no more dream

Он отвергает одно агентство за другим и без малейшего сомнения буквально напрашивается в еле держащийся на плаву БигХит. Потому что там Рэп Монстр, и Чонгук ощущает себя глупенькой фанаткой, когда сталкивается с ним в коридоре, совершенно неожиданно, зависает и не может выдавить из себя ни слова, а когда первоначальный шок проходит, с языка срывается замечание про бедра. Мон смеется в ответ, но треплет по голове ласково, за секунду завоевывая звание самого классного и точно самого любимого хена. Чонгук чувствует себя самой тупой фанаткой, которая только может быть у Намджуна, но продолжает бегать за ним с глазами преданной собаки. Допоздна сидит в классе для вокала, восхищенно смотрит на зачитывающего рэп хена. Трет покрасневшие глаза, отодвигает усталость на второй план, когда Джун глубоко вздыхает и делает новые пометки в тексте, заново запуская творческий процесс. Они не так много времени проводят вместе, по большей части Чонгук пропадает в подвале, где Хосок мучает их если не до смерти, то до потери сознания точно, а потом пытается вытянуть высокие ноты, хрипит от перенапряжения, комкает от злости листы с текстом и начинает опять. Поэтому минуты с Намджуном представляются чем-то редким, и оттого невероятно ценным. Чонгук зевает во весь рот – вставать через четыре часа, но он юн, глуп и так увлечен другим человеком, что отсутствие сна не пугает от слова «совсем» - и Чон вывозит очередной день на чистом энтузиазме. С Намджуном никакого фансервиса, и оттого очень-очень грустно. Менеджеры говорят что-то про Ви, Чимина и даже Джина – разница в пять лет это так мило, «позволь ему о тебе позаботиться». Но единственный человек, чью заботу он ждет, выражает ее строго в рамках старшего брата. Скиншип если и не уходит в минус, то точно тянется к абсолютной нулевой отметке. Намджун позволяет себе лишь излюбленное «потрепать-обнять-лишь-в-день-рождения», никогда не подходит ближе, чем на метр на фансайнах, варится в собственной соку независимости – он же крутой Рэп Монстр, он не зажимается с одногруппниками. Как считают все вокруг. Реальность же до тупого прозаична – у Намджуна просто нет потребности в постоянных тактильных контактах. И всех все устраивает, и Ким остается в стороне от бешеного желания менеджеров составить с ним пару, и птички поют, а у Чонгука внутри черно-белое кино, странно напоминающее экранизацию Хичкока с птицами-психами. Ему вроде как жизненно необходимо постоянно дотрагиваться, ощущать чужое тепло по-настоящему, а не в воображении. (потому что один раз во время совместного просмотра фильма они сидели рядом, и когда все разошлись по комнатам, Чонгук полночи ощущал горячее плечо под боком. так обычно бьет по мозгам боль в фантомной конечности – обидно до дрожащих губ.) К собственному сожалению, у Чонгука нет смелости Чимина, который порой неосознанно хлопает Намджуна по бедрам, нет непосредственности Тэхена, который и под майку руками залезть может – просто потому что. Ему неловко, ведь это Намджун, ужасно клевый хен, от которого у Чона коленки подрагивают каждый раз, как старший агрессивно зачитывает. Чонгук два года втихую пускает слюни и внутренне пищит от восхищенности, пока в один момент не смотрит на смеющегося Намджуна и не зависает на пару секунд. В голове приятно пусто, и одиночной строкой бежит то, на что он упорно закрывал глаза последнюю пару лет – он влюблен. По уши. *** Время не лечит. Вот никак. Не то, чтобы Чонгуку в тягость слепое обожание, просто жизнь была бы гораздо легче без груза неправильных и таких ненужных чувств. Месяцы в сумасшедшей спешке сменяют друг друга, и работы прибавляется ровно настолько, что они теперь даже дышат по расписанию – выгадывая время и пропуская вдохи – а глупое сердце заходится галопом словно все это