие-то выводы женщина явно сделала. — Я решила добавить нейтрализатор самого частого наркотика для серьезного, почти смертельного отравления эсперов, и могу сказать, что в крови не только он. В твой организм попадало что-нибудь еще до или после активации сил? — Чуя? — Дазай мигом оказался рядом; Тачихара недоуменно нахмурился, все еще пытаясь найти в доме Накахары загадочного пожирателя персиков, который не давал ему покоя уже полгода, но не находил; Огай же наоборот, приподнял брови в насмешливом удивлении, празднуя понятный ему одному триумф. И только Хигучи хлопала глазами, не понимая, кто этот мальчишка и что он забыл в доме их босса. — Ты принимал что-нибудь? Накахара задумался. А потом часто-часто заморгал. Гребанные таблетки… Таблетки? Какого черта он вообще их носил в кармане? — Да, он принимал. — А как, прошу прощения, вы это… — начала было говорить Акико, но Мори предупреждающе цыкнул, прося поторопиться. — Так. Хорошо. Он может объяснить, что именно? Дазай поджал губы. С этим было сложнее. Накахара всеми силами начал косить глаза на стул, где была разложена аптечка Огая. Осаму, неведомым образом понявший чужие намерения, кивнул и осторожно принялся доставать лекарства. Чуя заморгал на первой же пачке с таблетками, а когда Дазай принялся читать название — пришлось мыкнуть и показать медленными поднятиями век, что нет, это не так работает. Осаму достал еще одну пачку. Частое моргание. Банку с чем-то — отказ, несогласие со стороны мафиози. Снова пачка таблеток — еще одно немое «да». Дазай метнулся на кухню, откуда принес спустя минуту грязную мятую упаковку. Руки у него были в крови. Видимо, он выкинул одежду в помойку, и сейчас вернулся к ней, чтобы достать оттуда нужный предмет. Мори, ничуть не заботясь о белоснежных перчатках, взял пачку из рук Осаму и внимательно рассмотрел ее. Нахмурился. Передал Акико и сделал какой-то знак Тачихаре. Тот сразу же выступил вперед. — Мне нужна будет помощь, — он выверенным ловким движением вытащил из коридора кусок металла — простой плотный лист чуть изогнутой формы. — Носилки, — пояснил он на недоуменный взгляд Дазая. — Это безопаснее, чем любой другой вариант, потому что я отлично контролирую и себя, и железяку. Помоги мне переложить его на лист. — М-мг. Они осторожно, очень-очень тихо попытались перенести Чую вместе с Хигучи и Тачихарой на новое ложе; это получилось не сразу. От любых касаний тело раненого мафиози бесконтрольно вздрагивало, он начинал будто бы вырываться, мотать головой и жутко сипеть, показывая, что ему больно. Хигучи, и без того натерпевшаяся за последние дни бед, роняла слезы, но продолжала делать свою работу; Тачихара, на котором лежал контроль носилок, едва ли был полезен — он неловко придерживал одеяло и заодно пропихивал при любом удобном случае лист металла дальше. Справились. Накахара тревожно моргал глазами на «носилках», не переставая тяжело дышать. — Я не буду тебе ничего вводить, это небезопасно в высшей степени, — объявила Акико и махнула Мори. Тот кивнул и вышел из квартиры. — Мы вернем тебя в штаб и уже там, под нормальными аппаратами, решим, что будем делать. Потерпи. — Я с вами, — жестко и непреклонно заметил Дазай. Йосано, мало посвященная в ситуацию — впрочем, как и все присутствующие в комнате — смогла только кивнуть. Накахара тяжело, загнанно хрипел, с каждой секундой все хуже осознавая происходящее. Его состояние ухудшалось; Дазай, маячивший рядом, сверкал единственным глазом так страшно, что Хигучи, пытавшаяся предложить свою поддержку боссу, только икнула от ужаса и больше не вылезала из своего угла. Фургон «скорой помощи», который и попросила подогнать Акико в квартире, завывал, рассекал редкие пока еще пробки не хуже ледокола, а Накахара продолжал хрипеть и умирать от боли. Сейчас, судя по всему, в самом прямом смысле. Дальнейшее не запомнилось вообще. Он выныривал из небытия на короткие смазанные мгновения, которые наводняли чудовищно громкие писки аппаратов, чьи-то голоса и едкий запах больницы — но не более. Как-то утром Чуя сумел продержаться в сознании почти пять или шесть минут, в течение которых зачем-то искал взглядом Осаму, впадая в жуткую панику от того, что лиса нет рядом — он, кстати, пришел почти в самом конце и почти сразу же осознал, что Накахара смотрит на него. Бесконтрольная радость захлестнула с головой, когда Чуя скрюченной, отвратительно трясущейся левой рукой сумел схватиться за Дазая, потому что правая была утыкана иглами и все еще не поднималась от слова совсем. Кицунэ только и успел что-то невнятно пробормотать, прежде чем мафиози снова провалился в пустоту. На поправку Чуя шел очень медленно, хоть и неуклонно — процесс выздоровления точно шел, пусть и со скоростью черепахи. День за днем он просыпался, смотрел на белый потолок с парой приглушенно светящих ламп и думал о чем-то отвлеченном, пытаясь нащупать сегодняшние возможности своего побитого тела. Оно слушалось плохо, тошнота накатывала волнами, но маленькие шажки в сторону адекватного существования случались каждый день. На третьи сутки относительного бодрствования Накахара смог повернуть голову. На пятый — поднять правую руку и обе ноги. На восьмой медсестры под чутким контролем Акико и мрачно стоящего у стены Осаму уже медленно помогали Чуе сесть, пока тот прокашливался и вспоминал, как говорить. На двенадцатый день Дазай пришел в палату один. Накахара, разрабатывающий руку с помощью бублика-тренажера и лениво роющийся в телефоне, удивленно вскинул брови. — А где Ваша королевская свита? — негромко и хрипло спросил Чуя, с хмыканьем откладывая телефон. Дазай только щелкнул его мимоходом по кислородной маске и двинулся к окну. — Или вы решили в клетку к тигру без нее сунуться? М? — Я сегодня буду развлекать тебя сам, без лишних ушей, — Осаму аккуратно, но резко распахнуло створку, впуская прохладный весенний ветерок в палату. Поправил жалюзи, чтобы не гремели от движений воздуха, и вернулся назад к койке. — Акико и остальные о моем визите знают. — А процедуры? — Сегодня они будут только после обеда, утренние же уже прошли, — Дазай, не спрашивая разрешения, уселся на кровать и свалился верхней частью тела на чужие ноги. Чуя ойкнул, зашипел и раздраженно запустил бублик промеж чужих глаз. Вернее, попытался набить на переносице синяк или создать там такой нужный сейчас перелом. Но нет. Снаряд торжественно перехватили на подлете. — Ты вообще как? Жить-то будешь, как сам думаешь? — Уже лучше, — Накахара откинулся на подушки, откашлялся и спросил: — Ты можешь мне объяснить, что все-таки произошло и когда меня выпустят? И тогда я тебе отвечу, буду я жить или нет. — А вы необычайно хитрый, молодой человек, я даже не знаю, смогу ли… Ладно, конечно я могу все рассказать. Я же за этим сюда и пришел, — он ухмыльнулся и перехватил чужую руку. Чуя не особо сопротивлялся. Он, честно сказать, уже успел тут заскучать без нормального общения, а потому, стараясь обойтись одними действиями, сжал несильно теплую сухую ладонь, будто говоря без слов: «Я тоже рад, что ты здесь. Спасибо». Дазай помолчал какое-то время, давая им обоим возможность просто насладиться тихим уютным моментом, а затем начал: — Если коротко, то крыса, которая завелась в ваших рядах, решила очень интересным образом вывести тебя из игры. Ты мог слышать — в твой браслет, которым… Обычно останавливали твою «Смутную печаль», кто-то подмешал яд вместо парализующего наркотика. Еще одна доза вещества, похожего на эту дрянь, оказалась в таблетках. Вместе это все дало потрясающий эффект замедленного действия, потому что онемение и интоксикация начались далеко не сразу. Тебе дали возможность… — Таблетки… — Чуя перебил Осаму, буркнув это, и тут же закусил губу. А потом протянул тихо-тихо: — Я никогда их не пил после «Печали». — И вот тут в игру вступает третий фрукт. На стороне врага так удачно обнаружился эспер, который с помощью чужой крови может контролировать сознание человека, отдавая ему приказы. Эффект кратковременный, действия могут быть только простыми