no more dream

Хосок ни перед кем не стелится. Вообще, как бы. Он с тринадцати лет спину в пустом зале надрывал не для того, чтобы по нему могли пару раз пройтись и на последок вытереть ноги. Яркая улыбка обманчива до такой степени, что внезапно обнажённые клыки пугают больше, чем надо. Хосок никого не боится. Окружающие могут пойти нахуй, предварительно поцеловав его в накаченную задницу. Хосок вытаскивал стекловату из костюмов, а потом месяц зализывал разодранную в мясо спину (окей, иногда сам эту чёртову стекловату подсовывал, но, позвольте на секундочку, на войне все средства хороши); Хосок дрался перед выступлениями, вправлял себе нос и идеально скользил по сцене с натянутым чуть ли не до подбородка капюшоном. Хосок ругался до хрипоты с организаторами, выворачивал суставы и рвал сухожилия; глотал обезболивающее такими порциями, что чувствительность возвращалась лишь спустя неделю. Хосок плевался ядом и хуй клал на тех, общение с кем не было выгодным ни по одному фронту. Хосок громкий в сотню децибел; иногда бесячный до дёргающегося века. Ещё бы ему было на это не похуй. Хосок смотрит на Юнги огромными глазами и боится лишнее слово вставить - хён говорит так тихо, что любое вмешательство кажется кощунством. Юнги вообще тихий. Невозмутимый, будто познал смысл бытия, проникся материей и слился с ней в одно целое. Талантливый. И очень интересный. Хосок ловит себя на том, как с открытым ртом старается ухватить каждое слово, каждый жест - хочется впитать в себя всю доступную информацию. Может быть, даже выпросить ещё. Только вот Юнги смотрит так, что у Хосока внутри всё трясётся как у какого-то непослушного ребёнка. Вдруг очень стыдно за весь оглушающий шум, что сопровождает его по жизни верным спутником, за дурацкий высокий смех. Хосок так про свой смех никогда не думал, но Юнги бросает строгий взгляд через плечо, и всё - ступор, икота от волнения и желание зашить себе рот. Хосоку впервые в жизни нравится просто наблюдать. Не лезть со скиншипом, не пытаться пробраться под кожу. Нет, просто смотреть. Рядом с Юнги уютно и совсем не тревожно, будто попадаешь в другой мир, стоит только отвернуться от сумасшедшего галдящего зала и вступить в пузырёк чужой зоны комфорта. Хосок болезненно резкий в построении любых отношений, но тут - надо же - осторожничает. Сокращает расстояние мучительно медленно, лишь бы не огрести ещё раз. Хосок чувствует себя там, ну… котом, который внимательно следит за рекламой на плазме, когда в очередной вечер устраивается прямо на прохладном полу, нещадно прилипая влажными от пота ляжками к хреновому паркету. По-хорошему, ему бы в душ и спать, иначе завтра задница припомнит несколько часов на плоской поверхности, но. Юнги опять что-то клацает на синтезаторе, с ужасно сосредоточенным лицом. Где-то внутри, там, куда Хосок не суётся, он давно уже признал, что Юнги красивый. Очень. У него широкие плечи, и руки в венах, закачаешься просто; аккуратные запястья с выпирающими косточками, пальцы - отдельный вид искусства, тонкие и длинные. Хосок с извращённым чувством удовлетворения наблюдает, как они бабочками порхают по клавишам, мнут листы бумаги, складываются в неприличный жест в ответ на его доёбы. Юнги морщится, глядя в монитор, а раздражающий голубоватый свет красиво отбрасывает тени на уставшее лицо, ещё больше выделяя круги под глазами. Красивый, сука. Всегда, вне зависимости от состояния и настроения. Даже когда злой, как мразь последняя, или с размазанной подводкой, или с взъерошенными после сна волосами. Хосок начинает понимать Сокджина, который не отлипает от Намджуна двадцать четыре на семь и шугает любого, кто набирается смелости подойти ближе, чем на метр. Потому что Юнги не хочется ни с кем делить. Хочется эгоистично отгородиться от всего мира в студии, обязательно показать язык несогласным пидорам и обнять Юнги так, чтобы дышать стало сложно. - Иди спать, - Хосок дёргается от неожиданности; наверное успел задремать