Белые мысли

      Эдвард вошёл в мою комнату за мной. Казалось, что чашка кипятка в его руках его ни капли не беспокоила. Я сел на край кровати, опуская свою чашку на тумбочку и стал наблюдать за Калленом. Он с интересом рассматривал комнату. Нагромождение разбросанной в хаосе одежды у открытой маленькой гардеробной его, казалось, вовсе не беспокоило. Я даже не старался скрыть от Эдварда этот беспорядок. Каллен невозмутимо прошёл мимо, бегло осматривая стеллаж с книгами, стоящий напротив кровати.       — Ты играешь в шахматы? — спросил он. Я кивнул.       Надо же, Эдвард заметил доску, что стояла на книгах.       Каллен продолжил рассматривать содержимое книжной полки.       — Tu t'intéresses à la littérature française? — снова спросил он, поворачиваясь лицом ко мне.       Я удивлённо посмотрел на Эдварда. То есть он ещё и по-французски разговаривает?       Видимо, он имел в виду единственную книгу французского автора, которая имелась у меня на полке — «Гаргантюа и Пантагрюэль» Франсуа Рабле.       — Ce livre est un cadeau d'un ami. — Ответил я. — И дальше не стоит говорить по-французски. Я не силён в нём. Désolé. — Я улыбнулся и развёл руки в стороны. Эдвард улыбнулся в ответ и кивнул.       Он двинулся по комнате дальше и его взгляд зацепился за мой письменный стол — заваленный тетрадями, учебниками и черновиками. Посередине стоял монитор от ноутбука, сбоку — мышь, клавиатура валялась на второй тумбе у кровати.       — Интересный лэптоп. — Сказал Эдвард, кивая на двадцатидюймовый монитор.       — Это игровой ноутбук, — уточнил я, — но за ним очень удобно работать.       Я потянулся через кровать за беспроводной клавиатурой и включил экран нажатием клавиш. Пришлось ввести пароль, и вот на экране уже видна картинка обоев. Эдвард внимательно смотрел в экран.       Раздалась «Серенада» Шуберта. Наверное, музыка автоматически стала проигрываться после выхода компьютера из спящего режима. Я быстро выключил её.       — Ты слушаешь классику? — спросил Эдвард, поворачиваясь ко мне. Его брови удивлённо поползли вверх.       — Я слушаю всё. — Ответил я, пожимая плечами. Эдвард посмотрел на экран, изучая мой плейлист. Я подошёл к столу и установил клавиатуру на место, заодно закрывая окно плеера. — Очень помогает сосредоточиться на работе.       Эдвард кивнул на экран.       — На работе? Ты имеешь в виду рукопись?       — Да. — Автоматически ответил я, рассматривая иконки на рабочем столе.       — Ты пишешь продолжение или что-то новое?       Я нахмурил брови и посмотрел на Эдварда. Тот дружелюбно улыбался, так и излучая детский интерес. Я попытался не попасться в ловушку этого продуманного ужа.       — Откуда ты знаешь про продолжение?       — Я… интересовался. — Эдвард улыбнулся.       — Ты читал мою книгу?       — Да… немного. — Эдвард улыбнулся ещё шире, но в еле суженых глазах будто читалась насмешка. — Весьма увлекательное чтиво.       Я улыбнулся. Ему настолько на меня не наплевать, что он нашёл мою книгу и стал её читать. Какое удивление.       Нет, никакого удивления. Это же Эдвард Каллен.       — Не странно, что книга стала бестселлером. — Продолжил тот, прерывая мои мысли. — Может, оставишь мне автограф?       Эдвард подмигнул, очаровательно улыбаясь. Я улыбнулся в ответ.       Я не ожидал, что мистер Красавчик… мой взгляд скользнул по Эдварду сверху вниз… умеет читать? Нет, я подумал не об этом. Я не ожидал, что он будет читать мою книгу.       — Мы можем организовать в школе целую автограф-сессию, — ответил я, сдерживая смех. — Я попрошу Грега притащить остатки нераспроданного тиража. Ученики школы будут в восторге, ажиотаж обещан. Но, обещаю, ты будешь первый в очереди.       Эдвард улыбнулся.       — Как это было на презентации в Финиксе?       