и незамысловатыми, и тогда можно будет списать все на свои собственные решения, а не на чужую волю. Можешь не переживать, с этим недоделанным психологом уже провели все необходимые воспитательные беседы, — Чуя слабо улыбнулся, а Дазай прямо засиял от гордости, будто эти «беседы» в пыточных подвалах проводил он лично. — Тебя вынудили вернуться тайком домой, выпить таблетки и вроде как умереть прямо там. Если бы не я, то так бы и окочурился у себя, не дойдя до кровати. — Идиотизм чистой воды, — прошипел Накахара и медленно, но настойчиво вырвал свою руку из чужой хватки, чтобы дотянуться до нервно чешущейся брови. Он злился. Это было более чем очевидно. Дазай его не останавливал, только поглаживал сквозь больничное одеяло бедро. Накахара думал. Все так удачно сложилось: и отравление, и сломанный браслет, и контроль над его разумом, и приказ не возвращаться в штаб, чтобы раньше времени неладное не почуяли… Умно, очень умно. — Предателя нашли? — Нет, — Осаму вздохнул и поднялся с чужих колен. — И, может быть, уже никогда не найдут. — Почему? Умер? — Ему помогли скрыться. Так, что не осталось ни малейших следов. Ни у кого нет зацепок, — повисла неприятная, вязкая тишина, которую Осаму прервал внезапным: — Да и вообще, знаешь, какая главная новость у нас сегодня на повестке? — дух коварно улыбнулся, а хвосты, которые он умудрился как-то призвать так, чтобы Чуя ничего не заметил, скользнули по одеялу и ткнулись в руки. Накахара почти на автомате сжал их, с наслаждением перекатывая мех между пальцев. — У меня гребень с собой. — Я не… — Прежде чем ты откажешься, я приведу железобетонный аргумент: распутывание хвостов способствует улучшению мелкой моторики. Чуя фыркнул. Ладно, возможно, он скучал не столько по общению, сколько по этой неадекватной нечеловеческой роже. Дазай только ахнул и театрально взвыл, когда его пнули-таки коленкой в бок, и вызвал тем самым новое весело фырчание. Секундой позже Чуя требовательно протянул руку, мол, раз собрался, то действуй, не затягивай. Это… Расслабляло. Чуя позволил себе схитрить и стащить противную маску с лица, оставляя ИВЛ работать вхолостую, но под внимательным взглядом Дазая поклялся: если вдруг что случится, назад наденет сразу же. А потом еще минуты четыре Накахара нервно разглядывал свои руки, жутко истыканные уколами, иглами, покрытые царапинами и наполовину скрытые повязками и широкими пластырями. Осаму улыбнулся и, снова не спрашивая разрешения — ну что за блядь — прижался губами к небольшой ранке на запястье. Чуя вздрогнул, когда почувствовал мокрое и теплое касание чужого языка, длившееся буквально пару мгновений, но конечность не вырвал. Понятно дело, что пореза уже не было, стоило Осаму отстраниться и гордо продемонстрировать свою работу. Чуя только фыркнул и забрал руку назад, невежливо прося повернуться жопой и не лезть. Оно и без чужих слюней заживет. — А почему ты в костюме? Что за повод? — Накахара еще на входе заметил, что что-то не так, но только сейчас понял, что дух нацепил на себя нечто совсем непривычное. А где футболки, шорты и юкаты, которые он цыганил неделями до этого? Странное дело. Осаму — на самом деле, это стало неожиданностью — ответил не сразу. — Слушай, могу я… — Дазай повел плечом, и Чуя, мерно теребивший чужие хвосты до этого, замедлился. Ему очень не понравился тон, которым были произнесены слова. — Дазай?.. — Могу я остаться с тобой? — В каком плане? Ты и так мне глаза мозолишь, как только можешь, — Накахара криво улыбнулся. Хотя на самом деле он просто… Растерялся. Только-только начало приходить осознание того, что он никогда не думал даже не столько о будущем, сколько о том, что будет делать с Осаму в итоге. Пришлось окончательно прекратить почесывающе-расчесывающие движения и с тяжелым сердцем осознать: все, нужно менять пластинку, потому что ни о какой жизни в четырех стенах и двух комнатах речи уже не идет. Дазай вырос. И теперь с ним нужно говорить как с… С кем? — Знаю, я стараюсь тебя бесить, — Дазай хмыкнул