Лис

На самом деле, жизнь кицунэ была куда более интересной, нежели представляли себе люди. Что могли эти жалкие беспомощные смертные знать о настоящем, истинном мире духов с его законами, правилами и тысячелетней историей, которая старше любой человеческой памяти на многие века? Что они могли рассказать такого интересного себе и другим, живя, словно дикари, поддаваясь низменным страстям и порождая ими самых грязных и отвратительных жителей «той стороны»? Что могли они противопоставить древней загадочной силе, кроме огня, меча и жертвоприношений, еще раз доказывающих их слабость и глупость? В целом, ничего. Поэтому раньше люди, что ожидаемо, не ведали и малой части всей правды о своих «соседях»; не знают они ничего конкретного, верного и сейчас. Только так — покрывшиеся ныне пылью легенды, слагаемые на основе пугающих рассказов счастливчиков, которым удалось убежать от духа. И бредовые россказни, щедро разбавляемые при этом безграничной фантазией и безотчетным страхом, от которых самим дьяволам и демонам хотелось смеяться до упаду. Что они чаще всего и делали. И кицунэ, эти мерзкие лисы-убийцы… Да, их жизнь была куда интереснее. Ярче. Насыщеннее. Спокойнее. Не окропленная кровью и животной низменной страстью, о которой столько рассказывали люди. Да, убивали. Не всех и не всегда. Из десяти лис только половина могла похвастаться хотя бы парой нападений за несколько зим, и только две действительно жадно хватались за любую добычу, будь то курица из сарая или ребенок, позабытый по несчастливой случайности родителями. И такие особи обычно яшкались с себе подобными и были частенько презираемы соплеменниками. Да, соблазняли. Заманивали в постель, жадно вгрызались (иногда — в буквальном смысле) в теплую, манящую плоть и кровь, чтобы выпить все жизненные силы досуха и оставить лишь окоченевший бледный труп после себя на рассвете. И снова — поступали так далеко не все. Немало лисиц ушло в куртизанки, многие связались с людьми, которых потом или обратили темными ритуалами в духов (чья жизнь была немногим длиннее человеческой из-за их слабой природы), или молча схоронили под деревом где-нибудь в саду. Но гораздо чаще обходились просто жаркой, душной ночью, упиваясь чужой болью вперемешку со стонами. Дазай поступал как истинный кавалер: одурманивал девушек так, чтобы они не запоминали ночи, и не брюхатил их ни в коем случае, потому что не хотел потом разбираться с плодом этой мимолетной страсти. И да, чаще всего лисы жили тихо и размеренно в мире духов, ворочались в его грязных кровавых интригах, лишь изредка спускаясь в мир людей. Стоит понимать, что для кицунэ слово «долго» исчислялось как минимум половиной столетия; для людей уже один-единственный год становился подчас вечностью. Но даже похабно-эстетического пресыщения, вековой усталости и каких-то толик мудрости древнего прохвоста не хватило для того, чтобы его черное грязное сердце устояло перед человеческой красотой. Как внешней, так и внутренней. Влюбиться без повода, без предупреждения и без надежды — да, такая кара нашла поистине достойную жертву. Дазай помнил, как сидел на крыше того самого храма в Чоккодзи без дела, курил любимый табак, украденный им в ближайшем магазине, и пристально разглядывал толпу мафиози перед собой. Огай, этот старый пес, который одним своим существованием позорил демонический мир (страдал, как и Одасаку, от обвинений в излишней «любви» к людям), сумел-таки утереть нос всем тем, кто пытался его уколоть словами и действиями: пока духи погибали, терялись в безвременье и цеплялись за любые проявления злобы и ненависти, чтобы продлить свое жалкое существование в этом мире хоть на пару месяцев, Мори нашел свой собственный способ удержаться на плаву. Он скрыл разрубленный некогда на две неравные части хвост, убрал потрепанные, разодранные в драках уши, сменил кимоно на строгий костюм, и теперь продолжал убивать, унижать, давить, как и в старые времена. Но теперь не своими — чужими руками, которые и рады были услужить кровожадному «человеку». Среди этих самых преданных «рук» Дазай и обнаружил тем злополучным утром Чую. Тонкий, гибкий, и вместе с тем удивительно сильный и ладный — в нем сочеталось несочетаемое, потому что даже изящные, почти по-женски нежные запястья заканчивались кулаками, которыми он сейчас уничтожал чье-то слишком наглое лицо. Даже примерных очертаний носа, губ и глаз не осталось — только месиво. Мерзко хлюпающее, вызывающее отвращение и уважение к силе нападющего. И эта сила, эта непокорность словно нашли свое прямое выражение в острых чертах лица, в огненных волосах и невероятных темно-синих глазах, которые без всяких эмоций скользнули по крыше, не задержавшись на ней и лишней секунды. И Дазай, хоть и скрытый простеньким мороком, все равно крупно вздрогнул, чувствуя, как внутри все судорожно сжимается от этого хищного цепкого взгляда без единой лишней эмоции. И разгорается вязким, таким неожиданным огнем жадного вожделения. Осаму с первого взгляда оказался безумно очарован этим юношей. Так смешно слышать это из уст демона-обольстителя, вы бы знали! Кажется, Чуе тогда, в то утро, было всего восемнадцать лет, и когда они встретились снова, Дазай задохнулся от бьющего под дых восторга еще раз. Потому что еще более мужественный, крепкий, властный и знающий себе цену мужчина восхищал не меньше раздраженного, низко порыкивающего от злости мальчишки, коим он был не так давно. Осаму не мог отделаться от мыслей о том, что Чуе бы пошло быть лисом. Сильным, пусть и чуть низковатым, злым жадным, грубым — таким, которого бы признавали по походке и копне рыжих волос раньше, чем по ауре или по запаху. И бежали бы без отглядки. Так мало этого! Юнец оказался еще и не каким-то там потомком духов, а прямым выражением темного языческого божества, его сосудом и носителем в человеческом мире. Причем божок явно не являлся слабаком — иначе бы не было бы у Накахары этих смертоносных способностей, не было бы этой разрушительной, злобно мерцающей цепочки кровавых письмён на его теле, когда он впадал в состояние на грани забытья и полностью отдавался первобытной силе. Осаму понимал, что такому человеку проиграли бы многие духи, которые в его юности находились на пике своей силы. И это восхищало. Неожиданно для себя Дазай решил, что ему терять уже нечего. Совершенно. Пусть даже не сто, не пятьдесят, пусть даже двадцать лет — но он проведет их рядом с юнцом, рядом с тем, кто не оставлял его мысли и чувства, будоражил сознание день и ночь и заставлял идти на крайние, совершенно идиотские меры. Будь жив Одасаку — его глаза определенно вывалились бы из глазниц и упали растерянными шариками к ногам Дазая. Будь Анго еще его другом — он бы закатил истерику на несколько недель (!), в течение которой непрестанно старался бы уговорить Осаму оставить все эти дурацкие мысли и заняться чем-то более адекватным, важным и более подходящим его статусу лиса-убийцы. Почему такая реакция? Потому что Дазай решил доверить самое ценное, что у него было — себя в период линьки. У кицунэ, что странно и невыгодно отличало их от других духов, в течение жизни было три периода максимальной уязвимости. Иначе это «темное времечко» и не назовешь. Первый случай, конечно же, отсылал к раннему детству: контроль силы никакой, к миру тянешься охотнее, чем мотылек к огню, опасностей вокруг море, а защитить чаще всего некому. Есть родители или наставник — повезло, да еще как. Если