no more dream

      Сказать, что Намджун просто ненавидит жизнь, было бы недостаточно. Потому что вся его ненависть состоит из крошечных деталей, каждая из которых играет свою роль. Куча незаметных другим нюансов, заставляющих его медленно подыхать от происходящего.       Намджун ненавидит холод, пробирающий до костей. Ненавидит эту гребанную заправку; и людей - мерзких, готовых сожрать его живьем, тоже ненавидит.       Но больше всего ненавидит цветочный запах. Потому что так пахнет Сокджин.       Противный сладкий шлейф - под стать своему владельцу - окутывает с головы до ног, не позволяет дышать. Нещадно давит на чувства, и Намджун правда предпочел бы сдохнуть, чем терпеть. Но тут-то выбора у него как раз и нет.       Сокджин что-то неразборчиво стонет сквозь сомкнутые губы, когда Намджун мокрой от смазки рукой прикасается к члену. Ведет осторожно и медленно - Сокджину не нравится, когда он торопится. Сокджину нравится, когда он покорно опускет глаза вниз, разводит ноги шире и стонет так громко, что стыдно потом сталкиваться взглядами.       Намджун старается думать о чем угодно, лишь бы отвлечься на мгновение от чужих вздохов и собственных губ, скользящих по всей длине. Смазка с отвратительным силиконовым привкусом скатывается по горлу, вызывая легкую тошноту. Немного смешно - интересно, сколько он ее уже сожрал? Поразительно, что желудок еще не отказал, еда во рту бывает реже, чем член Сокджина.       - Посмотри на меня, - доносится хриплое, и Намджун послушно поднимает глаза. Джин на фоне звездного неба похож на героя какой-нибудь сопливой драмы, весь такой охуенный, с пухлыми губами и блестящими радужками; только вот души у него нет, зато есть деньги и готовый на все мальчик из школы. Намджуну хочется плакать, потому что Сокджин красивый и в дорогих шмотках, а у него убитые краской волосы, полоска на брови, стремное лицо и одежде место на мусорке.       Но глаза не отводит, знает, что последует за просьбой. Расслабляет горло, позволяя полностью протолкнуть член; прижимается языком к основанию, втягивает щеки, когда скользит обратно, полностью выпуская изо рта. Никакого отвращения, только стыд, от которого хочется откинуться. Потому что его как какую-то шлюху выдрессировали горловому минету. Потому что он знает, что Сокджину нравится вид его разбитых губ, растянутых вокруг члена.       - Джуни-и-и, - Джин откидывает голову, запуская пальцы ему в волосы, и Намджун позволяет себе прикрыть глаза, пока можно. Обхватывает головку покрасневшими губами, давит кончиком языка на уздечку, вырывая глухой стон из приоткрытого рта. Сокджин с силой сжимает пальцы, больно оттягивая отросшие волосы; снова смотрит в глаза, когда толкается в горячую влажность рта.       Слюна стекает по подбородку, а челюсть Намджун перестал чувствовать еще десять минут назад. Похоже, останавливаться они не собираются, судя по бешеному блеску в глазах Сокджина. Намджун смотрит абсолютно расфокусированным взглядом сквозь него, прямо на бескрайнее небо. Просто… смотрит. Думает ни о чем и обо всем сразу. О прогуле, который придется отрабатывать; о мелком, который сейчас наверняка с восторженным взглядом мышкой сидит в дорого обставленной комнате; о нормальном существовании, которого не про него и не для него. О том, что пошло бы оно все нахуй.       Но опять вспоминает о младшем.       Но Намджун - хороший брат, и в мечтах весь мир полыхает пламенем, а они вдвоем остаются вдали от это кошмара.       Где у него есть нормальная работа и желание жить.       Где он не приходит далеко за полночь домой и не валится прямо у двери, потому что сил уже нет.       И где мелкий не смотрит понимающим взглядом, слишком осознанным для его возраста.       - Джуни, ты такой красивый, - Намджун искренне надеется, что по щеке сейчас не скатилась предательская слеза. - Намджун, Намджу…       - Хен, прекрати, - голос ужасно дрожит, и он правда ничего не может с этим сделать. Истерика холодными пальцами вцепляется в горло, не позволяет сделать ни вдоха, горьким комком застревает в глотке.       Намджун никогда не плачет при нем - унижений хватает и без этого. Но сегодня звезды слишком яркие, слишком близкие, и горячие слезы сами бегут по лицу, когда Сокджин в него входит. Намджун безвольной куклой отдается в чужие руки, жалко всхлипывает, потому что совсем не больно и звезды… вот они. Только протяни ладонь.       - Блять, - Сокджин ругается через каждый судорожный вздох, размашистыми толчками вбивая его в заботливо расстеленный плед. - Намджу-у-у-ун, - нет. нет. нет. От слез уже забился нос, и он даже дышать нормально не может, но все равно прячет опухшее лицо в сгибах локтей. Сокджин глупо тычется лбом в его согнутые руки, хватает губами воздух, который пахнет вечерней сыростью, а еще Намджуном - бензином и, почему-то, имбирным печеньем.       Для Намджуна этот вечер пахнет напрочь сорванными нервами.       Кажется, его сейчас вырвет.       И точно не от чужого одеколона.