Четыреста ударов

…There’s a devil waiting outside your door It is bucking and braying and pawing at the floor And he’s howling with pain and crawling up the walls There’s a devil waiting outside your door He’s weak with evil and broken by the world… Nick Cave & The Bad Seeds — Loverman

      Почти оглушающие раскаты грома не пугали. Это все далекие, глупые страхи первобытных людей, не знающих о колесе и добыче огня. Он под надежной защитой толстых бетонных стен, он не чувствует холода, разве что от каменного пола, не чувствует порывов ветра, он — дитя тех, кто в свое время сотворил каменные джунгли, называемые теперь мегаполисами, он — сам творец.       Если вдохнуть поглубже, то можно почти почувствовать запах сырой земли.       Его медитацию прерывает мягкий бархатный голос его домашнего андроида. Он почти не слышит ее из-за очередного раската грома, из-за потоков воды. Искусственная стихия. Имитация бури. В любой момент дня и ночи, где бы он ни был — он мог воссоздать то, чего ему не хватало. Искусство создавать, искусство подчинять и преобразовывать, а он — скромный гений своего ремесла.       — Элайджа, — та убавляет звук, и буря, доносящаяся из колонок, расположенных по всей комнате, затихает, — Такая громкость может навредить твоему слуху.       Мужчина не отвечает. Опускает на пол руки, что придерживали туловище, затем корпус и ноги. Делает глубокий вдох, выдох и, не открывая глаз, поднимается, чтобы принять следующую асану. Его мысли не здесь, а где-то там, далеко-далеко в воспоминаниях.       Вот ему пять. Он сидит в своей комнате, поправляет очки, которые ему не нравятся, листает книжку, совершенно не обращая внимания на пестрые картинки. Он выхватывает каждое слово, каждое предложение, его губы движутся вслед за словами. Тут дверь приоткрывается. Элайджа боковым зрением видит маму. Та тихонько присаживается рядом с ним на пол, кладет свою теплую нежную ладонь — мальчик может уловить тонкий аромат ее духов — и несколько минут сидит рядом с ним. Он не помнит, как она начала разговор, не помнит ни единого слова, кроме одной фразы: «у тебя будет братик». Потом Элайджа прокручивает в голове последующие месяцы. Он засыпает маму вопросами, не отходит от нее ни на шаг, иногда осторожно-осторожно прикладывается ухом к ее животу и слушает. Пару раз он воображал, будто брат разговаривает с ним. Он много чего воображал.       А потом появился Гэвин.       И по началу все было хорошо. Элайджа помнит, как сидел рядом с колыбелью, как читал вслух Маленького Принца, как прокрадывался в комнату брата по ночам, чтобы шепотом поговорить с ним о планах на будущее, как иногда его заставала мама, которая всегда садилась рядом с ним, обнимала, и они разговаривали втроём. Ещё Элайджа помнил, что Гэвин научился ходить очень рано. Он топотал по комнате, не мог усидеть на месте, играя с кубиками, и начинал плакать, когда неровная конструкция рушилась. Возможно, если бы Элайджа понимал больше тогда, то не расстраивался, не жаловался бы маме, когда уже в двухлетнем возрасте Гэвин начал показывать характер: он кусался, дрался и чуть что плакал. Ещё он не понимал, как брат может драться с мамой.       Элайдже восемь, и он не понимал, почему мама так часто грустит. На все его вопросы, она говорила, что все хорошо, но он не верил. Потому что слышал, как та плачет тихонько, пока папы не бывало дома. А потом оказалось, что у них будет ещё и сестренка. Когда появляется Хлоя, все внимание уделено ей. Она такая хорошенькая, совсем не капризная, она так трепетно обнимает старших братьев, и обоих это успокаивает: Гэвин рядом с малышкой спокоен, а Элайджа не уходит в себя, находя им всем игры по душе.       Элайджа открывает глаза и на него обрушивается реальный мир. Легкая боль в мышцах беспокоит не так, как-то, что сердце щемит, когда он встречается глазами с андроидом. Собранные в хвост волосы переливаются золотом в свете полуденного солнца, проходящего через большие окна. Она смотрит на него, как живая, но стоит неподвижно, держа руки за спиной, наблюдает, не переминается с ноги на ногу на каменном полу, не вздрагивает от записи расколов грома.       