Четыреста ударов

      Перед глазами расплывались сотни или тысячи или черт знает сколько огоньков, возвещавших о торжестве прогресса. Сумасшедший Детройт жил своей жизнью, переливался, гремел, жужжал, как большой слаженный организм, а Гэвин рассеянным взглядом наблюдал за ним со стороны, из-за стекла, как в океанариуме. Большие грозные облака медленно тащились по небу, такие далекие от суетливых людей и их никчемных проблем.       Мужчина ненадолго закрыл глаза. Голова пошла кругом, словно чертово колесо, на котором тот застрял, с бешеной скоростью вертелось, скрипя и грозясь сорваться с креплений. Разноцветные пятна перед глазами вторили очертаниям города. Рид выпрямился и попытался сфокусировать взгляд на красном огоньке тлеющей сигареты. Та загоралась ярче, когда Элайджа делал ленивые затяжки.       Разговор не клеился даже после бутылки. Полупьяные они сидели друг напротив друга, периодически обмениваясь многозначительными взглядами и слишком сложными для подсознания фразами. Почти понимание. Почти искренность. Почти уверенность друг в друге. Гэвин потянулся к пачке, однако, встряхнув, разочарованно вздохнул, отбрасывая пустую картонку обратно на вычурный дизайнерский кофейный столик, который портили только ошметки пепла, разлетавшиеся в стороны от нетрезвых косых движений.       В полутьме просторной гостиной комнаты все было идеально. Идеально чисто, идеально красиво, не слишком вычурно и не слишком броско. В креслах, стоявших напротив, было удобно, а любой материал тут наверняка был экологически чистым и все такое.       Искусственный уют.       Гэвину стало тошно. И дело было не в том, что тишина снова напрягала, а мутное впечатление от встречи сменилось сожалением. Хотелось удавиться от накатывающих воспоминаний, затолкнуть их куда подальше, но никак не выходило.       Снова откинувшись на диване, мужчина уставился в далекий, казалось, потолок, вытянул ноги, едва задевая так же вытянутые ноги брата.       Тело болело невыносимо, словно бы детектива стиснули в тисках. Рид вздохнул, концентрируясь на очертаниях светильника, и попытался отвлечься, но слишком реальные фантомы воспоминаний цепко ухватили его сознание. Боль усиливалась где-то у затылка, спускалась холодом по хребту, а волосы вставали дыбом. За ней пришла обида.       Он всегда был козлом отпущения. Самый тупой, непутевый, бесталанный, ущербный, ленивый. Насилие моральное усиливалось физическим. Когда их матери не стало, отец отрывался на самом беспокойном ребёнке по полной, уберегая от своего гнева других. Гэвину было сложно спать, ткань раздражала изувеченную кожу, ему приходилось прятаться за дверцами шкафчиков в раздевалках, но то, что Хлоя и Эл были в порядке… Тогда казалось, что тишина во время «семейных» ужинов и неведение брата того стоили. Тогда казалось, что все заживет и когда-нибудь он будет жить нормально.       Сейчас выходило, что пластик заменял присутствие плоти и крови, а холодный расчёт тёплые семейные узы. Иногда, глядя на себя в зеркало, Гэвину мерещилось, что шрамы расходятся, а иногда он просыпался в холодном поту, не в силах даже пошевелиться, потому что слишком реальными были его ночные кошмары. Нормально он так и не зажил, а то, что так долго оставалось внутри, напрочь сгнило и теперь оставалось ждать, пока разложится и то, что снаружи.       Элайджа был ебучий змеей. Все время. Сначала он завораживал Гэвина, гипнотизировал, манил блестящей узорчатой чешуей, а потом крепко обвился вокруг шеи, не давая вздохнуть спокойно слишком много лет. Рид хотел прекратить эту пытку. Много раз пытался, но ни разу не довёл дело до конца. Может, не так сильно хотел, а может, наконец, усвоил, что избавляться надо от проблемы, а не от своего существования.       Он словно всю жизнь провёл под занесённым мечом Фемиды. И сейчас, в эту секунду, ему хотелось, чтобы та, наконец, по всей справедливости решила его судьбу. Однако греческие сказки изжили себя. Нахуй справедливость. Нахуй ответственность. Нахуй честность.       