под тихие щелчки мышкой. Юнги продолжает смотреть в экран, и Хосок уже думает, что ему приснилось, когда к нему всё-таки поворачиваются. - Хосок-а, иди, ты устал, - в груди вдруг разливается тепло, потому что Юнги сам измотался донельзя, но спать не собирается, зато Хосока гонит поскорее в неудобную постель; старается спрятать обеспокоенный взгляд за раздражением. На то, чтобы спокойно подняться с пола и утащить своё ноющее тело в общагу уходит весь остаток терпения, хотя Хосок с удовольствием бы сейчас зарылся пятернёй в чужие мягкие волосы, а не вот это вот всё. * Почему-то напиться в середине недели кажется хорошей идеей, пока Намджун не вырубается после второго бокала пива, а Сокджин не начинает своим идеальным фальцетом перепевать детские песни на современный лад (то есть пока Сокджин не начинает материться через слово, увеличивая вероятность того, что протрезвевший Намджун завтра всыпет им по первое число). Хосок не придумывает ничего лучше, кроме как по-тихому смыться под шумок, прихватив с собой напоследок пачку сушёных кальмаров. За каким хуем они ему - непонятно, и только у дверей общежития он вспоминает, что Юнги-то морепродукты любит. Юнги он находит опять за компьютером, никакой осанки - устало опущенные плечи и линия позвоночника, разрезающая острыми выступами тонкую футболку. Хосок несколько минут тупо пялится на чужую спину, не решаясь прерывать творческий процесс; жадно проходится взглядом по контурам талии, а пальцы колет от фантомных ощущений костлявого тела под своими руками. Чувства - закупоренные и настоявшиеся, как дорогой коньяк - напрочь выбивают пробку вместе со здравым смыслом, и Юнги дёргается от неожиданности, когда его обнимают со спины, утыкаясь носом во взлохмаченную макушку. - Господи, Хоуп, от тебя несёт пойлом, - недовольно бурчит Юнги, но не отталкивает, когда Хосок носом прослеживает линию от затылка до основания шеи. В отличие от него, хён пахнет теплом и лаймовым гелем для душа; хочется вот так простоять если не вечность, то хотя бы всю жизнь. В затуманенном сознании проскальзывает мысль, что это всё алкоголь, потому что другого рационального объяснения своей внезапной смелости Хосок не находит - припадает мокрым поцелуем к сонной артерии, губами ощущая ускорившийся пульс. - Какого хуя ты творишь? - свистящим шёпотом вырывается из Юнги, когда в ход идут зубы, и Хосок грубо втягивает нежную кожу. Учитывая его способности, завтра там будет красоваться засос на пол шеи. Чужое напряжение бьёт по обострившимся чувствам, стоит Юнги слегка наклонить голову вперёд - если Хосоку сейчас прилетит затылком в нос, он даже не расстроится. Как бы, заслужил. У Юнги есть все основания встать и ввалить ему феерических пюздюлей за вольности. Только вот хён внезапно расслабляется в его руках, откидывая голову на плечо и открывая шею больше; прижимается спиной к груди максимально близко, позволяя ледяным ладоням пробраться под свою футболку. Хосоку хочется орать, потому что Мин Юнги его не послал, Мин Юнги его не оттолкнул - Мин Юнги сейчас до хруста прогибается в спине, пока он короткими ногтями царапает напряжённый впалый живот; кладёт ладонь так, чтобы удержать на одном месте, второй очерчивая выступающие рёбра. Юнги дёргается в сильной хватке, когда Хосок непослушными пальцами оттягивает резинку спортивных штанов, ни на секунду не отрываясь от шеи, пробуя на вкус ещё влажную после душа кожу. - Хосок-и… - Хосок старается с максимальной уверенностью в собственных действиях не похерить момент, хотя руки дрожат, а сам он готов уже отключиться от мысли, что он собирается сейчас сделать. И с кем. Сомнения оборачиваются еле заметной дымкой, потому что у Юнги уже стоит, и из груди вырываются неосторожные стоны, когда Хосок на пробу проводит большим пальцем по головке, собирая выступающую природную смазку; обхватывает полностью и пару раз проводит до основания и обратно, пока Юнги не выдыхает рвано через нос от слишком сухой