в первый раз, когда они пересекаются взглядами. Чонгук умный и достаточно самоуверенный, поэтому не врет себе в том, что специально ищет взгляд чужих карих глаз. Или что вполне намеренно соприкасается самыми кончиками пальцев, не позволяя большего из страха сорваться и отчаянно вцепиться в чужую ладонь. Все это обречено на провал с самого начала, из гарантий – лишь разбитое сердце. Но чувства идут в противовес рассудку, и Чонгук чувствует, как первая любовь цветет и распускается нежными лепестками. Чон бы посмеялся над собственными громкими словами, он тут как бы крутой парень с небольшим закосом под факбоя, не присущи ему все эти розовые сопли, по крайней мере не должны быть, но мягкие стебли оплетены острыми щипами правды – они защищают и ранят одновременно, не дают забыть о том, что на самом деле он глупый и безнадежно влюбленный. Намджун какой-то невероятный, сочетающий в себе мягкость и граничащую с безбашенностью дерзость с присущей ему легкостью, что весь образ смотрится гармонично и ни разу не наигранно. Намджун добровольно сдается в руки стилистам и больше не щеголяет в безразмерных футболках и потертых джинсах – в гардеробе появляются уютные полосатые кофты вперемешку с яркими рубашками, словно они всегда там и были, и Намджун расцветает на глазах – Чонгук все чаще ловит себя на том, что неприкрыто пялится на хена, жадно ловит каждое слово, каждую солнечную улыбку, от которой немного покалывает в груди. Намджун вообще-то взрослый парень, жесткий рэпер, мудрый лидер, нужное подчеркнуть, он может вызывать восхищение, обожание, уважение, страх, в конце концов. У него широкие плечи, накаченная грудь и руки увиты узорами вен – ну просто мечта любой девушки. За Намджуном хочется оказаться как за надежной стеной; на Намджуна хочется визжать. Но у Чонгука не все, как у всех. Точнее – вообще не как у всех. Потому что Намджуна хочется… самому защитить? Чувства давят на мозги, отключают его от блока питания, и Чон прокалывается чуть больше, чем может себе позволить, и редкие объятия вызывают взрыв тепла в районе солнечного сплетения. Внутри растет ядерный гриб из ощущений и желаний, а взрывная волна начисто сносит хлипкую конструкцию здравого смысла. Он старается взять от каждого момента по максимуму, жмется на секунду дольше, но Намджун вроде как не против, и сам прижимается спиной к чужой груди. Хен в его руках кажется таким маленьким и беззащитным, у Чонгука он ассоциируется с крошечным котенком, которого не хочется выпускать из рук, лишь гладить и нежно целовать в ушко, позволяя щемящему чувству полностью раскрошить сердце. Походы в спортзал становятся ежедневным ритуалом, он без особых усилий жмет почти двести от груди. Чон умный, но собственная логика дает сбой, и причиной частых занятий становится желание слепить из себя что-то стоящее. То, что первопричину он бессовестно прячет под тоннами самообмана, Чонгук предпочитает не замечать. Пока для фото Намджун не запрыгивает ему на спину, и боже, да он же совсем как пушинка. Чонгук даже не напрягается и держит хена так, словно он ничего не весит. Кажется, тихо сгорает внутри, потому что спиной чувствует все выступающие кости – Намджун похудел и теперь больше костлявый, нежели стройный, но Чонгука от этого кроет больше прежнего. Старший ужасно легкий, и осознание превосходства в силе отзывается приятной дрожью в руках, поддерживающих чужие бедра. Наверное, он совсем свихнулся, если пока остальные видят в Намджуне бьющую через край сексуальность и доминантность, Чонгук видит милые пухлые щеки и все еще детский характер. По-хорошему, ему бы думать о свиданиях с симпатичными девочками, которые прикрывают ладошкой рот, пока смеются, но в мыслях широкая улыбка хена и его смех на уровне ультра частот. Чонгук бредит мечтами о том, как