no more dream

Чонгуку кажется, что он действительно горит. Жар волнами расходится по всему телу, не обделяя вниманием ни одну клеточку, и это уже не походит на галлюцинации - что-то огненное бурлит по венам; вместо привычных электрических зарядов, что толкают вперёд изо дня в день - дикая слабость, не позволяющая сделать лишний вдох. В подобном состоянии, казалось бы, нет ничего нового; все они заёбываются до трясучки с определённой периодичностью, но в этот раз Чонгуку хреново как никогда. Обезболивающие помогают первые несколько часов, спина совсем не болит, и он наконец-то может двигаться без опасения, что острая боль снова выбъет весь воздух из лёгких. Самый пиздец начинается после, когда эффект постепенно пропадает. Увеличение дозировки помогает немного не в том ключе - тело ощущается чужеродным, будто и руки, и ноги Чонгуку совсем не принадлежат; будто это всё не его, странное и мягкое. В один из таких моментов суставы тупо отказываются сообщать об излишней нагрузке, и если бы не дотошный Хосок, сейчас бы Чонгук лежал замотанный в бинты. Никаких выступлений. Никакой подготовки к камбэку. И нудящая медсестра-нуна в соседней комнате. Поэтому стафф не выдаёт таблеток сверх нормы, предлагая взамен что-то очень противное, в обманчиво яркой упаковке с клубникой и бананами. То ли витамины, то ли успокоительное - Чонгук не разбирается. Лишь покорно глотает однотипные кругляши друг за другом в надежде, что может быть сейчас станет хоть немного полегче. Он сам себе напоминает зомби, с заученной улыбкой, через которую нельзя, Чонгук, ты слышишь, нельзя показывать слабость. Грусть. Любую эмоцию, способную вызвать беспокойство среди фанатов. И Чонгук терпит. Наверное, этому его лучше всего научили в агентстве - терпеть, даже когда сил уже совсем не остаётся; терпеть, пока не откинешься в этом грёбаном зале для практик. Но честно - он не изменил бы ничего, если бы выдалась возможность. И если бы пришлось прожить эту жизнь снова, и снова, и снова - Чонгук без раздумий сделал бы этот выбор ещё раз. В чёртовом свитере и так жарко, и пиджак только ухудшает состояние. Каждое движение даётся с трудом, но улыбка невероятным образом всё ещё держится на лице. (чонгук уже начинает опасаться, что щёки скоро сведёт судорогой) Вместе со светом гаснет желание двигаться в принципе, и он обессиленно откидывается на спину пока есть хотя бы пара лишних секунд. Слишком много. Всего слишком много. Софитов, оглушающей музыки, сотен радостных лиц, с неподдельным восторгом следящих за каждым его шагом. Тот момент, когда избыток убивает вкус, оставляя после себя неприятную вязкость на кончике языка. Ноги отказываются его держать. Вот так просто. Пока на нём сосредоточено столько взглядов. Чонгук с еле слышным вздохом падает на колени, и на неуклюжую попытку встать уходят последние силы. Единственное, что он может сейчас сделать - походить по сцене с уставшей улыбкой, пару раз мило похлопать ресницами в камеру. Чтобы никто, не дай бог, не заметил напряжённые мышцы и дающиеся через боль движения. Чтобы никто (Чонгук, ты слышишь, никто) не понял, что ему больно. Больнее, чем за весь месяц болезни. И тут дело в восприятии, а не в состоянии. Он уязвим, как никогда. Измотанный периодическими кошмарами и резкими скачками температуры. Слабый до такой степени, что стаффу приходится его чуть ли не на руках уносить со сцены. Отсутствие контроля над собственным телом острыми когтями скребётся по гордости, шепчет противным голосом, что он этого не достоин. Ни наград, ни славы, ни любви. Слабое звено группы. - Чонгук-и, ты как? - широкая ладонь мягко оглаживает выступающие даже из-под свитера лопатки, оставляя за собой приятный шлейф еле уловимого тепла. Намджун смотрит с беспокойством, тоже уставший, с влажной после выступления шеей. Чонгук с отчаянием цепляется за остатки здравого смысла - лишь бы не кинуться сейчас в объятия, захлёбываясь слезами. - Всё хорошо, - губы растягиваются в заученной улыбке, хотя единственное, что он сейчас хочет - это уткнуться лбом в сгиб