Я приоткрыл рот, нахмурившись. Именно в Финиксе проходила автограф-сессия после публикации моей книги. Народу было не так много, около десяти человек, почти все — приглашённые издательством люди. Это мероприятие произошло около двух лет назад. Уже позже книга стала популярной и стало намного больше желающих посетить автограф-сессии. Почти никто не знал о той маленькой презентации в Аризоне.       — Ты меня гуглил? — спросил я первое, что пришло в голову.       Эдвард пожал плечами и перевёл взгляд на экран компьютера.       — Мне было интересно.       Я рассмеялся.       — Ты чёртов сталкер.       Эдвард обворожительно улыбнулся, в его глазах плясали чёртики. Он посмотрел на чашку в руках, будто только сейчас о ней вспомнив, и сделал глоток ещё обжигающего чая, даже не подув на него.       — Когда ты начал писать?       — После аварии. Мысли и эмоции накрывали меня лавиной. Тогда я ещё не осознавал этого. Это были просто обрывки сюжетов, которые мне хотелось вынести из головы. Знаешь, освободить пространство. Я не ожидал, что это станет бестселлером в какой-то момент. Я просто вываливал свою боль, превращая её в текст. Можно сказать, что чернила стали моими слезами.       Я отстранённо посмотрел в окно.       — Мне её очень не хватает. Я утешаю себя мыслью, что в моей памяти она навсегда останется жива, вечно молода и красива.       Эдвард смотрел на меня с пониманием. Когда я замолчал, он сделал ещё один глоток чая. Я опустил взгляд и направился к прикроватной тумбочке за своей чашкой.       Воспоминания замаячили полустёртыми картинками перед глазами.       Это был солнечный день. Я сидел посередине заднего ряда в авто, чтобы на меня не попадали солнечные лучи сквозь тонированные оконные стёкла. Мама повернулась ко мне, чтобы сказать что-то. Она была очень весёлая в тот день… Я помню её улыбку. Это — последнее, что я помню с того дня. Я запомнил её улыбающейся. Ничего, кроме этого, я не запомнил.       После аварии некоторое время я провёл в коме и ещё где-то месяц — в больнице. Мой хребет собрали по осколкам, восстановив мою способность ходить. Это назвали чудом. Ещё несколько сантиметров до нерва — и моя жизнь бы оборвалась.       Эдвард сел рядом, приобнимая меня за плечи. Я тяжело вздохнул и понял, что все эти воспоминания я проговорил вслух. Поднимая голову, я посмотрел на Эдварда. Его внимательный взгляд был наполнен состраданием. Он деликатно прижал мою голову к своей груди. Я ещё раз глубоко вдохнул, обмякая в его руках и вдыхая аромат парфюма Каллена, на удивление приятного и терпкого. Прикрыв глаза на минутку, я пробубнил:       — Я не думал, что говорю это вслух.       Рука Эдварда пригладила мои волосы на макушке. Я был уверен, что он улыбается. Я снова вздохнул и полностью расслабился.       — Я рад, что ты откровенен, — голос Эдварда был похож на лёгкий шелест листвы от дуновения осеннего ветра — тихий и мягкий. — Тебя интересно слушать.       Я улыбнулся. Вот уж не думал, что поделюсь своей историей с тем, кто не может прочитать мои мысли.       Я действительно не ожидал от себя, что откроюсь Эдварду. Меня подкупили его понимание и интерес.       Его простая реакция, эта молчаливая поддержка была важнее любых слов. Впервые за долгое время я ощутил лёгкость и свободу. Это было как вдохнуть свежий воздух после долгого пребывания в душной комнате.       Это был момент близости, и этот момент затянулся.       Я мягко отстранился от Эдварда и потянулся за своей чашкой. Чай уже почти остыл. Я сделал глоток.       Эдвард молчал. Я пил чай в тишине, не зная, что говорить дальше.       Когда-то, в детстве, я был более открыт. Мои мысли были полны ярких фантазий, и я делился ими со всеми, кто был готов слушать. И со временем я начал замечать, что люди не всегда понимают или не всегда слушают. Постепенно я научился держать всё в себе.       