ты родился как следствие проклятия, как воплощение энергии какого-то темного места или как выражение чьей-то непонятной воли во время темного ритуала… Ну, пеняй на себя, делать нечего. Бей или беги, убей или умри. Вторым случаем, о котором почти никто никогда не вспоминал — и который неотвратимо ждал всех — была старость. Не такая, как человеческая, слабая и жалкая — тела духов столетиями оставались почти без изменений, только немного ослабевала хватка цепких рук и отливали серебром волосы. Нет, здесь речь шла именно о времени, о том, какую власть оно имело над всем живым и не очень живым. Когда ты стар, когда твои девять хвостов познали не одно сражение, когда все-все знаешь и все-все умеешь, то ты перестаешь цепляться за жизнь. Старые, матерые духи, о которых слагали легенды и которых боялись целыми городами, умирали вовсе не из-за слабости или недосмотра. Нет. Смерть была их собственным выбором. Уйти, оставить мир, который не имел ничего ценного для тебя — ни людей, ни братьев, ни сестер «с той стороны», ни важных мест, ни знакомого деревца у реки, ничего — и который менялся так стремительно, что уйти в небытие казалось иногда решением самым верным и правильным. Дазай, к стыду своему, еще на третьем хвосте пытался убить себя. Просто не выдерживал одиночества, предательства Анго, отсутствия такого нужного и важного Одасаку, своей бесконтрольной и бесполезной силы и новой линьки, которая оставила его на целый год, что говорится, овощем. Он до сих пор не знал, жалел ли о том, что его катана промазала, оставив лишь тонкий порез на горле, или радовался своим кривым рукам. И зарекался использовать меч впредь. Ах да. Третьей причиной преждевременной смерти немногих кицунэ становилась линька. Она даже близко не походила на известную людям смену внешнего мехового покрова у животных, нет. Это напоминало отвратительную болезнь, которая просто перемалывала тело духа изнутри. Сначала начинал отрастать понемногу новый хвост, неприятно зудящий и напоминающий чем-то выпавший молочный зуб: руки так и тянулись потискать, потрогать, пощупать странную небольшую выпуклость в веере уже до боли знакомых шерстяных комков, как часто ты трогаешь еще не слишком зажившее в десне место, откуда только что выдернули расшатанный зубок. Потом — хуже. Силы начинали медленно иссякать, заклинания, привычно гревшие кончики пальцев и тренируемые годами, давались с трудом. Верный признак того, что скоро начнется линька. И вот уже в этот момент все благоразумные кицунэ бросались кто куда: в глубины самого темного и недоступного ни людям, ни духам леса; в пещеры, откуда выгоняли остатками магии их обитателей и закупоривали все подходы к своему месту; к обычным лисам, чтобы прикинуться новым выводком и уповать на судьбу не быть пристреленным. Потому что как только сила исчезала полностью, так почти сразу же наступал день рождения — да, даже духи его отмечали! — и сильный, страшный демон, одним своим видом внушающий ужас целым селениям, превращался в слабенького лисенка не больше человеческой ладони. И целый год дух должен был прятаться ото всех, часто — голодать, защищаться из последних сил, чтобы спустя год стать сильнее, выше и полностью овладеть той мощью, что приносил новый хвост. Чем больше хвостов — тем старше и сильнее кицунэ. И тем сложнее спрятаться от сотен врагов в период линьки, тем выгоднее молчать о настоящем возрасте, прятать хвосты под кимоно и безмолвно готовить новое место для себя. Как можно раньше и надежнее. Дазай всегда был тем еще идиотом — потому что свою девятую линьку решился провести рядом с человеком, который в первые месяцы мог запросто переломить ему шею двумя пальцами. Или выбросить в окно. Или заморить