плеча, вдохнуть родной запах и заснуть от мягких прикосновений. Но у Намджуна и так столько забот, что Чонгук правда не хочется становиться ещё одной. Вместо этого он прижимается горячей щекой к холодному стеклу, устроившись на заднем сидении тесного минивэна. Неровное дыхание оставляет на окне тонкую плёнку испарины, и Чонгук лениво проводит по ней указательным пальцем; не рисует, не пишет - тупо смотрит на оставленный им небольшой след, а в голове даже не перекатиполе - абсолютная, пугающая тишина. Город за окном пестрит бесконечными огнями, и ветер снаружи оседает тонкой корочкой льда на губах, а тут, в салоне, тепло и пахнет лаком для волос - не самый приятный запах, но такой привычный, что Чонгук невольно балансирует на грани сна и реальности. Кто-то подсаживается вплотную, соприкасается с ним плечом и невесомо гладит колено, пока сон окончательно не затягивает его в свою пучину. И сейчас… сейчас ему вполне достаточно немой поддержки Намджуна. Достаточно любви и заботы, струящихся сквозь кончики пальцев. * - Пошли, доведу тебя до комнаты. - Хён, мне что, пять лет? Они слишком быстро доехали до общежития - или Чонгук просто проспал всю дорогу, а уставшему организму катастрофически мало каких-то сорока минут. Не важно. Важно сейчас то, что Намджун всеми силами пытается вытянуть его из машины и как непослушного ребёнка дотащить до кровати. Чонгук соврёт, если скажет, что ему это неприятно. Потому что он не то, что встать, глаза нормально открыть не может. И деланное недовольство отзывается расслабленной полуулыбкой, когда его приобнимают за талию, позволяя полностью перенести опору на подставленное плечо. В голове вертится так много фраз, бессмысленных слов которые и наполовину не выразят всей любви и благодарности за поддержку. Единственное, на что может надеяться Чонгук - Намджун знает и понимает; ему не нужно ничего говорить, когда каждый взгляд как взрыв тёплых чувств. - Спасибо, дальше я как-нибудь сам, - еле слышный смех вырывается из груди, заставляя Намджуна непроизвольно улыбнуться. - Уверен? - Да, хён, спасибо. Кровать никогда не казалась такой уютной и манящей - мягкое одеяло будто обволакивает его коконом, и пальцы покалывает от ощущения прохладной простыни под подушечками. Момент, когда Чонгук понимает - он устал. Достиг своей точки невозврата. Дверь открывается с тихим шорохом, оповещая о нежелательном визите. Чонгук честно любит всех, и в любой другой день не имел бы ничего против, только сейчас он себя чувствует скорее оболочкой - тем, что должно быть живым существом, но мало на него походит. Поэтому Чонгук никак не даёт понять, что не спит; размеренно дышит куда-то в подушку, не в силах перевернуться хотя бы на бок. Не оставляет надежды, что его оставят в покое на рекордные три часа. Движения плавные и еле уловимые; Чонгук уже начинает думать, что ему показалось, когда чужие ладони обхватывают внутреннюю сторону бёдер как раз над обратной стороной коленей. С нажимом ведут по бокам, чтобы затем остановиться на кожаном ремне и, подцепив тонкими пальцами пояс концертных штанов, с лёгкостью перевернуть его на спину. Пока одной ладонью ощутимо давят на правую выступающую кость таза, другой настойчиво выдёргивают майку, оголяя горячие, но расслабленные мышцы живота. - Тэхён… - не удивление, а скорее констатация факта. Тёплые руки беспорядочно оглаживают торс, задирая свитер выше, позволяя прохладному воздуху лизнуть пылающую изнутри кожу. Кровать прогибается под весом чужого тела и противно скрипит, когда Тэхён проталкивает колено между и так разведённых ног, нависая над Чонгуком. - Тэхён, я устал… - жалким шёпотом срывается с губ. Чонгук сквозь полуприкрытые веки наблюдает за сменой эмоций, но всё, что видит - абсолютно чёрные глаза и смазанную подводку, добавляющую взгляду большую глубину. Он никогда не мог читать Тэхёна - пожалуй, только когда тот сам позволял увидеть больше. И сейчас единственное, что ему доступно - уверенность, которой пропитано каждое движение, каждое мимолётное выражение лица. - Не