и осторожно коснулся губами чужого запястья, которое умудрился зацапать несколькими мгновениями ранее. Новая ранка исчезла под влажными движениями чужых губ и робкого языка. Руку Накахара снова не отдернул, но внутренне напрягся сильнее прежнего. — Только я имел в виду остаться даже тогда, когда этот год линьки кончится, — точно, у Дазая же «линька»… А сейчас уже почти апрель… Или он уже наступил? А когда этот год у Осаму начался? — И… Уйти с тобой в Мафию. Накахара замер. Чужие слова прозвучали хуже, чем прозвучало бы сейчас «у вас четвертая стадия разложения, вы сдохнете через пять минут». Хотя фраза о скорой смерти казалась бы более правдоподобной, чем… Блять… Что? — Что? — М? — Зачем? Откуда ты… Подожди-подожди, в смысле уйти? Куда уйти? Ты чем вообще думаешь, это же не просто та… — Накахара от шока даже не совсем осознавал, что за бред несет. Слова срывались с языка раньше, чем мозг их анализировал и составлял в адекватные цельные предложения. — Огай, — всего одно слово объяснило Чуе многое и совсем ничего сразу. Он нахмурился и растерянно поджал губы. Осаму понял его смятение и пояснил: — Я специально попросил его забрать меня из того храма, где мы были с тобой зимой. Он выполнил обещание, когда мои девятьсот лет наступили, и потом отдал тебе, вроде бы в тот же день. — Осаму, издеваешься? — Ничуть. Огай… Должен мне. Больше, чем ты думаешь. Он не мог ответить отказом, и… — Этот твой пиздец звучит хуже, чем вся наша совместная жизнь за этот год. — Знаю, — помолчали. Дазай хмыкнул. — Веришь мне? — А я не знаю, — честно признался Чуя и нервно отвернулся, недовольно скрещивая руки на груди. — Вроде и складывается все логично, а вроде и нахуя мне эта информация, мне что, мало тем для рассуждений и мучений было и… Эй! Дазай ловко обернул руки вокруг его талии (нагло пользуясь при этом тем, что Накахара все еще лежал и отпираться со всей силой не мог) и быстро чмокнул сердито шипящего мафиози в висок. Тот заехал рукой по чужому носу и начал отплевываться. Осаму только мягко рассмеялся, уворачиваясь от новых ударов. — В общем и целом, я, если честно, поставил тебя перед фактом. Потому что я уже в Мафии. Отсюда и костюм. — Что?.. — Уже… Несколько дней как. Точнее, с того самого вечера, как тебя сюда привезли, — Дазай снова разлегся на чужих бедрах. Те шевельнулись под ним теплой жесткой волной. — У вас тут все такое странное. Чувство, словно я только что вылез из леса, а не учился вашей культуре и вашим технологиям почти год. А оружие… Я его раньше только в украденных книгах видел… Меня теперь учат из пистолета стрелять, представляешь? Чуя сумел выдавить из себя только что-то очень грязное и нецензурное, прежде чем устало устроился поудобнее в чужих руках и хвостах и прикрыл глаза. И запустил пальцы в чужую шевелюру. — Ты даже не представляешь, какой ужас я пережил за эти дни, пока тебя не было дома и пока ты был тут, в больнице, — тихо зашептал Осаму, и Чуя вздохнул. Он все еще чувствовал слабую вину за то, что втянул духа в этот кошмар длиною в долгие три недели. — Знаешь, я никогда ни за кем раньше не ухаживал. Разве что за Одасаку, но он там максимум палец резал, пока детишкам что-нибудь вырезал из толстых веточек. А тут… Я даже понятия не имел, как вылечить твои раны, и мне пришлось… Смотреть… Гребанные видео в сети, — они оба рассмеялись. — Чтобы понять, чем я вообще могу тебе помочь. История твоих поисков явно впечатлит всех, кто ее случайно посмотрит. — А здесь, в больнице что? — Здесь тебе лучше. Просто… Я не могу быть рядом всегда. А хочу, — Дазай недовольно забубнил в чужой живот: — Извините, но я не персонаж тех сопливых романов и историй, где герой сидит весь день у постели любимой, у меня и свои дела есть… — Ты кого тут любимой назвал, уродец? — рука схватила за волосы куда жестче. Чуя не мог видеть, насколько довольная и ехидная улыбка расцвела от этого движения на чужих губах. — Ты, кстати, постригся? А чего так внезапно? — Не знаю. У меня раньше всегда были короткие