Элайджа выпрямляется, расставляет ноги шире, контролируя своё дыхание, нагибается, тянется к полу. Уперевшись ладонями в пол, он делает стойку на руках. Этого нет в его обычной программе, но он помнит, что Гэвин раз за разом расшибал себе бока, пытаясь научиться. А ещё помнит, что Хлоя боялась грозы, даже когда была старше.       Он держится, пока руки не начинают нестерпимо ныть. Хлоя — он не видит, но чувствует — смотрит на него осуждающе. Удивительно, как скоро произошло то, на что могли уйти годы, возможно, десятилетия. Удивительно, как скоро его творения, его идеальные создания, его — Элайджа не боится этого слова — дети, как скоро они обрели свою волю и разум. Как быстро «выросли». Он мог назвать себя гордым отцом, мог бы лично пожать руку Маркусу, но не собирался. Его больше беспокоило то, что сколько бы он за свою жизнь ни сделал, где бы ни преуспел, в одном он по полной облажался.       И это, пожалуй, было самое… Обидное? Тревожное? Что-то год за годом нарастало в голове у мужчины, сдавливало иногда грудную клетку, било по вискам и затылку острой мигренью. Проблема, с которой он был не в состоянии справиться. Что-то неподвластное Элайдже с самого начала.       Гэвин. Гэвин и его постоянная переменчивость. Гэвин и его взгляд — преданный, как у подобранной с улицы дворняги, и затем озлобленный и в то же время потерянный, как у той же дворняги, приласканной, обогретой теплом, но снова брошенной. Гэвин и вся палитра его чувств и эмоций, уловить которую не мог даже внимательный взор Элайджи. Гэвин всегда непредсказуем, как погода, неподвластен, как природная катастрофа. От него нельзя было укрыться. От его кары, от его чувств, его внутреннего хранилища с атомной бомбой, способной разнести не только Хиросиму и Нагасаки одновременно, но и всю их жалкую, в масштабах Вселенной, Землю.       Хлоя еще стоит на месте, все не сводя взгляда с того, кого она, будучи свободной сейчас, не бросит. Самая старшая из всех, что находились в доме Камски. Самая первая с деликатным трепетом воссозданная Хлоя.       — И кому я понадобился? — поинтересовался мужчина, подойдя чуть ближе.       Накинул на плечи полотенце, утер влажное от проступившей испарины лицо и потянулся к спортивной бутылке с совершенно безвкусным протеиновым коктейлем. Здоровый образ жизни стоил не только свободного времени, лишений в виде приятной на вкус пищи, но и денег. Элайджу всегда забавляло то, что банальное обеспечение себя парой-тройкой лишних лет — удел тех, кто может позволить себе абонемент в спортзал, пару лишних свободных часов в день и пару сотен на качественную продукцию без сомнительных добавок. Жизнь в целом всегда была несправедливой штукой, но стоило найти повод посмеяться, так жить становилось легче.       Этому его, к слову, научил Гэвин. В любой ситуации, даже самой безвыходной, он находил повод выдавить из себя пускай и самую черную, самую мерзкую, самую грязную, но в конечном итоге шутку. И как по мановению волшебной палочки найти решение оказывалось немного проще.       — Он просил не называться. Сказал, что… Это сюрприз, — милые черты лица вдруг преобразились, и на лице Хлои внезапно появилось что-то похожее на волнение.       Элайджа еще мгновение разглядывал личико андроида. Любовался так, словно бы видел в последний раз. Затем прошел мимо и направился к входной двери, не заботясь о том, чтобы прикрыть обнаженный торс. Он не слышал, но знал, что Хлоя следует за ним, беззвучно, словно дивный зверек. Какая-то странная блаженная улыбка была на лице мужчины, однако, перед тем, как открыть дверь, он примерил на себя маску бесстрастия, зная, что может обмануть этим, пожалуй, кого угодно, словно был лживым божеством из скандинавской мифологии.       Пальцы легли на ручку двери, готовясь открыть тому, кто ждал по ту сторону, беспристрастного к простому мирскому мистера Камски.