надо, пожалуйста… - поразительно, но у него оказывается достаточно сил, чтобы обхватить чужие запястья трясущимися руками. Кожа под ними нежная, напоминает шёлк, а выступающие вены так приятно очерчивать кончиками пальцев; только сейчас Чонгук чувствует, как все остальные чувства перекрываются подкатывающей к горлу паникой. Во рту пересыхает от насмешливого взгляда Тэхёна. Может потому, что Чонгук ощущает себя ужасно глупым - будто он сделал что-то не так, но не понимает, что именно. А Тэхён понимает. Всегда всё понимал. Может потому, что Чонгук знает - Тэхён не остановится. Это видно по блеску глаз, и изогнутой линии губ, и по тому, как он раз за разом неосознанно проходится кончиком языка по уголкам рта. Словно хищник, которому наконец-то удалось загнать добычу в угол. - Тэхён… - уставший мозг не может выдать ничего умнее бессмысленного повторения чужого имени в надежде, что его услышат. - Малыш, расслабься, - Тэхён так и не отводит взгляд, пока руки продолжают скользить по груди, “случайно” задевая соски. Только никакой реакции за этим не следует. Чонгук даже не расслабленный - истощённый бешеным темпом их жизни, тупо смотрит на переносицу; куда угодно, лишь бы не в глаза. Он не сможет этого вынести. Он не готов. Наверное, никогда и не был. Тэхён в любой момент может скинуть его руки, но грубо впивается пальцами в идеальную тонкую талию с хваткой на своих запястьях. И пускай возможность контролировать ситуацию всего лишь… иллюзия, Чонгук пытается хоть немного успокоится. Ему нужно проявить чуть больше настойчивости, показать чуть больше характера. Нужно. Погружённый в мысли, он всё-таки пропускает момент, когда Тэхён не спеша расстёгивает его ремень. Металл противно холодит разгорячённую кожу, но за долю секунды приводит его в чувство. Он не может позволить этому случиться ещё раз. Болезнь - это что-то неизбежное, не поддающееся контролю. И если ей Чонгук готов проиграть, то лучше он умрёт, чем снова отдаст себя Тэхёну без остатка. Но у него нет сил. И ничего с этим нельзя сделать, а потому свой ремень Тэхён вынимает в спешке, с тихими матами сквозь зубы. Также торопливо стягивает штаны с Чонгука, вырываясь из цепких пальцев. - Я не хочу, хён, - мягкие губы оставляют быстрые поцелуи на каждом кубике пресса, очерчивают проступающие, но расслабленные мышцы, заставляя Чонгука внутренне содрогаться от каждого прикосновения. - Хён, не… нет… не сегодня, пожалуйста… - слова теряются где-то между ними, так и не достигая Тэхёна. Штаны отправляются на пол с глухим звуком, следом за ними - боксеры, и Чонгук обязательно почувствовал бы стыд, если бы полнейшее безразличие не затопило сознание. Тэхён плавно ведёт ладонями по мускулистым бёдрам вниз до колен, чтобы потом снова вернуться к тазобедренным косточкам и с присущей ему неожиданной нежностью огладить их большими пальцами. Он не просто смотрит - пялится. На мягкий член, красные полоски внизу живота, где неаккуратно затянутый ремень впился в кожу. На его абсолютную беззащитность и уязвимость. Чонгуку хочется горько усмехнуться, но его хватает только на то, чтобы обессиленно опустить руки обратно на кровать и впериться пустым взглядом в потолок. Потому что умолять Тэхёна и тешить его самолюбие он больше не намерен. А ведь Тэхён любит его именно таким - беспомощным, с потухшим взглядом из-под опущенных ресниц. Безвольная игрушка, готовая раздвинуть ноги по первому приказу. - Чёрт… - предназначается, скорее всего, ситуации в целом - пальцы продолжают скользить по чувствительной коже, каждый раз обделяя вниманием его член. Удачи Тэхёну повеселиться по-максимуму, потому что сегодня Чонгук не сможет ни кончить, ни хотя бы возбудиться. От прикосновений начинает тошнить, когда Тэхён подхватывает правую ногу под коленку, легко поднимая и устраивая её на своём плече. Невесомо целует в голень и оглушающе звонко бьёт раскрытой ладонью по мягкому бедру, заставляя Чонгука резко выдохнуть из-за контраста ощущений. Каким бы непредсказуемым Тэхён не хотел быть, Чонгук знает, что последует за каждым его решением. За