голодом. Или отравить. Или убить гравитацией. Или… Но Чуя так ничего и не сделал. Поэтому Дазай ни капли не жалел о содеянном. Ничуть. Все те дни и недели, что Осаму провел в небольшой квартире бок о бок с Накахарой, оказали на него большее влияние, нежели года, когда он прятался в храмах, в мире духов или по болотам, от которых веяло неприятной, тошнотворной прохладой. Он научился понимать мир, смог разобраться в принципах действия самых банальных и не очень предметов и технологий — то, что не удалось ему сделать за годы осторожных подглядываний за людьми. Он сумел спрятаться за человеческим парнишкой, чья сила, отравленная проклятием темного кровавого божества, защищала его лучше самых надежных барьеров и храмовых оберегов — и оказаться при этом в удивительном комфорте! Он привык к чужому теплу, чужому тяжелому запаху крови, металла и дорогого парфюма, да так сильно, что день без него заканчивался ломкой. Он наконец-то понял Одасаку, который так тянулся к людям и ничего не ждал взамен, потому что к ногам Чуе хотелось положить оторванные головы всех его врагов и ненавистников, лишь бы заслужить благодарный взгляд и легкую ухмылку бледных губ. Дазай отпустил себя, свои немалые грехи, своих друзей, которых уже не мог вернуть, почти позабыл грязное темное прошлое, апатию, ненависть, обиду и… И решил остаться здесь, в настоящем, рядом с Чуей. Да и Огай, несмотря на все свои недостатки и закулисные игры, был не так уж плох в роли главаря этой рвущей и грызущей человеческой стаи. — И чего же ты хочешь, Дазай-кун? — конечно же, Мори не любил, когда ему напоминали о долгах — этого никто не любит, не так ли? Поэтому старый пес хмурился, нервно встряхивая руками в белых перчатках, отводил взгляд и к еде почти не притрагивался. Но тем не менее, обещания в мире духов сдерживались почти всегда, потому что месть, следующая за нарушением договора, подчас была страшнее самой смерти. Демоны… Обладали недюжинной фантазией в сфере наказаний и пыток. — М… Дай подумать, — Дазай рассеянно повел подбородком в направлении окна. За ним сгрудились в черной, почти парадной одежде люди Огая, охранявшие босса «на важной встрече». Мори ощутимо напрягся от такого жеста. — Кое-что… Нет, мне нужен кое-кто оттуда. Из твоих. — Что ты имеешь в виду? — Рыжеволосый юноша. Накахара Чуя, кажется? — слишком уж елейным, неприятно ехидным тоном протянул Осаму, откидываясь на спинку стула и отправляя в рот еще одну креветку. Черт возьми, эти маленькие тварюшки были такими вкусными. И почему он только не родился каким-нибудь морским чудовищем? Ел бы себе рыб и ракообразных, дрался с водорослями и хватал за пятки неосторожных водолазов… Впрочем, уже в следующий момент Дазай тяжело вздохнул и посерьезнел. — Отдай меня ему. — Что? Стой… — пауза. — Неужто линька? — конечно же, Мори с его цепкой памятью не мог забыть день рождения воспитанника. Никак не мог. Дазай нехотя кивнул, признавая поражение. — Не боишься, что или я, или он тебя просто прихлопнем, когда все начнется? — Конечно боюсь, — честно и очень невнятно выдавил Осаму, чей рот снова был занят креветками. — Но ты этого не сделаешь. Теперь, если правильным образом истолковать чужое нахмуренное потемневшее лицо, становилось понятно, что поражение признавал уже Огай. Не сделает. Слишком дорожит ими обоими, но не хочет этого признавать. — Маленьким ты мне нравился больше, — Осаму вынырнул из своих воспоминаний и проморгался. Чуя, поняв, что его почти не слушали, нахмурился и двинул ногой, немного спихивая тяжелую тушу по направлению к коленам, а дальше — полет ласточкой и лбом в пол. Кицунэ виновато улыбнулся. — Это почему же? — секунду спустя Дазай лениво завозился, возвращаясь на «исходную