♦

      Гэвин весь день сидел как на иголках. Если точнее, мотался по городу в единственный выходной, который сам же вымолил у Фаулера, разглядывая то, что сделало с городом восстание андроидов. Ровным счетом почти ничего. Все те же магазины, все те же люди, снующие туда-сюда в огромном муравейнике, машины, андроиды… Разве что протестующих было больше. Периодические стычки с полицией, кучи народов с выведенными на досках лозунгами против реформ. Словно это могло бы помочь. Словно что-то бы изменилось.       Единственный, кто мог что-то сделать отсиживался в жопе мира, где-то за городом. Наверняка долбил порошок, устраивал званые приемы и долбил в жопу — или куда там, Рид точно не знал, — пару-тройку сексапильных андроидш. Как-то так, по мнению Гэвина жил его брат. Элайджа, который бросил все ради великой цели. Ради «высшего предназначения». Иисус с папашей-пьяницей и матерью, прожившей свои последние дни на лошадиных долях транквилизатора. Святой дух с полным отсутствием чувства долга, привязанности к семье и любви к ближнему. Господь-бог во плоти для пары миллионов кусков ожившего пластика.       Если это то, о чем мечтал Эл в юности, то, вообще-то, Риду было жаль. Себя. За отсутствие амбиций, стремлений и неспособность удержать рядом с собой хоть что-то хорошее. А брат был гораздо большим, чем примитивное «хорошо».       Впрочем, жгучее осознание того, что он во всем виноват не меньше, иногда не давало мужчине спать по ночам. Виноват в семейных распрях, виноват в том, что Элайджа решил уехать от неказистой семейки подальше. Он ведь никогда не был идеальным братом для этого отрешенного гения с повышенным чувством собственной важности. Никогда не вел себя так, как, возможно, тот хотел.       Рид не знал, кажется, абсолютно ничего. Он не знал, что был единственным, кто мог раскусить любое притворство брата, не знал, как сильно тот на самом деле был привязан.       Ему хотелось только давиться чувством вины за всю свою сраную жизнь.       Он свернул с пустынного шоссе на обочину, приоткрыл окошко своей Шеви Нова шестьдесят девятого года выпуска, напичканную, впрочем, всем, чем ее можно было напичкать спустя почти семьдесят лет прогресса в машиностроении, и закурил. Гэвин хмурил брови, вертел в пальцах зажигалку и смотрел в заснеженную даль. Шоссе проходило по пригорку так, что вдалеке виднелись берега Гурона. Если бы видимость была лучше сегодня, то Гэвин мог бы полюбоваться канадской стороной. Но ему хватало и старых припорошенных снегом елей и сосен, что были высажены вдоль шоссе. Ему хватало пустого взгляда вдаль и тяжелых, тягучих сомнений.       — Тина, привет… В общем, перезвони мне, как только сможешь, ладно? Не знаю, в обед там или… Мне очень надо поговорить, детка, — Рид общался с автоответчиком приятельницы только в крайнем случае.       И именно этим краем было то, что спустя четырнадцать лет он решил вдруг навестить брата, который, благополучно сменив фамилию, перечеркнув все родство, забыв обо всем, жил теперь в особняке на частной территории в пару десятков акров земли. Жил, не тужил, ни о ком не думал и не вспоминал — так Элайджа пропустил похороны матери, ни разу не присылал Риду открытку, когда тот валялся на больничной койке с боевыми ранениями, да и ни на одну годовщину Гэвин не наблюдал рядом с семейным надгробием фигуру этого заносчивого засранца.       Противоречивые, несвязные друг с другом мысли не давали мужчине покоя до тех пор, пока на экране мобильного не высветился номер Чэнь.       — Ну, что у тебя такого хренового? — без траты времени на приветствия, обеспокоенно, но не без некой язвительности начала девушка.       