каждым мимолётным взглядом. Дорога, пройденная миллион и один раз. Миллион и два раза изученные тропинки. - Гук-и, ты сегодня так классно смотрелся на сцене, - Тэхён устраивается между разведённых ног поудобнее и не отводит взгляд от отрешённого лица, пока втягивает два пальца в рот. Старательно облизывает каждую фалангу, не продвигаясь дальше второй. - И твоё лицо… - Чонгуку не должно быть так смешно, не в этой ситуации, но мысль о том, чтобы посоветовать Тэхёну не разговаривать с полным ртом против воли растягивает губы в еле заметной усмешке. - То, как ты улыбался, - влажный указательный палец оглаживает кольцо мышц, размазывая слюну, которой явно недостаточно, - как смотрел на меня… Чонгук неслышно фыркает, продолжая пялиться на небольшую люстру. Перед глазами всё плыло, и это чудо, что он не навернулся со сцены. Вместо лиц были непонятные блики, конфетти непрестанно липло к ресницам, а потому стафф он различал лишь по цвету футболок и парфюму. Но Тэхёну сейчас об этом знать не обязательно. Тэхён чуть наклоняется вперёд и прикусывает колено когда проталкивает первый палец до сгиба, не встречая никакого сопротивления. Водит им по часовой стрелке пару секунд, прежде чем войти до костяшки, выбивая из Чонгука первый за вечер недовольный вздох. Слюны всегда мало, а третья фаланга сухая настолько, что нежные мышцы начинает жечь сразу же. Язык вяжет от предвкушения, и если честно, то он бы с удовольствием трахнул Чонгука языком, пока младший такой мягкий и податливый. Но в этом-то и дело. Чонгук всегда кусается и толкается, сдаётся с громкими криками и кровавыми полукружиями на плечах, порой раздирая ему спину в мясо. Поэтому сейчас… он как вишенка на торте, подарок только для него одного, персональная секс-кукла, с которой можно делать что угодно. Второй палец входит также легко, и Тэхён бы пришёл в бешенство от ревности если бы не знал, если бы не видел по безразличному лицу, что его тело всего лишь устало сопротивляться. И это так приятно - абсолютный контроль над другим человеком; когда в твоих руках столько власти, что голова идёт кругом. Когда ничего не стоит сломать непокорного Чонгука, а потом медленно и с мерзким удовольствием обратно собирать его по кусочкам. Всё как обычно - Тэхён смотрит на движение собственных пальцев, на то, как эластичные мышцы жадно обхватывают каждую фалангу; Чонгук смотрит… куда-то, не фокусируется ни на чём, но старается сосредоточиться на сером пятне, что раньше было комнатой, а не на дискомфорте от проникновения. Потому что дальше будет только больнее. И честно - лучше бы он был неправ в ожиданиях. Апатия снова сменяется паникой, когда Тэхён наконец-то убирает руку. Чонгук ловит себя на мысли, что как никогда раньше близок к унизительной просьбе о третьем пальце и ещё нескольких минутах подготовки. У него и так всё болит, силы на исходе - как и желание жить, в принципе; он просто не сможет после этого подняться. - Хён, - уже увереннее слетает с губ. Но у Чонгука так и не получается оказать хоть сколько-нибудь сопротивления - он всё такой же мягкий, поэтому Тэхён входит сразу наполовину, коротко вскрикивая. И если головка легко проскальзывает по слюне, то дальше мышцы растягиваются с ощутимым жжением, заставляя Чонгука, сжав кулаки, упереться локтями в кровать. Чужие руки грубо смыкаются на талии, грозя оставить после себя синяки - такие ужасно бесящие, с желтоватой окантовкой; недостаточно болезненные, но напоминающие о себе при каждом контакте с резинкой спортивных штанов. Они ни на секунду не дают забыть о случившимся, служат своеобразным напоминанием его слабости. Как будто Тэхён метит территорию опасаясь того, что кто-то посягнёт на его Чонгука. Ни одно слово, кроме “натягивает”, больше не подходит, хотя оно и звучит отвратительно пошло - но это именно то, что Тэхён делает. Натягивает его до основания, не ослабляя хватку на талии. Закатывает глаза, когда выходит практически полностью, чтобы затем резко полностью и войти, сорвавшись на неосторожный стон. Чонгука болтает от каждого толчка, от