позицию», и продолжил зализывать руку. Кровь неприятно оседала на языке и заставляла тошноту скручиваться в животе вязким, противным комком, но выбора не было. От современных лекарств и лазарета Осаму бегал, как ошпаренный, и Чуе оставалось только тактично отворачиваться в такие… Э-э… Слюнявые моменты. Но нужно отдать должное — раны затягивались прямо на глазах, а Дазай потом шел умываться, чтобы не напоминать вампирюгу из дурацкого подросткового фильма. Даже докладывался иногда о том, что и зубы почистил тоже, чтобы потом слюнявить… Щеки начало припекать. — Сам… Подумай… — Чуя с неприятным шипением, за которым хотел скрыть свое несвоевременное смущение, схватился за мышку и активно ей задвигал по коврику, еле слышно шурша покрытием. Оформление отчета снова полетело к чертям от одного неосторожного движения по тачпаду, и Накахаре пришлось исправлять все уже по третьему кругу. Дазай хмыкнул. И принялся ластиться, чтобы отвлечь наконец-то коллегу от работы. — Я слишком глупенький! — заканючил кицунэ, раскатывая губу в прямом смысле этого слова. — Объясни идиоту и… Ай! Хватит драться! Все, молчу, молчу! — Осаму обиженно потер лоб, сердито прищуривая глаза. — Заткнись. Да… Правильно делаешь, что молчишь… Дай я допишу эту чертову работу… — Накахара полностью погрузился в бумажную волокиту и бюрократию, и лису оставалось только обиженно надуться для себя любимого и утихнуть на долгие полчаса. Начиналось лето. Чуе, все-таки выбравшемуся из пучины чужого коварного плана и его последствий, все еще не позволялось участвовать в тяжелых операциях или призывать «Смутную печаль», которая, к счастью, пока нигде не требовалась. Отравление иногда давало о себе знать идиотской слабостью в теле по утрам и ноющими мышцами, но регулярный прием лекарств и физические упражнения сделали свое дело. Накахара поправился настолько, что уже в середине апреля смог вернуться к обязанностям «бумажного навозника», как грубо описывал бесконечную документационную волокиту Осаму; где-то в начале мая Огай подписал приказ о возобновлении участия Чуи в зачистках. Правда, теперь Чую никуда не отпускали без хитро улыбающегося Дазая, который одним лишь движением руки мог обезоружить гневно клокочущего Накахару на несколько минут. Что он и делал при каждом удобном (и не очень) случае. Осаму вернулся с очередного «разговора по душам» с мелкими и крайне оборзевшими сынками местного авторитета. Лис отделался длинной царапиной на руке и порванным костюмом, юноши остались инвалидами, а бизнес их папочки чисто случайно перешел в распоряжение его бывшей жены. Которая, кстати, и предоставила всю нужную информацию о цели быстрее, чем ее соизволили отрыть в техотделе. А еще Осаму в наглую прописался в чужом кабинете, полностью игнорируя существование общего помещения для своего подразделения. Чуя сначала плевался, ругался и кидал в него что-то в духе тяжелой карандашницы или пресс-папье, а потом смирился. И даже, кажется, ждал, когда уже приоткроется дверь, и в щелочку хитро скользнет туша невыносимого идиота. Но это так… Догадки самого Осаму. С Чуей такое лучше не обсуждать, если жизнь дорога. — Эй… Эй, уснул что ли? — Дазай, почувствовавший ощутимый толчок в плечо, проморгался и глухо застонал. Да, на чужих уютных коленях да в кусочке теплого солнечного света, бьющего из окна… Попробуй тут не уснуть! — Все ноги мне отдавил. Вставай. Живо. Да Осаму, блядь! — Пока не ответишь, не встану, — безапелляционно заявила мерзкая морда и тут же огребла тяжелым текстовыделителем по центру лба. — Да хватит уже делать из меня подставку для канцтоваров, ты, мелочь… — Я сейчас достану нож. — Все. Молчу. Помолчали. — Я думал, ты уже забыл вопрос свой, а ты как всегда… — с