Служба в полиции давно показала Риду всю изнанку этого проклятого мира и всего человеческого существа. Пора было бы признаться себе, что удушье только усиливает удовольствие, а рептилии не такие уж и мерзкие.       Словно бы по щелчку пальцев мужчина вышел из холодного оцепенения, поднялся и уставился на Элайджу ленивым движением тушившим окурок. Тот задумчиво выводил черными линиями загадочные узоры на стекле пепельницы, а затем поднял обманчиво теплый взгляд на брата.       — Гэвин? — на губах заиграла улыбка, а взгляд скользил по лицу напротив.       Пьяный Элайджа был невыносим. Он путался в притворстве, путался в эмоциях и выдуманных ролях. Рид делал то же самое трезвым, а сейчас они словно поменялись местами, что никак не прельщало младшему — привычнее было быть тем самым конченым в компании относительно трезвых людей, ощущать снисходительное осуждение и наставления из серии «пить тебе не стоит».       — Вставай, — произнес Гэвин, нависая над братом сутулой тенью. — Надо проспаться.       Тот поднял бровь, исподлобья глядя на дерзкого нарушителя личного пространства, а затем протянул руку. Рид принял ее, готовясь к тому, что ему в очередной раз предстоит тащить тушу Элайджи до приличной горизонтальной поверхности, однако тот чуть подался вперед и коснулся влажными губами сухой ладони. Прижал ее к гладкой щеке, жарким дыханием распаляя кожу запястья, вдыхал еле уловимый аромат одеколона, смешанный с терпким въевшимся во все тело запахом сигарет.       Гэвина подкосило. Развезло в мгновение. Он вздрогнул, перестал дышать и медленно опустился перед креслом Элайлжи на колени, не смея отнять руку.

♦

      Если Элайджа и был в глазах Гэвина эдаким питоном, овившимся вокруг рук и шеи, то Рид выходил заклинателем, сам того не осознавая. Камски так или иначе поддавался всем капризам младшего, пытался походить на обычного человека, а не на самовлюбленного эксцентрика, которому действительно не нужно ничего, кроме возможности воплотить прихоти своего разума.       Сейчас брат так нежно касался его лица, с таким трепетом глядел на него с колен, что пропустить маячащее в голове осознание того, что Гэвин — вторая и последняя прихоть мужчины — было невозможно. Он просто должен быть рядом. Как могучие океанские волны сокрушаются о камни, так и он должен обрушивать всего себя о недвижимые, острые края. Просто потому, что это естественно — вечное негласное противостояние двух братьев, кто же быстрее, выше, сильнее, кто сломается раньше.       Столько времени прошло, но они оба еще держатся.       Столько времени прошло, а они до сих пор понимают друг друга без слов.       Гэвин опустил руки, держась теперь за полы халата, который накинул на себя Элайджа ещё в начале вечера, а тот запустил пальцы в жесткие волосы, затем провёл к щеке. Не выдержав, Рид прильнул к руке, отчаянно ухватил брата за запястье, терся щекой, безумными глазами ловя взгляд Эла.       Страх. Животный, необузданный страх исходил от младшего. Только бы его снова не вышвырнули, только бы не отказали. Жалкий, разбитый и униженный самим собой — именно таким он и нравился Элайдже, и таким обычно сдавался тому, забывая о каждой извращённой странности, об оправданном синдроме бога. Гэвин сидел на полу, держа голову на коленях брата, а тот поглаживал пальцами разгоряченную кожу, ощущая каждый рубец, каждую морщинку и изъян.       И правда, дворняга.       Они двинулись навстречу друг другу одновременно. Рид все тянулся за поцелуем, но заносчивость брата изводила, сдавливая многотонной плитой грудную клетку. Еле дыша, Гэвин уже умолял:       — Не надо…       А Элайджа только улыбался, как невинное дитя. Он вдруг решил, что им стоит протрезветь. И Гэвин понимал, что тот, наконец, перенял его благую мысль, но было поздно. Больная игра двух братьев зашла черезчур далеко, детская шалость, подростковый эксперимент, буйная молодость — что-то необъяснимо далекое, абсурдное и раз за разом повторяющееся.       Их личный миф о Сизифе, очередная новая надежда на удачный финал.       — Прошу тебя, пожалуйста… — отчаянно шепчет Гэвин, понимая, что трезвым не сможет, наверное, даже протянуть руки.       Аккуратные пальцы скользят по влажной щеке, и Элайджа отдаёт себя во власть этой бушующей стихии. Очарованный, он манит брата к себе, заставляет его тянуться за губами, чтобы ощутить легкую дрожь в теле Гэвина из-за до боли неудобного положения. В конце концов, тот опустился в объятия к брату, неровно вздрагивая. Камски это казалось бессмысленным, впрочем, как и любое яркое переживание, которых ему недоставало.       — Ты предлагал лечь, — тихо произносит мужчина, щекой прижимаясь к горячему пульсирующему виску Рида.       Тот покорно закивал, позволяя вести себя через полутемные комнаты, держать за бессильную руку. Гэвин глядел в пол, ощущая себя раздавленным и опустошенным, и в то же время где-то в глубине тлел еще огонек надежды. А что если все это и есть его счастливый конец? Может, судьба над ним смилостивилась, решив, наконец, что еще немного и его страдания прекратятся, а жизнь обретет больший смысл, нежели бесконечная погоня за больными ублюдками, которым место за решеткой?       В спальне Элайджа сбросил халат, стянул треники и окинул взглядом брата. Тот стоял посреди комнаты, держа за край свой джемпер, словно бы позабыл, как его снять. Потерянный, хмурый, Гэвин глядел в пол, застыв, как статуя, разве что чуть покачиваясь из-за расшатанного выпивкой вестибулярного аппарата. Немого вопроса во взгляде хватало, чтобы мужчина покорно снял с себя кофту.       Блеклыми пятнами по руке шла череда старых татуировок, уходила под рукава простой белой футболки. Подойдя к брату, Элайджа оглядел того, словно бы критик оглядывал произведение искусства. Сутулая фигура, мышцы на ощупь словно выплавлены из стали, казалось бы, что его нельзя сломить. Однако Камски знал, что Гэвин хрупок, что младший собирал раз за разом себя по кусочкам, но сейчас, видимо, сил ему не хватало. Что же иначе он здесь делал?       Шёл, сбиваясь, по следам к укрытию, грелся у огня то тут, то там, но от бури спасения не было до сегодняшнего дня.       Элайджа провёл по животу, поднялся к груди, ощущая под пальцами неровные рубцы и напряжённые мышцы. Рид поднял руки, позволяя тому снять с него футболку, но взгляд так и был устремлён в пол. Решив не лишать брата хоть такого островка безопасности, мужчина откинул футболку к халату и прижался к Гэвину. Он ощущал, как поднимается его грудь, как тот недоверчиво вздрагивает от прикосновений к старым шрамам на спине, словно бы ему до сих пор было больно.       — Почему ты не рассказывал мне? — тихо спросил Элайджа, дотошно прощупывая каждый сантиметр родной плоти. — Ложь никогда не бывает во благо.       — Я не лгал, — хрипло отозвался Гэвин, прижимаясь к брату, крепко сжимая того в объятиях.       — Не договаривал. Примерно одно и то же, Гэвин, — Камски словно был родителем непослушного сорванца.       Отчасти его брат таким и оставался. Взрослый ребёнок с взрослыми проблемами, осилить в одиночку которые он не мог.       — Не хотел отрывать тебя от дел. Никогда. Понимаешь?       Элайджа отступил, позволяя брату раздеться самостоятельно, и улёгся под одеяло, заложив руки за голову. Он всегда винил Гэвина в том, что тот отказался от него, оттолкнул. Укусил за протянутую руку. Оказалось, он хотел как лучше для самого Эла. Хотел дать тому осуществить свою главную мечту, дать волю его мысли. Понимал — скорее уж чувствовал — что потянул бы детище Камски на дно неподъемным камнем.       — Ты знаешь о парадоксе всемогущества? — старший повернул голову к брату, который как раз устроился на другом конце просторной кровати.       — Типа… Может ли бог создать такой камень, который не сможет поднять?       — Эта формулировка не совсем корректна, но, да, суть в этом.       — Слушай, если ты… Если ты считаешь себя богом, то завязывай, это невыносимо, — Гэвин не понимал, что к чему, уже сонно бормотал, его голову неумолимо кружило, а потому Элайджа решил промолчать. — Занудный мудила, только мозги ебать можешь…       — Спокойной ночи, — отозвался старший, не двигаясь с места.       