Заблуждение.

Глава 2

Вечное сияние

Надо мною, Кроме твоего взгляда, Не властно лезвие Ни одного ножа. «Лиличка» В.В. Маяковский

      Так прошёл январь, февраль, пришёл и прошёл День Святого Валентина. Однажды он позвонил мне в четвёртом часу утра и попросил прийти к нему. Когда я приехал, он встретил меня уже одетым; на нём была чёрная парка, джинсы, кроссовки, а из-под парки вылазили и были натянуты на пшеничную макушку три капюшона. — Всё чёрное! — Такая форма одежды была ему не свойственна, но сказал я радостно, потому что всегда был рад увидеть его, любым.       Взгляд его был рассеянным, но одновременно ласковым и тихим, когда он посмотрел на меня. — Вчера вечером море замёрзло, ты слышал? — Да, слышал, что много рыбы погибло, — я до конца не понимал, к чему он клонит. — Не хочешь съездить туда к берегу, увидеть рассвет? — В его глазах было столько надежды. Я удивился, но поспешил ответить: — Хочу! — А то всё кофейни да кино, — прибавил он. — Я вот вчера в «Роще чести» был. Я ещё больше удивился: — Кладбище Спасителя? Зачем? Что тебе там потребовалось? — Могила Жана Жене.* — Того, что ты читаешь теперь дни напролёт? — Он кивнул, и по его лицу я понял, что он уже пожалел о сказанном и не хочет больше говорить об этом.       Когда он начинал перечитывать целого автора, всегда рассказывал мне о нём и советовал что-нибудь обязательно прочесть. Но в этот раз я спрашивал сам, и он не ответил ничего. Почему? Наверное, он и сам не знает.

***

      Ночь была тихой, всё, как одеяло, покрывал иней. Скрипя в тишине по снегу, мы шли вдоль (впервые на моей памяти) замёрзшего берега. Я шёл за ним и с умилением смотрел на следы, которые оставляли его кроссовки на снегу, не переставая любоваться его фигурой. — И как же, правда, ты меня любишь! — сказал он с тихим недоумением, покачав головой.       Мы были уже далеко от берега, вокруг простиралось море, создающее ощущение пустоты, в которой было бы невозможно выжить. А сверху было всё ещё тёмное небо, освещаемое бесконечностью огоньков, помноженных на бесконечности. Было жутко холодно, морозило. Мы остановились, ничего не говоря друг другу. Он снова думал о чём-то далёком и невозможном в этом мире, а я просто боялся сказать хоть что-то, испортив безупречную тишь. Я боялся говорить ему что-то ещё и потому, что пугался новых его мыслей, суть которых для меня недосягаема. Но он и без меня справился: — Представь, ведь в иной параллельной вселенной другие Исак и Эвен сейчас стоят здесь, но только… Полярной звезды нет. — Нет? — Я нахмурился, потому что раньше не размышлял на эту тему. — Ты не думал об этом? — Снова в его глазах блеснула надежда. Я покачал головой, поджав губы, а Эвен лишь отвернулся. На горизонте появилась красная полоса.       Я любил его. Безумно любил. Но не понимал.

***

      После прогулки по замёрзшему морю мы не виделись почти 5 дней. Он попросил меня оставить его наедине с мыслями, обещал вернуться ко мне сам, когда будет готов. Но моей выдержки не хватило. Вечером пятого дня я сам пришёл к нему. Весь растерянный, я смотрел на него, как нашкодивший щенок, когда он открыл мне дверь. Но Эвен тепло улыбнулся. — Исак! — Весело протянул он, крепко обняв меня. Безмерное счастье снова окутало всё моё существо, мне захотелось петь от него. Эвен скучал по мне. Может быть, даже ждал меня.       С этого времени мы почти не сидели у него в комнате и не пили чай. Он редко читал, больше не играл для меня и совсем перестал покупать цветы. Каждый вечер мы куда-нибудь шли. Это снова были кофейни или кино, джаз клубы или выставки, рестораны или парки.        Эвен больше не был столь задумчив, стал обнимать меня при каждой встрече и часто целовал в макушку. Он стал тянуть меня в соборы, на разные песнопения. Я был безмерно счастлив от того, что он хотел провести время со мной, и позволял ему всё, что было угодно.