водил бы Намджуна в кафе с отвратительными розовыми шторками, покупал бы противные милкшейки с клубникой и взбитыми сливками, просто потому что с Джуном он не представляет чего-то другого. Воображение подкидывает сцены прямиком из дорам, где старший не замечает крема на пухлых губах, и Чонгук целомудренно касается без намека на что-то большее; где Намджун забывает теплую толстовку и Чон дает ему свою, а когда забирает обратно, она ненавязчиво пахнет его духами, немного терпкими для Чонгука, но такими родными. Он буквально сходит с ума, потому что Намджуна хочется завалить милыми мягкими игрушками, пушистыми свитерами и огромными шарфами, в которых тот выглядит так по-домашнему, что Чонгук без понимания подоплеки действий жмется сзади, вдыхая тепло, которое пахнет Намджуном и совсем немного – ванилью. Чонгук думает, что все, наверное, совсем плохо, когда глубоко ночью лежит и пялится в потолок, прокручивая прошедший день снова и снова, вызывая в памяти любимый образ, а потом замечает, что подушка насквозь пропиталась слезами. *** Он оставляет смачный поцелуй на лбу Намджуна, пока Джин заходится в истерическом хохоте, и сам смеется, будто смешнее ничего и придумать нельзя. Губы отдают персиковым лосьоном, и Чонгук аккуратно облизывает их, лишь бы не потерять чужой привкус. В голове бьется мысль о том, что его привязанность больная, не должно так быть, но Чона лихорадит до судорог, до пелены слез на глазах. Болезнь прогрессирует со скоростью света, проникая во все тайные уголки сознания, и выздоровление представляется далекой несбыточной мечтой, чем-то, до чего он отчаянно пытается дотянуться слишком долго, чтобы осталась хоть какая-нибудь надежда. Но кажется, что никто больше не замечает его больного блестящего взгляда, тяжелого дыхания от мимолетных прикосновений и откровенных подвисаний на другом человеке. На Намджуне в принципе невозможно не зависнуть, когда он весь такой красивый даже с растрепанными после сна волосами. Чонгук смотрит с нескрываемым обожанием, и считает, что нужно быть совсем слепым, чтобы не заметить его помешанности. На удивление, никто и правда не видит, он же просто тонсэн с хеном в качестве кумира. Обманывать получается всех вокруг, но не себя. Везение, от которого на стенку хочется лезть. *** Комната плывет перед глазами, когда он поздно вечером натыкается на спящего в гостиной Намджуна, хотя головокружение можно списать и на бешеный темп работы – они спали максимум по три часа последние две недели, кто-то уже даже начал отключаться на несколько секунд во время съемок. Намджун в домашних штанах и футболке выглядит как олицетворение уюта, Чонгук даже на расстоянии чувствует тепло чужого тела. Он мягко скользит усталым взглядом по расслабленному лицу, умиляется чуть подрагивающим ресницам, пытается максимально запомнить этот момент, подпитать внутренний заряд, который вот-вот обещает сойти на нет. Через широкий ворот футболки проглядывают острые ключицы, и Чон непроизвольно сглатывает, а внутри зарождается опасный пожар чувств. И если здравый смысл еще держится на плаву, удерживая и своего непутевого хозяина, то в следующее мгновение все стены, все барьеры складываются карточным домиком, стоит Чонгуку заметить задравшуюся футболку и, господи, полоску загорелой кожи. Неприкрытый участок магнитом притягивает к себе жадный взгляд, от чувств никуда не спрятаться – они буквально пожирают его изнутри, подкидывая в голову абсолютно безумные мысли. Все уже давно спят и явно не проснутся, пока будильники не начнут оглушающе вопить на все общежитие ранним утром, Чонгук сейчас единственный, кто не успел отключиться, и лучше бы он вообще не выходил из комнаты, потому что… Никто же его не увидит… А Намджуна поднимет разве что только бомбардировка… Чонгук уверен – он