ладони. Всё это кажется безумием в чистом виде, потому что в комнату в любой момент может кто-нибудь зайти, потому что Юнги ужасно отзывчивый на каждое прикосновение, но самое главное - потому что Хосок боялся признаться себе в собственных желаниях, пока его руки не оказались на чужом члене. Его на повороте не просто занесло - выкинуло нахуй в кювет. Юнги то ли надоедает секундное замешательство, то ли он планирует довести Хосока до истерики, а потому перехватывает его за запястье и подносит ладонь к своему приоткрытому рту - лижет чувствительную кожу широким движением, не прекращая глухо стонать от каждого оставленного на его шее засоса; старательно вылизывает местечко между указательным и средним пальцем, с явным удовольствием погружая фалангу за фалангой в свой рот. Хосок обязательно примет эту информацию к сведению, но пока отказывается думать вообще, возвращаясь к самому интересному. Ладонь скользит уже плавнее, слюна смешивается со смазкой - не проходит и минуты, как монотонное жужжание кулера разбавляется влажным хлюпаньем вперемешку с гортанными стонами. Юнги жмётся ближе, толкаясь в кулак с таким отчаянием, что Хосоку становится страшно за собственный рассудок. Тонкие пальцы до побелевших костяшек вцепляются в край стола - бессмысленная попытка удержать рвущиеся наружу эмоции. Вздох разочарования непроизвольно соскальзывает с губ, когда Хосок всё-таки отстраняется от шеи, удовлетворённо отмечая россыпь кровавых следов. Юнги уже мало что понимает, в голове приятная пустота, и всё, на что он сейчас способен - плавиться в чужих руках, полностью подчиняться чужим желаниям. От тихих всхлипов в полумраке кружится голова; Хосоку физически больно от такого Юнги - мягкого, податливого, скулящего ему на ухо, стоит только немного наклониться вперёд. Хосока кроет, как никогда - перед глазами звёзды, под пальцами - бархатистая кожа, и он правда не может оторвать взгляд от собственных хаотичных движений. Юнги разводит ноги шире и снова подкидывает худые бёдра, выгибаясь дугой. Всё ощущается так, словно каждый рецептор подкрутили до максимума, а тело - один оголённый провод. Хосок старается запомнить каждую деталь, каждое сорвавшееся с губ слово; медленно сходит с ума от того, как подушечками ощущает каждую выступающую венку, как блестящая головка ритмично проскальзывает в тугое кольцо пальцев, как Юнги прижимается раскрытым ртом к мочке, не в силах больше контролировать своё тело. - Хосок… пожалуйста… - отчаяние в голосе Юнги толкает к краю, и Хосок где-то на периферии сознания улавливает мысль, что если хён продолжит таким нуждающимся тоном повторять его имя, он позорно кончит прямо в штаны, не притронувшись к себе. Юнги вдруг весь вытягивается в натянутую струну, почти что соскальзывает со стула, когда прижимает Хосока ближе, запуская ладонь ему в волосы. - Чёрт… - хватка становится невыносимой - Юнги оставляет беспорядочные поцелуи на линии челюсти, плавно толкаясь, позволяя выжать из себя максимум; захлёбывается стоном, пока Хосок в отместку размазывает сперму по слишком чувствительному члену, надавливая на уздечку указательным пальцем. - Что за хуйня, Хосок-ши? - плохо прикрытый сарказм сочится из каждого слова, но Хосок в миг успокаивается, расслабленно целуя Юнги в висок. Господи, как же он ему нравится. - Ты так охуенно стонешь, хён, - первое, что выдаёт Хосок после десятиминутного молчания, скорее интуитивно ощущая чужую улыбку дёснами. - У тебя минута, чтобы уйти и не огрести по своему довольному ебалу. Монитор гаснет как раз в тот момент, когда Хосок отсчитывает ровно половину отведённого времени, не отлипая от широкой спины, с рукой Юнги всё также в своих волосах. Тычется в уголок губ - их первый поцелуй должен быть нежным и чувственным, а не со слюной на подбородке и засыхающей на пальцах спермой. Юнги довольно мычит на аккуратные прикосновения - и оттягивает отросшие пряди с такой силой, что Хосок недовольно шипит. - А теперь - беги.