каждого судорожного движения, и это просто поразительно, как быстро всепоглощающая уверенность Тэхёна сменяется болезненной потребностью; как он скулит, когда Чонгук расслабляется полностью, позволяя слегка приподнять себя за талию, и встречает каждый мах бёдер шумным выдохом. Это не должно быть таким знакомым, и тем более приятным, но Чонгук чувствует каждую выступающую венку; знает, как его собственный член отреагирует на ощущение заполненности, стоит Тэхёну соприкоснуться своими бёдрами с его задницей. Только сейчас возбуждение не заходится жаром внизу живота и не колет кончики пальцев внезапной судорогой - все силы уходят на жалкие попытки продолжать дышать размеренно. И если он не может сделать так, чтобы боль ушла, чтобы всё прекратились… он хотя бы попробует побыстрее с этим расправиться. Поток хаотичных мыслей прерывается неожиданно холодными пальцами, смыкающимися кольцом на его горле. Левая ладонь обхватывает шею сзади, пока правая пережимает обе сонные артерии. При желании, Тэхён мог бы придушить его одной рукой, но сейчас лишь ощутимо давит большим пальцем и мизинцем, не лишая возможности сглатывать. Правая нога всё ещё закинута на плечо, а потому мышцы тянет, когда Тэхён наклоняется вперёд, вбивая его в кровать. От грубых толчков остатки воздуха против воли покидают лёгкие, и цепкие пальцы не позволяют сделать ни вдоха, полностью перекрывая доступ к кислороду. - Чон… Чонгук… - Тэхён звучит так, словно это его разрывает на части от коктейля смешанных чувств. Непонятно, нужна ли ему отдача, или неподвижного тела вполне достаточно - но хриплые стоны звучат жалко, будто он единственный, кому сейчас до темноты перед глазами плохо. Потому что Чонгук уже ничего не видит. Кровь шумит в ушах, оглушающей сиреной вопя о нехватке воздуха, и реальность идёт чёрными пятнами, пока Тэхён с безнадёжностью утопающего прижимается к нему вплотную, сталкиваясь лбами, руки всё также на влажной шее. У него чёлка сбилась, и капельки пота обрамляют лоб - не человек, предмет искусства, такой далёкий в своём великолепии. И слишком близкий здесь и сейчас, когда Чонгуку меньше всего этого хочется. До желанной разрядки остаётся всего ничего - движения Тэхёна становятся всё более хаотичными и жёсткими; Чонгук почти что теряет сознание, когда он всё-таки ослабляет хватку на горле, припадая раскрытым ртом к кадыку, не переставая судорожно входить до основания. Член каждый раз проходится по простате, но Чонгук с неуместным смешком отмечает, что до сих пор мягок везде. Несмотря на то, что Тэхён трахает его грубее обычного, трахает, пока он в таком состоянии, это приятно до трясущихся коленей. Знакомое, с привкусом горького шоколада чувство - когда Тэхён берёт, и берёт, и берёт, не отдавая ничего взамен. Стыдно признавать, но Чонгук готов плакать, стоит ему только почувствовать тёплую сперму на своём животе, потому что ни сил, ни желания идти в душ у него нет. Тэхён шепчет что-то ужасно глупое и нихрена не улучшающее ситуацию - опаляет горячим дыханием чувствительную кожу за ухом, мучительно долго целует в висок, упираясь ладонью во внутреннюю сторону правого бедра. Прикусывает кожу чуть ниже колена, вызывая желанием этим же коленом выбить ему пару зубов. Но единственное, что делает Чонгук - молча терпит все последующие поцелуи; еле дышит, пока Тэхён заботливо вытирает его живот и также аккуратно - будто он сделан из хрусталя - натягивает боксеры, оставляя напоследок фантомный поцелуй под пупком. - Сладких снов, детка, - Тэхёна слишком много, и от его бархатистого голоса закладывает уши. Мир переходит на беззвучный режим, поэтому Чонгук не слышит ни скрипа кровати, ни тихих шагов, ни щелчка закрывающейся двери. Ветер за окном пробивает пелену отрешённости, когда руки начинает сводить судорогой. Костяшки болезненно белые - он так и не разомкнул кулаков за всё это время. До него всё-таки долетает приглушённый гул голосов, в котором Чонгук различает лишь своё имя и усталое “как он?”. И, господи, он жалок, потому что одними губами произносит: - Мне больно.