совсем спятил, окончательно и бесповоротно, потому что никакие доводы сейчас не смогут его остановить, он скорее согласится принять пулю, чем упустить момент. Исстрадавшиеся по прикосновениям руки сами тянутся к открытой полоске, и короткий разряд прошибает мозги, когда пальцы плавно скользят по кромке штанов и переходят на кожу. Прикосновения совсем легкие, лишь подушечками, но этого достаточно, чтобы Чонгук рвано выдохнул, плотно сжав губы. Теперь болезнь не просто прогрессирует – она уже сжирает его изнутри, без тени жалости объявляя смертный приговор. До контрольного выстрела остаются считанные секунды – удачи успеть прожить счастливую жизнь за один шаг до пропасти. Мир вдруг самостоятельно переходит на беззвучный режим, сужается до пределов комнаты, когда Чонгук обветренными губами касается чужого живота. Скользит легко, на грани фантомных ощущений, медленно сходя с ума. Хотя казалось бы, куда больше. Намджун никак не реагирует, дыхание все еще глубокое, поэтому Чонгук набирается смелости и позволяет себе прикоснуться языком, осознанно переходит грань дозволенного, пока ночь соглашается скрыть его помешательство. Влажно скользит по коже, не отрываясь, и, слегка оттянув резинку штанов, широким движением лижет выступающую тазобедренную косточку. Безумие ощутимо разливается по венам, распаляя чувства до предела, а краска стыда медленно, но верно расходится по еще по-детски пухлым щекам. Чонгуку хочется сбежать от себя, от собственных решений, но Намджун сейчас тут, под ним, такой домашний и неосознанно податливый, что невозможно нажать на тормоза. Вакуум осыпается мелкими осколками, когда по комнате эхом расходятся звуки мокрых поцелуев, отталкиваются от всех поверхностей и возвращаются обратно, на мгновение выбивая Чонгука из колеи. У Намджуна шелковая кожа, опять с привкусом химического персика, но, стоит только чуть выше задрать футболку, усилители вкуса сменяются природным сахаром, который бьет по рецепторам как глоток хорошего алкоголя. Чонгук чувствует, как у него кружится голова, и старается дышать через раз, лишь бы не опалять горячую кожу дыханием, прослеживает дорожку поцелуев пальцами в попытке навсегда запомнить очертания чужого тела. Боже, как ему плохо. Тошнота тяжелыми волнами накатывает на затянутый пеленой рассудок, и приходится оторваться, чтобы не потерять сознание. В ушах неугомонным океаном шумит кровь, перекрывает все мысли, которые сейчас похожи на перепуганный рой пчел. Чонгук смотрит на Намджуна и, кажется, забывает дышать. Лунный свет подчеркивает мягкость кожи, отбрасывает тени на красивое умиротворенное лицо, но взгляд отказывается задерживаться на чем-то кроме оголенной груди. Футболка неаккуратно сбилась на самых ключицах, позволяя увидеть больше, почувствовать ближе. Намджун все еще костлявый, с выступающими ребрами и впалым животом, но Чонгук чувствует, как внизу живота затягивается узел нарастающего возбуждения. Неосознанно облизывает вдруг пересохшие губы и снова припадает мокрым ртом к сладкой коже. Наверное, рассудок окончательно покидает его, потому что Намджун на вкус как мед, ощущается на языке крупицами чего-то невероятно сахарного и вязкого, и Чонгука кроет – он слегка прикусывает кожу на ребрах, тут же зализывая свою неосторожность. Напоминает себе не увлекаться и не оставлять никаких следов, но с каждой секундой контроль над собственными желаниями становится все слабее, и поцелуи все больше походят на укусы. Сердце останавливается на мгновение, когда ему на голову аккуратно кладут ладонь, а чужие пальцы зарываются в волосы. Даже под страхом смерти он бы сейчас не согласился поднять взгляд – стыдно до горящих красным кончиков ушей. Осознание того, что его не отталкивают, приходит спустя минуту, пока он загнанно дышит на влажную от