То, что брат промычал в подушку, ответа так и не удостоилось, хотя он прекрасно все разобрал. Его больше увлекали мысли о парадоксальности сложившейся ситуации. Сколько бы Гэвин ни старался, сделать как лучше у него и правда не выходило, тот погрязал в чувстве вины и далее по бесконечному списку последствий эмоциональной неустойчивости. При этом, сколько бы Элайджа ни возлагал на брата ответственность за их расставание, сам понимал, что его вины в этом ничуть не меньше.       При чем тут всемогущество? Элайджа мог практически все — его статус, финансовое состояние, интеллектуальный потенциал — любая проблема была ему по силам, и большую часть жизни он решал любые возникавшие недоразумения. Однако оказалось, что он не замечал, как сам взрастил свое предосудительное удовольствие, свою лучшую проблему.       Гэвин и его слепая вера в то, что брат — лучший образец для подражания.       Гэвин и его неоправданное мученичество во имя мнимого спасения.       Гэвин и его вечное убеждение в том, что он недостоин.       Неподъемный камень. Собственноручно выстроенная тюрьма, из которой он не в силах выбраться.       — И я люблю тебя, Гэвин. — наконец, ответил Элайджа, но тот уже не слышал, шумно дыша, прижимаясь горячей спиной к боку мужчины.

♦

      Гэвин ощущает зуд. Он трет нос через широкий пластырь, уже отходящий по краям. Маленькая комната кажется смутно знакомой, а ощущение того, что он бывал тут миллионы раз, не покидает до тех пор, пока он не слышит гулкие шаги. Он точно знает, что они доносятся с лестницы в коридоре.       Он дома.       В комнату проходит отец. Гэвин не видит лица Рида старшего, но точно знает, что тот в ярости.       Нет. Нет, Гэвин не будет сопротивляться, он только сделает все, чтобы отец не добрался до Хлои.       Рид старший исчезает так же неожиданно, как появился. Гэвин остается один на один с сюрреалистичными картинками перед глазами. Он падает то ли слишком быстро, то ли слишком медленно. Ухватиться не за что, и ему становится дурно. Это приход. Просто бэд-трип из-за того, что он переборщил с дурью.       Почему? Он же знает, что этого делать не стоило. Что-то ведь случилось?       Гэвин ощущает себя паршиво. Отходняк прошибает все тело, и он не может пошевелиться. Но знает, что надо. Надо скорее идти, хотя бы ползти, но надо успеть.       Еще немного, еще совсем немного и он опоздает.       Он опаздывал тысячи раз, он мчался со всех ног, так, что в ушах оглушающе гудел ветер. В этот раз он обязан, он просто должен успеть.       Картинки мелькают перед глазами, дверь, еще одна, еще, лабиринт кажется нескончаемым, но Гэвин знает короткий путь, точно знает. Позади слышатся шаги, нет, целый, мать его, марширующий парад. Им бы только помешать, но он не остановится, нет, он точно успеет.       Он снова дома.       Он не успел.       Кажется, что вместе с ее сердцем остановилось и его. Кажется, что вместе с ней умер и он. Кажется, что больше ничего в жизни не будет.       Ничего, кроме пустоты, путанных воспоминаний, попыток заглушить не покидающий страх.       Это конец и никто его не спасет, потому что он не успел. Не успел, не защитил, не сказал, он ничего не сделал.       — Гэвин! — Элайджа трясет его за плечо, его лицо какое-то слишком испуганное, но Рид совершенно не понимает, что к чему.       Рядом маячит окрашенный алым диод. Хлоя — ее копия — выглядит не менее обеспокоенной. Как настоящая. Кажется, что кошмар еще не отступил, но леденящие капли пота скатываются по спине и вискам слишком реально. Мужчина сел и потер лицо руками, понимая, что почти не слышит отчаянных возгласов брата и человекоподобной машины.       — Гэвин, какого… — брат пытается поймать взгляд мужчины, но Рид вдруг бодро отмахивается и садится на кровати, наконец, ощущая под ногами пол.       — Просто ночной кошмар. Такое… Бывает, — отчеканил тот и поднялся, оставляя андроида и создателя в задумчивом оцепенении.