явным неудовольствием пробормотали сверху. И продолжили: — Когда ты был маленьким, ты выглядел как забавная зверушка и не ебал мне мозг своим скотским поведением, — честно заявил Чуя, откидываясь на спинку кресла; Дазаю снизу отлично было видно нервно бегающие глаза и чуть покрасневшие щеки. Второй раз за последний час смущается, ну что за монашка из английского монастыря, ну. — Поэтому иногда я правда жалею, что ты вырос. — То есть купать меня в тазу и наблюдать, как я жру персики больше себя по размеру, было приятнее, чем общаться со мной здесь и сейчас? — Накахара неоднозначно промычал что-то в ответ и задумался. Дазай, прищурившись, продолжил: — И вообще, раз уж мы на такие откровенные темы заговорили, то… Могу признаться, лично для меня лучший период — это когда ты сделал мне кровать в углу спальни, и я там тусовался почти месяц. Как там… Сладкий sleep? Вот оно самое. — Серьезно? А я думал… — Чуя мгновенно осекся, не желая продолжать отвратительно неудобную для себя мысль, но лис, конечно же, понял его и так. Понял и коварно заулыбался, найдя еще одну брешь в чужой обороне. — Нет, с тобой спать мне нравится больше… Нет! Нельзя швыряться! Перестань! — Накахара с недовольным лицом заставил тяжелую пепельницу вернуться по воздуху назад с помощью гравитации. Дазай облегченно выдохнул. — Просто это напоминало о норе. Да-да, и такое было. Мы раньше, еще очень давно, жили в таких норах где-то западнее сегодняшней Йокогамы, пока их не засыпало из-за землетрясения. Нельзя сказать, что это было так уж славно, но какая-то своя изюминка имелась. Тепло, сухо, куча жратвы под боком… — Которую приходилось выгребать из-под твоей задницы мне, — фыркнул Чуя. Дазай скривился. — О боже, я так ненавидел эти моменты. Они сначала фыркнули, а потом засмеялись. И каким-то странным образом полностью перешли на обсуждение всего того, что случилось за год. На ум приходили то дурацкие крабы, которые они теперь жрали в пять утра на двоих, когда на работу вставать в половину шестого; то вспоминались футболки, халатики и тот самый розовый таз, куда теперь то с одного, то с другого мафиози снимали слои кровавых бинтов перед обработкой (сколько же пережила эта посудина! Просто ужас); то мелькали в голове откровения по типу «Меня ужасно бесят твои шляпы, ты в них напоминаешь гриб», «Терпеть не могу тебя с твоими хвостами на работе, всегда боюсь, что ты не успеешь их спрятать, а мне оправдываться», «Твои командировки по полтора месяца сидели и сидят у меня в печенках до сих пор», «Тебя нельзя отпускать одного в магазин, ты скупаешь все не глядя и отвратительного качества». Дазай ругался, плевался, а сам же в это время растекался лужей под чужими ласковыми почесываниями, которые переходили с лопаток на его вихрастую голову и назад. Для него, кстати, стало приятным сюрпризом то, что обычно Чуя носил перчатки не снимая, а в такие моменты их «уединения» первым делом стаскивал тряпицы с рук и принимался за любые дела голыми руками. Осаму ликовал и торжествующе молчал, зная, что за свои наблюдения вполне себе может огрести по щам. Но даже так это оставалось самой яркой демонстрацией чужого доверия. Накахара же с похожей затаенной радостью и нежность думал о чужих бинтах. Он и раньше пытался спросить о причине такого маскарада на каждый день, но Дазай аккуратно съезжал с темы, и разговор затухал. Потом, уже когда Чую почти выписали из больницы, признался, что таким образом просто прячет шрамы, которые бесят его до помешательства. Повязки были специальные, мало похожие на обычные бинты из ближайшей аптеки (Накахара подозревал, что среди особых свойств были заговор против грязи и заклинание на увеличение вместе с телом носителя), а под слоем