волосы. Я даже во время линьки их срезал. Решил не изменять себе. — Тебе так идет больше, — легко выдал Накахара и тяжело вдохнул прохладный воздух. Медленно, но верно дело катилось к обеду. — Дай маску, пожалуйста. — У-у-угу. На. Злишься? — Чуя кивнул. А потом вдруг спросил: — Слушай… Я ведь пытался призвать «Смутную печаль», когда вернулся домой после чистки? А как ты… — Ты забыл? — Дазай улыбнулся и скользнул пальцами по чужому запястью (что-то он слишком активно распускает руки сегодня, вам не кажется?). Тут же Чую изнутри опалила тяжелая волна жара. — О… — Да. Я теперь как твой главный… Как это назвать-то… — Осаму шикнул. — Короче, твой лучший и самый идеальный напарник, вот. Потому что я могу остановить тебя и твою способность без всяких наркотиков и браслетов. А еще мне пора! — Чуя только собрался отпустить какой-нибудь колкий комментарий, как Дазай, зараза, падла, тварь, чтоб ему член кто-нибудь отгрыз уже, подался вперед и быстро поцеловал Накахару. Ну, прям совсем поцеловал. Чуе оставалось только злобно клацнуть зубами в пустоту, потому что когда он осознал случившееся, дух уже выскальзывал за дверь. Впрочем… Впрочем, если быть честным, визит Осаму успокоил его. Во всех смыслах. Как-то само собой разрешилось их непонятное туманное будущее, вопрос с «браслетом смертника», в котором больше не было необходимости — потому что Чуя не был уверен, что согласился бы нацепить его еще раз — с тем, что ему не придется держать Дазая взаперти дома. Теперь, видимо, дом придется запирать от него, если сильно надоест. Накахара позволил себе улыбнуться в маску и тихонечко рассмеяться. Почти неслышно, потому что даже перед собой было стыдно за то, что он так иррационально радовался невыносимому мерзкому кицунэ, который, несмотря на свои «дела», притащился к нему и сделал едва ли не больше, чем все остальные люди в этой больнице. Дазай, кстати, вернулся еще раз вечером. Вяло улыбнулся и дождался, пока последние медработники уйдут, после чего стащил с себя пиджак, являя свету заляпанную кровью и грязью рубашку, и присел на край кровати, заявляя: — Ее все равно отстирают, а мне жарко. — Ну ты и тварь. Которая так и не ответила, когда меня выпустят. Я уже хочу повеситься на этих проводах и трубках, — он сердито дернул рукой. Дазай улыбнулся чуть шире. — Когда начнешь вязать узлы — не забудь позвать меня. А вообще я пытался узнать у Мори, мне самому интересно… Он пока молчит. Говорит, что еще недельку здесь точно посидишь. — Ну твою же мать… — Все, не ругайся, — Осаму хмыкнул. — Лучше скажи, что тебе принести через пару дней? Я могу и из дома, и из магазина притащить чего-нибудь. Только четким списком, пожалуйста, еще, блять, с терминалами в ТЦ я не воевал. — А завтра ты не придешь? — и Чуя тут же смущенно прикусил язык под чужой смешок. — Эй! Хватит ржать! Спросил и спросил, что такого… — Завтра я буду немного занят. Но ничего. Главное, что ты в порядке, — Дазай осторожно ткнулся носом в плечо и пробормотал: — Спокойной ночи. Пиши, если вдруг что, я сразу отвечу, как смогу. — И не подумаю тебе писать. Предатель, — фыркнул мафиози и сморщился, когда Осаму, устраиваясь поудобнее, случайно задел правую руку. Та все еще болела иногда, хотя и ощущения были более сносными, чем раньше. — Принеси… Персиков. Посочнее. Крабов не надо. И книжки какие-нибудь захвати, пожалуйста, из шкафа. — Все? — Наверное… А, нет, еще принеси сыра. Какого-нибудь вкусного. Ужасно хочу сыра. Дазай рассмеялся. Пробормотал тихое «Хорошо, как скажешь», поднялся и все так же нагло, не спрашивая разрешения, чмокнул Чую в нос. Тот только фыркнул и накрылся одеялом с головой. Маску сняли, теперь он мог громко и угрожающе сопеть в свое удовольствие, что, в принципе, и делал. — Осаму. — М? — И тебе спокойной ночи. Ты тоже… Пиши. Иначе я тут совсем загнусь, — Дазай только махнул рукой и вышел из палаты. Чуя перевел взгляд на стул, где остался висеть бесформенной кривой кучей темный пиджак. Ага, забыл, значит… «Придурок неуемный, чтоб тебя…».