Сначала это было сложно. Но каждый раз, когда я открывался, получал болезненный урок. Люди погружены в свои заботы и переживания, у них нет времени на мои размышления. Так я стал всё реже и реже говорить о том, что творится у меня в голове.       Теперь я почти не делюсь своими мыслями. Не потому, что не доверяю им, а потому, что привык к этой внутренней тишине. Мои мысли — это моё убежище.       — Спасибо, что рассказал. — Прервал тишину Эдвард. — Мне кажется, я понимаю тебя лучше.       Я улыбнулся, но улыбка получилась какой-то вымученной.       — Мне кажется, я ни с кем об этом ещё не разговаривал.       Я поставил уже пустую чашку на тумбочку и удобно расположился на кровати, упираясь лопатками в изголовье.       — Знаешь, я довольно закрыт в общении. Не знаю, каким образом тебе удалось меня разговорить.       — Может быть, я просто вызываю доверие?       Эдвард улыбнулся. Я усмехнулся в ответ и поднял вверх палец:       — Первое правило клуба безопасности — не доверять чёртовым сталкерам.       Эдвард улыбнулся шире. Я поднял второй палец:       — Второе правило клуба безопасности — не приглашать чёртовых маньяков в свой дом.       Эдвард бархатисто рассмеялся.       — Как видишь, оба правила можно считать нарушенными.       Эдвард полуобернулся ко мне, смеясь.       — Но, говорят, чем больше маньяк о тебе знает, тем меньше у него желание тебя убить.       Эдвард было открыл рот, наверное, чтобы возразить мне, но я продолжил:       — Поэтому, пожалуйста, задавай мне ещё вопросы.       Улыбаясь, Эдвард отодвинулся к середине кровати, располагаясь перпендикулярно мне. Он не отводил от меня взгляд.       — Ты всегда был такой закрытый?       Я свёл брови вместе.       — Ты имеешь в виду в общении?       Эдвард ответил кивком. Я коснулся пальцами лба, задумываясь.       — Думаю, да. Ну, ты знаешь. Дети жестоки. Сверстники не понимали «почему у мальчика белые брови» — я указал пальцем на своё лицо. — Меня избегали, пытались уколоть или оскорбить. Иногда у них даже получалось. Мама объясняла мне, что мои обидчики не правы, но, тем не менее, это было очень обидно. Только спустя годы я понял, о чём она.       Я невольно посмотрел на потолок.       — Тогда она была целым миром для меня. А когда её не стало, моим миром стало моё воображение.       Я опустил взгляд на стены, невнимательно рассматривая их.       — У меня были, кажется, сеансы с детским психологом, но я их почти не помню. Я думаю, я даже с Грегори об этом не говорил. — Я моргнул несколько раз и посмотрел на Эдварда. — Когда я собрал свои истории в более-менее связный текст, я принёс его почитать Грегори. Ему понравилось. Он спросил, может ли он показать текст своим знакомым. Я был не против. Как потом оказалось, это был кто-то из издательства, и сюжет им понравился. Потом редактура, публикация, успех и вот, — я обвёл руками комнату. — Мы здесь.       — То есть книга — плод твоей жизни после смерти матери?       Я пожал плечами.       — Можно сказать, что я пишу, чтобы моя мать жила. По крайней мере, в моих рукописях.       — Может, поэтому концовка книги такая мрачная?       Я развёл руки в стороны.       — Я не делал её мрачной специально. Просто именно такое развитие событий показалось мне наиболее логичным. Ты полностью прочитал?       Эдвард кивнул в ответ.       — Давно?       — Где-то неделю назад.       — И ты ничего мне не сказал?       — Не хотел тебя… пугать своим вниманием.       Я рассмеялся.       — Верно. Я ведь совсем не заметил твоего внимания за это время.       — Тем более, — невозмутимо продолжил Эдвард. — Я думал, тебе и так надоело внимание фанатов.       — Но ты ведь не фанат. — Я усмехнулся. — Ты просто… — я осмотрел Эдварда, подбирая слова. — Фанатик. А о книге я говорить никогда не устану. Это как мой ребёнок. Я могу быть строг, недоволен, но я безумно люблю своё дитя. — Я улыбнулся, удобнее упираясь в изголовье кровати. — Готов об этом говорить вечно.       Я кивнул ему, предлагая сесть. Эдвард устроился рядом.       — О чём именно ты хочешь узнать? — спросил я.       Из Эдварда хлынул поток вопросов. Его интересовало всё — от мотивации персонажей до истории подбора их имён. Я всё пытался объяснить, Эдвард внимательно следил за ответами, не отрывая от меня взгляда.       — Значит, герой так поступил так, чтобы искупить свой долг? — спросил Эдвард. Мои глаза удивлённо расширились.       Таких вопросов не было даже на тематическом форуме. Я нахмурил брови, сначала даже не понимая, как на это реагировать.       Отвечать не пришлось. Эдвард повернул голову к двери комнаты, прислушиваясь. Тоже прислушавшись, я уловил едва слышный звук мотора автомобиля.       — Грегори вернулся. — Тихо сказал Эдвард.       Я щёлкнул выключателем как раз когда раздался звук открывающейся входной двери. Эдвард продолжил шептать:       — Он думает, как бы тебя не разбудить.       Я посмотрел на Эдварда. В его глазах блеснул лучик луны. Его шёпот так близко от моего уха вызывал мурашки.       — Свидание прошло хорошо. Он поёт «Can You Feel the Love Tonight» про себя и думает о Рейчел. — Продолжил Эдвард.       Послышались шаги на лестнице. Я невольно задержал дыхание, прислушиваясь.       Хлопнула дверь комнаты.       — Ушёл. — Констатировал Эдвард. — Думаю, он скоро уснёт.       Мы остались сидеть в тишине. В воздухе витала лёгкая нотка напряжения. Я не решался включить свет лампы.       Луна мягко просвечивала в просвете занавесок. В лунном свете Эдвард выглядел ещё более загадочно. Я рассматривал его несколько минут. Он смотрел на меня в ответ.       — О чём ты думаешь? — спросил он.       — Ты же знаешь, что лунный свет — это отражение лучей солнца от поверхности луны? Технически это всё равно солнечный свет.       Эдвард оскалился.       — Технически — да. Но лунный свет так не влияет, как солнечный. Более рассеянный.       Я смотрел, как Эдвард плавно жестикулирует, безумно тихо и маняще объясняя мне работу лунного света, и улыбался.       Не зря мистер Красавчик отличник.       — Думаю, мне уже пора. — Сказал Эдвард, плавно поднимаясь с кровати. — Тебе стоит отдохнуть. Я и так задержался.       Я тоже поднялся, пытаясь не издавать лишнего шума.       — Давай я провожу тебя. — Тихо предложил я. — Думаю, сегодня обойдемся без паркура.       Мы направились к входной двери. Эдвард шёл передо мной бесшумно и быстро. Казалось, ему не создавала трудности темнота, из-за которой мне приходилось двигаться медленно и аккуратно.       Мне понадобилась минутка, чтобы догнать Эдварда у входной двери.       — Планы на Сиэтл в силе? — спросил Эдвард.       — Да. Как минимум, мне нужно купить сотовый.       — Почему его у тебя нет?       — Не было необходимости, — я пожал плечами, — я мог всё скинуть на Грегори, особенно когда началась шумиха. Я не силён в… — я потратил пару секунд для подбора наиболее подходящего слова: — …общении. И вообще — я интроверт. — Быстро добавил я.       — По тебе так и не скажешь.       Я пожал плечами.       — Видимо, диалоги в голове со временем развивают красноречие.       Я изобразил ладонями два говорящих рта, скосив глаза к носу. Эдвард рассмеялся.       — Доброй ночи, — попрощался он. — Думаю, увидимся завтра.       Я улыбнулся Эдварду на прощанье и закрыл за ним дверь.       Прокручивая наш разговор в уме, я отправился спать. Кажется, как только моя голова коснулась подушки, мои мысли испарились и я уснул.