материи на лице Осаму и вовсе прятал пустую глазницу. На вопрос «Это кто тебя так?» кицунэ сначала заржал не хуже бешеной лошади, а потом отказался говорить, в чем дело. Дух просто не очень хотел признаваться, что его взаимоотношения с наставником, воспитателем и заодно с нынешним боссом Мафии были… Сложными и тернистыми. Затем они разом вспомнили о реакции сотрудников на появление Дазая, и смех на этот раз был куда громче. Потому что их лица надо было видеть. Определенно. Акутагава сначала едва не прибил Осаму своей способностью, а когда разобрался, что к чему — побледнел на пару тонов и увязался хмурым черным хвостиком за новым боссом. Добровольно. И очень преданно. Дежурить по лишнему часу у кабинета Накахары, чтобы предоставить устный отчет о проделанной работе, его точно никто не обязывал. Но и запрещать не запрещали — чем бы дитя не тешилось в отсутствие Тигра рядом… Хигучи сначала взвизгнула: «Этот мальчишка что, в Мафии? Какого черта его вообще сюда взяли, дрыща этого?!». А потом тоже осознала весь абсурд ситуации и своих слов. Итог: несчастная неловко краснела и извинялась по сей день перед обоими мужчинами, забавляя Осаму и немало напрягая растерянного Чую, уже тысячу раз принявшего ее извинения. Ичиё-тян искренне считала, что Накахара ненавидит ее после такого жестокого оскорбления его любовника, поэтому заваливает работой и не таскает ей больше конфеты, но эти… Немножко похабные и некорректные мысли она держала при себе и подмечала только, что в отношениях ее начальников не все так однозначно. И, как полагается, ждала дальнейшего развития событий. Тачихара, не выдержав, в один из дней подошел и прямо спросил, где тот непонятный зверь, который требовал от босса настолько дорогой еды как крабы и свежие фрукты, которые, может, зимой и не везде найдешь; Дазай, мирно пьющий гадкий черный кофе из ближайшей кафешки, подавился и долго не мог прокашляться. Растерянному Мичидзу же оставалось только наблюдать полный ненависти взгляд Осаму и ржущего, как конь, Накахару-сана. Озаки фырчала в сторону нового коллеги так много, что однажды лис сравнил ее со сломанным пылесосом. Меч Золотого демона едва не пришпилил его к стене, хотя Дазай мог поклясться, что шептал это Чуе на ушко, пока старая гневная карга стояла в нескольких метрах от него. С другой стороны, их ненависть была обоюдной. Хотя бы потому, что духов ворон, след которых остался в крови величавой грациозной женщины, лисы не переносили на дух еще с незапамятных времен. Огай… Огай чаще всего отмалчивался, но по его не очень честным глазам Дазай видел, что босс мечется между двумя мнениями: безусловно, он был рад вернуть себе одного их самых способных своих учеников назад, пусть и таким нетрадиционным способом, да еще и сохранить тем самым жизнь ценного сотрудника в лице Чуи; с другой стороны, чисто «расовая» составляющая их отношений заставляла Мори-сана лишний раз избегать тесных контактов и лишних разговоров. Одно дело, когда они были старым матерым псом и совсем еще зеленым, ничего не умеющим щенком; и совсем по-другому ощущается мир сейчас, когда они одинаково сильны, когда Дазай получил все девять хвостов и когда в их немом противостоянии победителя предсказать нельзя. — А пальцы как ты мне грыз? — хмуро просипел Чуя и откашлялся. В горле першило от долгой беседы. Он потянулся за водой, но его руку мягко перехватили отпустили вниз. — Что ты… Ай! Твою ж ты блядину! Дазай все-таки полетел, но не вниз, а вверх: Чуя резко вскинул бедра, и голова духа впечаталась в стол. Несчастный предмет мебели громыхнул так, будто началось землетрясение минимум в восемь баллов. Из-под стола раздалось шипение. Накахара со смешанными чувствами посмотрел на свои