Гэвин помолчал в трубку, щелкая колесиком зажигалки, и негромко, словно бы его кто-то мог слышать в машине, заговорил:       — Представь, что у тебя есть брат. Чисто в теории… В теории вы когда-то хорошо общались. Вроде. А потом в какой-то момент, скорее всего по твоей вине, разосрались… В общем, спустя лет эдак пятнадцать, ты бы стала его навещать только потому, что тебе кажется, что что-то не так?       Чэнь на трубке зависла. Мало того, что ее сбил с толку тон детектива, так еще и новая, практически невероятная, информация о том, что у Гэвина, оказывается есть брат, да и…       — Думаю, да. Братья ведь чувствуют подвох, да? — осторожно произнесла Тина, не зная, что именно от нее хочет слышать Рид.       — Такое обычно говорят про близнецов… Но ты, наверное, права. В конце концов, у меня ведь полицейское чутье, — Гэвин слабо улыбнулся, а офицер уловила вопросительные нотки в интонации мужчины.       — Оно самое, Рид. Давай, в любом случае ты сможешь соврать о том, почему приехал.       — Поддерживать ты не умеешь, Тина. Ладно… В общем, спасибо. Я поеду, — распрощался Гэвин и сбросил, тяжело вздыхая.       Он был уверен, что ехать не стоит. Что эти навязчивые мысли — временное помутнение, и не более. Что Элайджа там сидит и занимается чем-то неебически важным, чем-то, что не отпустит его снизойти до простого Детройтского копа. Наверняка ему откроет дверь какой-нибудь манекен, скажет, мол, хозяин занят и все такое, вали отсюда и никогда не возвращайся блядский ты урод. Или Эл откроет дверь и сделает вид, что вообще не понимает, кто стоит на пороге.       Выкурив еще сигарету, Рид все же решил, что Тина права. Попытка — не пытка, и все такое. Попробовать можно было.       Тронувшись со своего места под соснами, Гэвин пристроился за фурой, чтобы оттянуть момент, когда его будут разделять метры, а то и сантиметры, от Элайджи.

♦

      — Слушай… А можно… Можно она уйдет? — Гэвин покосился на Хлою, но быстро вернул взгляд в чашку с кофе. — Мне немного не по себе, знаешь?       Андроид поглядела на своего создателя и после его кивка покинула кухню. Элайджа видел, нет, даже скорее чувствовал, как не по себе его брату. Тот беспокойно стучал пальцами по темному стеклу столешницы, часто вздыхал, тряс коленкой и глядел куда угодно, но только не на Эла.       Их встреча была неожиданностью для обоих. Неожиданностью такого масштаба, что выдержанный Камски не смог скрыть своего удивления, а Гэвин был настолько потерян, что до этой просьбы не смог выдавить из себя ничего, кроме невнятного «привет, можно зайти» и «кофе, пожалуйста». Прошло четырнадцать лет с тех пор, как им пришлось разойтись. Много воды утекло. Да и чего скрывать, еще до этой передряги их отношения были немного напряженными.       Как раз с тех пор, как Хлои не стало.       Они сидят в тишине некоторое время. Гэвин потягивает кофе, хмурится, старательно избегает зрительного контакта и делает вид, что не чувствует на себе внимательного взгляда.       — Башку мне не продырявь, — наконец выдает мужчина, поднимая взгляд на брата.       — Выдержит, не беспокойся, — мягко произносит Элайджа, хотя и понимает, что сейчас точно не до шуток.       Впрочем, нервная усмешка Гэвина заставляет того продолжить:       — Зачем ты приехал? Не для того ведь, чтобы выпить кофе.       — Нет… — Рид замотал головой, поджал губы, глянул, щурясь, в сторону окна, собираясь с мыслями, и продолжил, — Мне показалось, что что-то случилось. Знаешь, братья же чувствуют подвох?       — Такой обычно говорят про близнецов, Гэвин, — снисходительно произнес Элайджа, скрывая за улыбкой непонимание.       Какой подвох чувствовал Гэвин? Что могло случиться? Слишком много вопросов, ответ на которые Камски не мог прочитать по лицу брата. Книга за семью печатями. Кривое зеркало, где детали были смазаны и искажены до неузнаваемости.       Рид вздохнул, потер переносицу, которую уродовал косой рубец, затем поскреб щетину и, закрыл лицо руками, словно бы устал так, как уставал, отработав две смены подряд под грозные рыки капитана.       — Я просто… Не знаю, я не так представлял нашу встречу. И не думал, что, знаешь, мне в принципе придется что-то говорить, — наконец, произнес мужчина, так и не глядя на брата.       — Ты думал, что я тебя не впущу? Или ты не думал, что доедешь?       — И то, и другое. Я думал, что отделаюсь неприязнью и со спокойной душой поеду нажираться в бар подальше.       — Но что делать с дружелюбием, ты не знаешь.       — Нет. В душе не ебу. Можно я покурю? — Гэвин привычно полез в карман за сигаретами, даже не дождавшись ответа.       Элайджа только поставил перед тем пепельницу, не желая, чтобы в чашку из китайского фарфора сбрасывали пепел. Вдыхая дым, Камски подумал, что несмотря на достаток его брат все так же отдает предпочтение паршивым сигаретам. Все так же не умеет выражать свои потаенные мысли, все так же боится смотреть в глаза, думая, что по ним можно все прочесть. Правда была в том, что даже сам Гэвин вряд ли бы смог понять себя до конца. Ему это было не нужно. Причины, следствия, полутона настроения — все это было то, от чего брат хотел избавиться. Он еще с детства хотел быть столь же отстраненным от эмоциональных потрясений, столь же сконцентрированным и сдержанным.       Но не мог, сколько бы ни старался.       И вся эта эмоциональность приносила бы меньше бед, если Гэвин мог сжиться с самим собой. Судя по его виду, этого не произошло даже сейчас, в его тридцать шесть.       Тишина снова затянулась, но чем дольше тлела сигарета в длинных пальцах Рида, тем меньше, казалось бы, дискомфорта она приносила. Напряжение перестало быть ощутим, его теперь заменяло непонимание, которое, впрочем, было поправимо. Можно было бы завалить друг друга вопросами, исповедаться и жить долго и счастливо. Но это все было слишком гротескно, слишком просто, слишком приторно и до одури глупо.       — Прости, — произнес вдруг Гэвин, туша неровным движением окурок в пепельнице. — Прости меня, Эл, я…       — Не продолжай, — проникновенно, почти понимающе произнёс мужчина и улыбнулся. — Я понимаю.       Отчасти Элайджа врал. Но прекрасно знал, что Гэвин винит во всем только себя. Что наверняка его годами сжирало это чувство, как и весь букет его комплексов и страхов. А ещё мужчина знал, что брат расскажет все. Да, придётся по крупицам собирать его и весь его внутренний мир, словно буддистскому монаху фреску из песка, да затем придётся точно так же развеять ее по ветру, чтобы, наконец, освободить неприкаянного братца от этого груза.       «Я понимаю» — как обещание, что все будет хорошо.       «Я понимаю» — как обещание, что Гэвину не придётся больше огрызаться и топить жалость в бутылке или очередной порции какой-нибудь дряни.       «Я понимаю» — как кровавая подпись, в конце договора, где они остаются вместе, вдвоём против всего мира.       — Слушай, а у тебя есть… Выпить? — Гэвин вдруг поднялся, засунул руки в задние карманы джинс и осторожно начал обходить кухню, внимательно оглядывая полки, словно бы был на месте преступления.       — Обижаешь, — Камски усмехнулся и поднялся вслед за братом.