***

      Однажды он уговорил меня пойти на мессу. Началось служение. Собор был великолепен, как внутри, так и снаружи. Приглушённый свет, создаваемый бесчисленным множеством свечей, маленькие ангелочки, добрые лица людей — всё это создавало такую уютную атмосферу, давало почувствовать себя защищённым от серости реальной жизни.       Эвен сидел, внимательно слушая, иногда сжимая мою руку. На секунду мне показалось, что в его глазах-океанах плескается то же безмерное счастье, которое оживает во мне рядом с ним. Он слушал священнослужителя со всей заинтересованностью, кажется, пытаясь запомнить каждое его слово. Позже я понял, что Эвен пытался проникнуться, почувствовать священность всего происходящего; хотел понять всю важность этой церемонии.        Когда началось пение, он не мог усидеть на месте: то поправлял одежду или причёску, то смотрел на меня тем редким взглядом умиленья, который мне раньше приходилось добывать; то у него потели ладошки, то что-то мешало на лавочке, то отвлекали разговоры людей. Но к середине песнопения Эвен затих; его плечи опустились, больше не было той серьёзной сосредоточенности, которую я видел в начале. Он отдался ощущениям.       К концу песнопений я, взглянув на лицо Эвена, был поражён и очарован. Он плакал. Не было дорожек слёз на щеках, но его лицо покраснело, дыхание участилось, а глаза наполнились солёной водой. Он не видел за этой пеленой, но чувствовал. Я взял его за руку, и Эвен переплёл наши пальцы, посмотрев мне в глаза. Наконец, он смотрел на меня так, как я мечтал, чтобы он на меня смотрел. Мои глаза тоже заблестели, я забылся. Переполненный чувствами, окутанный пеленой, Эвен потянулся ко мне. Его губы коснулись моих, чтобы заразить не переданной ранее нежностью, и им хватило всего секунды на это.       Но после поцелуя всё кончилось. Нас заметил священнослужитель, и сразу же попросил покинуть священное место. Но Эвен не понял, в чём проблема. Тогда священник позвал каких-то людей, которые, можно сказать, насильно выпроводили нас из собора. Он искренне не понимал, что такого сделал и упорно доказывал неправоту священника, пока на него не замахнулся кулак, и я не остановил Эвена. Он плюнул, и мы ушли.

***

      Куда мы шли, мы не знали сами. Эвен казался очень растерянным и, кажется не хотел говорить. Наконец, он задал направление, и не сразу, но я понял, что мы идём к его дому. — Почему они нас выгнали? Мы же не сделали ничего плохого, — первым заговорил очень тихим голосом, голосом обиженного ребёнка. — Эвен. — я знал, что он понимает многие вещи не такими, какие они есть в реальности, но что ответить на это, я не нашёлся. — Ты ведь и так всё знаешь. Не вынуждай меня… — Почему? Мы же не минируем церкви, Исак! Мы не занимаемся сексом во время мессы, не кончаем на распятие Христа?! Почему мы не можем прийти на служение, как семья?! Почему нам нельзя венчаться?! — Эвен… — Он кричал посреди улицы, посреди потока людей. Они оборачивались, а мне было страшно. — Нет! Почему наше венчание всегда считалось и будет считаться унизительным! Унизительным! А венчание шестнадцатилетней девочки шестидесятилетнего старика это нормально! Это не педофилия! — Эвен кричал всё громче и громче. — Эвен. Остановись, пожалуйста! — Я приложил ладони к его щекам, они были горячими. Его зрачки долго бегали вслед очертаниям оглядывающихся прохожих, затем по моему лицу и, наконец, заглянули в мои глаза. — Идём домой, — он снова заговорил тихим голосом обиженного ребёнка. Я обнял его, и Эвен прижался ко мне так, словно приготовился плакать