пальцы, которые только что… Прикусили. Мало того, что такую похабщину устроил, так еще и где! В рабочем кабинете! Да Дазая за такое четвертовать мало… — Вот и приходи к тебе после этого на разговоры… — Осаму почти хныкал — приложился он все-таки сильно. Накахара, не чувствуя особых угрызений совести, хотел было пригладить чужие волосы и лоб в извинения, но в дверь постучали. Дазай тихо взвыл. Уговор был четкий и суровый: никаких проявлений всех этих «слюнявых нежностей» на публике. Даже если публика была в курсе. — Накахара-сан, я к вам на минуту буквально, — Тачихара скользнул в кабинет и положил на стол папку, которая показалось Чуе странно знакомой. — Это дело, которое мы должны оформить. Желательно уже сегодня, завтра в обед — ну прям крайний срок. — Да, хоро… — Чуя машинально открыл документы и замер. На него с бумаги смотрело чуть припухлое, неприятно-маслянистое лицо среднестатистического японца. Лицо владельца приличной текстильной фабрики, чьи сынишки зарвались и зажрались и чья жена развела весь этот срач со «справедливым наказанием». По сути, на него смотрел сейчас тот, кого Дазай, если верить его словам, должен быть убрать еще этим утром. — Накахара-сан? — Мичидзу удивленно вскинул брови. — Что-то не так с целью? — Нет. Свободен, — юноша поклонился и так же ловко и почти бесшумно скользнул за дверь. Чуя швырнул папку на стол. — Объясни мне, Ос… — Не переживай. Этих я тоже уберу, я уже читал все документы и смотрел их расписание на сегодня и завтра, — взгляд Осаму был темным, жадным и очень, очень опасным. — Я справлюсь. Самое главное, что та мразь, которая пыталась тебя отравить, уже отправилась к праотцам. — А? — Накахара замер и мгновение спустя встрепенулся. — Стой… Когда ты успел… — он продолжал о чем-то спрашивать, хмурясь и выдавая свое волнение за Дазая в каждом жесте, в каждой морщинке на напряженном лице, но Осаму не слушал. Он с мягкостью и удовольствием думал о том, что место встречи изменить нельзя, и Анго, который играл на два фронта, ничуть не изменился со времен их дружбы. Ни капли. Все те же очки, только более новые и удобные, все та же дурацкая зализанная прическа, все тот же осуждающий взгляд и нездоровая тяга к куску побольше. Его развороченное тело с выжжеными и дурно пахнущими внутренностями уже должны были найти на задворках храма, уже должны были вызвать подставных лиц, указанных в поддельных документах, для дознания, но все это было неважно. Главное, что Акико с удовольствием предоставила тот самый парализующий яд, Огай дал отмашку и позволил творить с предателем все, до чего только может дойти фантазия, а Чуя… Чуя просто остался жив. И этого для Дазая было более чем достаточно. У них еще есть... Несколько лет. Может быть, несколько десятков лет. А что будет потом - пока думать не нужно. Проблемы такого масштаба нужно решать по мере их поступления. Осаму слабо улыбнулся, чувствуя, как последние остатки линьки пропали насовсем. Сила окончательно устаканилась внутри, хвосты, случайно пробившиеся сквозь привычное заклинание сокрытия, встрепенулись и бурым веером взметнулись по полу, ноющей болью в виске отозвались новые знания и умения, пришедшие вместе с девятьсот первым годом жизни. В целом, дело осталось за малым: надо придумать, как сказать страшно взбешенному Накахаре, который сейчас примеряется пепельницей между дазаевских глаз, что сегодняшняя дата крайне важна, что у Дазая, вообще-то, праздник, и что им уже пора ехать в ресторан с шикарной кухней и обширным меню с блюдами из морепродуктов, а с жирным дядькой и его сынками разберется по-тихому Акутагава.

На позабытом в пылу ссоры и объяснений компьютере торжественно значилось в углу экрана девятнадцатое июня.