Леви ребёнок

— То есть, мы не сможем вернуть его к нормальному состоянию сразу? — Микаса усадила на колени Леви и вопросительно глянула на Зое, что уже стояла у окна. В комнате повисло выжидающее молчание. — Ну как... — Ханджи слегка потянула уголки губ, выдавливая жалкое подобие улыбки, но было сразу видно, что ей не до смеха. — Он будет расти постепенно. Если я сейчас дам ему противоядие в большой дозе, то он просто может вырасти, но сойти с ума. — Она повернулась лицом к Аккерман. — Ну или наоборот. Он может сойти с ума, но не вырасти. Так что в этот раз промаха быть не может. Постепенно. — И сколько это займет? — девушка тяжело вздохнула и опустила взгляд на мальчика, который всё ещё был в этой рубашке. — Месяц без преувеличения. Но ты справишься, ты же наша все сильная Аккерман! Думаю, он не такой испорченный ребёнок, каким являлся будучи взрослым.— ученая одним движением распахнула дверь, и ступив за порог бросила через плечо. — Я ещё вернусь. Дверь захлопнулась и Леви соскочил с колен своей новой няни. Она в принципе не могла представить, что с ним делать ещё целый месяц. Странно, но для неё это не казалось трудным. Леви постоянно молчал, не орал, как делают многие дети, ходил тихо и степенно, будто старше и понимает всё. Ей даже становилось страшно, когда ребёнок вдруг замирал посреди комнаты и поворачивая голову в её сторону, коротко спрашивал что-то по делу, хоть это и выглядело по-детски, но он боялся. Боялся чужих до дрожи, боялся до частоты ударов маленького сердечка раз сто в минуту. Но прятал страх, закрывая испуганные глаза длинными черными волосами. Маленький Ривай очень тощ, очень слаб, но не сломлен. И Микаса вспомнила, почти ключевое слово. Почти самое главное в её злосчастной жизни. Она вспомнила и возглас, ставший где-то в горле, рвался наружу, как воспоминание. Совсем короткое слово, которое поставило ей конкретную цель существования, цель жить и выживать. Снова и снова, и снова, и снова. Поднимается каждый раз, но всякий раз не может достать, пытаясь прыгнуть выше собственной головы. Короткое слово, взятое из замысловатой фразы "Эрен отчаяный мальчик, постарайся защитить его, уберечь". Эти слова. Слова Карлы. И ключевое в них только одно. Защита. Она всякий раз, как живой щит для Эрена. Она чувствует опасность как никто никогда не чувствовал. Она боится каждый раз, но выравнивает дыхание, прерывает сердцебиение и становится не живой куклой, которая следует четко поставленному плану. Которая не способна... Не защитить и вспомнить о себе. А Леви такой беззащитный. Он был таким и она была тоже. Как несправедливо. — О чем ты думаешь? — тихо спросил Леви, пытаясь доесть свой ужин, состоящий из кусочка хлеба и половины стакана молока. Даже очень свежего по местным меркам. — О том, что нам пора ложится спать. — Аккерман поднялась с кровати и сладостно потянувшись, стукнула себя по лбу. Она сегодня спит на полу. Вот так проблема. — Это оставила тётя в очках. — мрачно кинул мальчик, ставя стакан на прикроватную тумбу, протягивая при этом какой то клочок бумаги. "Раз Леви с тобой, то я думаю, что ничего не случится, если ты будешь жить в его комнате" Это было странно. Но что оставалось делать? **** — Крылья на твоей спине. — Леви сел на кровати, облачаясь в новенькую рубашку и штанишки. — Что они означают? — Леви спросил это, лежа на кровати в собственной спальне. Микаса оглядывалась кругом и не слышала. — Микаса! — Свобода. — Микаса повернулась к нему лицом и присела на край кровати. Да, действительно, в их положении только крылья могут даровать свободу или заточение в этих стенах. — Они означают мою свободу. — Свобода... — мечтательно протянул он, ложась на подушку и перед этим поправляя её. — Свобода – это воздух, ветер и небо. Так мама сказала. — Мама никогда не скажет плохого. — девушка тяжело прижимает руку к груди и ничего не чувствует, а точнее так думает, заглушая боль. — Мама самое дорогое, что у меня есть и было. — Под землёй темно, страшно, сыро и холодно. Я не могу так жить. Не могу дышать. Мне страшно. Микаса задумывается. А действительно, он... Ладно, просто страшно и ничего больше. В груди вновь кольнуло и гадкое чувство поползло по душе, заставляя