слюны кожу. В голове что-то щелкает, и Чонгук осмеливается на еще одно безумство, пока Намджун не проснулся до конца – ведет кончиком языка по ореолу соска ленивым движением, чтобы потом полностью вобрать в рот, слегка прикусив. Ладонь плавно смещается на затылок, пока Чон старательно вылизывает чужую грудь, иногда срываясь и оставляя крохотные пятнышки кровавых синяков. Без понятия, как он объяснит свое поведение Намджуну, как будет оправдываться, и вообще, захотят ли слушать его после такого, но пока старший тихо лежит под ним, Чонгук с закрытыми глазами ведет дорожку сухих поцелуев к ключицам и утыкается носом в основание шеи. Либо сейчас, либо никогда. Он поднимает взгляд и ожидает увидеть отвращение, ненависть, что угодно, но начинает задыхаться, когда натыкается на абсолютно черные глаза все еще подернутые дымкой сна. Кажется, Намджун так и не проснулся окончательно, потому что дыхание все еще размеренное, а ресницы нежно подрагивают, отбрасывая на щеки длинные тени. Губы у Намджуна мягкие и такие же сладкие, как и кожа. Чонгук касается медленно, не стараясь сразу же углубить поцелуй, лишь слегка прижимается к верхней губе, медленно тая от накатывающих ощущений. Голова идет кругом от происходящего, от руки в собственных волосах, которая ощутимо давит и не дает отстраниться ни на сантиметр. У Чонгука не так много опыта в поцелуях, кажется, их было всего два за всю жизнь, один из которых – с пьяным Тэхеном, и то тогда он его больше облизывал, нежели учил. Поцелуи с Намджуном совершенно иные – тягучие, как патока, ужасно сладкие, и Чонгук старается не свихнуться, когда нежный поцелуй становится глубже, а кислорода резко не хватает. Жадно глотает воздух, когда Джун мягко отстраняется, напоследок пройдясь языком по нижней губе, разрывая ниточку слюны. Чонгук словно плавится под мягкими прикосновениями, пускает все на самотек, потому что Намджун глухо стонет под его поцелуями, выгибаясь навстречу, позволяя подхватить себя под поясницу. Хочется свести расстояние до минимума, проникнуть в каждую клеточку чужого тела, раствориться в ощущениях – все кажется бредовым сном, которое подкидывает больное сознание, и Чонгук боится, что мираж рассеется, а Намджун обратится в легкую дымку в его руках. Но Намджун тут, настоящий и до дикого отзывчивый, хрипло шепчет его имя, стоит младшему чуть сильнее вдавить колено между его разведенных ног. Чонгук тушуется на секунду, испугавшись своего же напора, ослабляет хватку на талии, боясь спугнуть. Пальцы уже нежнее касаются медовой кожи, словно подводя их полуночное безумие к логическому завершению, как вдруг Намджун сильнее откидывается назад и плавно ведет бедрами, соприкасается своим возбуждением с его. Здравый смысл растворяется под напором помешанности, и у Чонгука перед глазами разноцветные искры от такого хена – мягкого после сна, с закушенной губой, готового на все. Джун кладет ладони на ремень и, прежде чем Чон свихнется от страха окончательно, просто тянет на себя, обхватывая руками за шею, обнимает с такой довольной улыбкой, что сердце грозит разорваться на части.       - Думал, ты так и не решишься, - тихо смеется Намджун, пока Чонгук глупо улыбается ему куда-то в шею. Лихорадка вдруг сходит на нет, болезнь медленно покидает каждый далекий уголок, куда успела забраться, и дышать становится в разы легче. Кажется, он наконец-то идет на поправку. *** Ранний восход больно бьет по глазам, и их сумасшедшая жизнь снова набирает обороты, начинаясь с извечной суматохи – кто-то подпалил себе ухо выпрямителем. Чонгук еще на грани между сном и реальностью пытается подняться, но падает обратно, когда чувствует кольцо рук, не пускающих его в холодный мир. Через силу разлепляет глаза, чтобы увидеть свою первую любовь, тихо сопящую у него под боком.