вспоминать... Нет! Нет? Что? Почему она так отказывается от своей роли? Просто сама себе врёт по сто раз на дню, чтобы было одно — цель. — Я правда похожа на твою маму? — Аккерман пытается перевести тему разговора. — Нет. Мама часто улыбается и очень красиво. А ты... У мамы глаза яркие, как цветы, что иногда попадали к нам сверху. А ты... Моя мама красивая... — Я что я? Я что? — Ты красивая. — задумчиво произносит он. — Но твои глаза как у той глупой, но дорогой куклы с ветрины магазина, того глупого старикашки Сэмми, который ничего не смыслит в товарах. — он понижает голос до шепота. — А ещё он спит со всеми подряд... — Я не глупая. — отвечает девушка. — По глазам судить нельзя. А тебе лучше лечь спать. Про всех всё, вижу, знаешь? —Я так не усну... — Леви испускает усталый вздох. — Мама обычно поёт мне песни. Про то, что творится наверху. — Леви садится на кровати. Только Леви. Просто мальчик. — Я попробую тебе спеть. — почти шепчет Аккерман. — Но ты после этого постарается заснуть. А через какое-то время ты вернешься к маме. — Угу... — он что-то мычит в подушку, а Микаса набирает в лёгкие воздуха, что бы попробовать спеть хоть что-то. Она вроде помнит мамины песни... Опять... Тихо зазвенит колокольчик цветок. Тихо пройдёт ещё день. Только понять, смотря на восток, И прогнать боли тень. Понять, что напрасно, понять, Что жизнь идёт своим чередом. И больно, и странно опять. Но где наш с тобой дом? Знаешь ли ты? Знаю ли я? Кто из нас кто? Тихо звенит колокольчик цветок и мне всё равно... Тихо речка бежит, задевая старые кусты. И кричит вокруг: "Ты прости меня, прости!" Микаса обернулась кругом и обнаружила, что мальчик спит, как-то странно ёжась. Наверное, привычка. Она укрыла его одеялом и поспешно отвернулась к окну, прикладывая руку к похолодевшему лбу. Руки у неё были самые холодные в мире. Она укуталась в свою куртку, что бы хоть как-то сохранить тепло, которого не хватало. Видимо, на улице поднялся ветер, а так как их здание очень ветхое, а на улице разбушевалась стихия. По полу тянулся холодный воздух. Спать так было просто опасно и поэтому, Микаса решила исследовать спальню капрала. Одна большая кровать и несколько стилажей до верху забитые книгами. Леви очень любит чистоту. Интересно, сколько раз сегодня... Хотя, нет, никакой тяги к чистоте у него не наблюдалось. Он старается вести себя, как взрослый. Старается спрятаться даже во сне. Но сейчас не об этом. Микаса любопытный человек от природы. Ей стало интересно, что там читает Аккерман. Ну, мало ли какие пристрастия бывают у людей. На полках было много книг, все почти как новые, только вот одна книга, подпаленная на переплёте и вся в царапинах и дырах от ножей. Девушка протянула руку и попыталась достать, но не вышло. Обложка в руках, а содержимое на полу. Микаса присела на корточки и оглянулась, не проснулся ли ребёнок от такого шума. Капрал продолжал спать. Микаса выдохнула и начала разбирать руками всякие листики и наткнулась на стопку маленьких кусков картона. На них были нарисованы несколько людей и нарисованы очень хорошо. Неужели, капрал рисовал сам? Микаса решила отложить это занятие на потом, а сама прочитать те самые листочки. Да, совесть шептала ей, что это нехорошо, но кто в такие моменты вообще её слушает? Микаса прочитала первый листок и слезы застыли в горле... "Дорогая Петра, Не волнуйся по поводу моего возвращения. Со мной всё в порядке, просто дела за стеной слегка затянулись. Я скучаю. Думаю, что через какое-то время, а именно по истечению трёх дней я вернусь. Не забывай про тренировки. Я ведь не могу тебя вечно защищать. Люблю. Твой Леви" Скупо, по делу, но он старался не разочаровать её. Он тоже старался защищать и Микаса даже была рада за капрала, что у него есть девушка, тут в легионе. Мало ли что, а у тебя любимый человек есть. Но Микаса вспомнила, как рыжие волосы последний раз мелькнули перед глазами и Леви, держась за ногу и скалясь от боли, смотрел, не в силах сделать что-либо. Та битва с Энни стала для Петры последней и она отдала свой долг. А Леви отдал её, стараясь защитить, но не смог. А что будет, если просто взять и подумать о том, что Эрена она тоже может когда-нибудь не спасти? Она ведь всего-то человек. Только и всего.