♦

      Хлоя давно уже не была покорна Элайдже. Тот не ограничивал свою любимую модель ни в чем и никогда. Да, она понимала все причины ее появления, понимала, почему, порой ее человек любуется ею взглядом полным печали. Она не раз утешала его, ни раз отнимала очередную порцию синтетических галлюциногенных, которые позволяли мужчине поверить в созданную им сказку.       Она осталась потому, что с вероятностью в 73,8% мистер Камски не выдержал бы в своей крепости одиночества, несмотря на бесполезные и такие глупые человеческие заявления, что все в порядке. Расчет или эмоциональная привязанность, генерируемая бережно прописанными протоколами и нейросетями?       Анализ этой части системы не поддавался ее возможностям, поэтому она была вольна выбирать, во что верить. А верила Хлоя только Элайдже, а потому предпочитала уравновешивать каждую его цепочку долей чувств.       Долей секунды хватило для анализа личности и эмоционального состояния мужчины, появившегося на пороге вчера. Еще меньше потребовалось для принятия решения не сообщать ее человеку о том, кто отвлек его от дневной медитации. Гэвин Рид интересовал Хлою не меньше Элайджи с первых рассказов. Она изучила всю доступную информацию, все страницы и профили детектива в сети. Анализ, впрочем, не давал ей полного представления — она уже знала, что судить о людях можно далеко не сразу. Они многограннее и обманчивее любого, даже самого сложного искусственного разума.       Ее не удивило отстраненное поведение, не удивила просьба удалиться — она так или иначе имела возможность следить за происходящим, подключаясь к камерам наблюдения, — так же она находила в себе нечто похожее на удовольствие, наблюдая воссоединение двух глубоко любящих сердец. Мораль андроидов, ее собственная мораль отличалась от того, что было принято в человеческом сообществе, гибкостью, как и ее характер. Если точнее, характер ее прототипа, живого существа по образу и подобию которого она была воссоздана.       Однако же способность адаптироваться — то, как быстро, учитывая личные качества, Гэвин принял ее существования — это поразило Хлою.       — Что ты… Делаешь? — пока Элайджа приводил себя в порядок в ванной, его брат, облокотившись о тумбу, наблюдал за андроидом, что занималась завтраком.       — Крампеты.       — Чего? — тут Гэвин вдруг склонился ближе, разглядывая содержимое сковороды. — Это же оладьи.       — По сути да, но различия в приготовлении есть, — кивнув, андроид чуть склонила голову набок, чтобы лучше видеть лицо мужчины, — Это традиционное британское блюдо, распространенное так же в странах Содружества.       — Ага. Просто крутое название оладий, я понял, — закивал мужчина и снова выпрямился. — А сигарет нет, да?       — Элайджа обычно не курит, Гэвин.       При звуке своего имени мужчина вздрогнул, дернул бровями и на несколько мгновений напрягся, сжимая край столешницы сильнее. Выпрямился ненадолго и, наконец, по привычку ссутулился.       — А можно мне тогда кофе? — Хлоя кивнула и сдвинулась со своего места, вынуждено двигая Рида, который закрывал ей доступ к ящику с туркой, — Как он вообще… Живет тут один? Ну, не один… С тобой.       — Плохо, — односложно ответила Хлоя, не глядя на мужчину, но не стала тянуть и продолжила, понимая, что дело не требует отлагательств, — Я бы не хотела, чтобы ты покидал его снова. Чем дольше он играет затворника, тем сильнее верит в то, что ему никто не нужен. А это…       — Не совсем по-человечески, — закончил за нее Гэвин.       Лицо его омрачилось, а брови едва ли не сходились в одну хмурую полосу. Мужчина был то ли огорчен, то ли напуган, то ли… Хлоя не знала, как можно охарактеризовать эмоциональный фон Рида, но точно могла сказать, что ничего хорошего тот не ощущал. Несмотря на очевидность решения их проблем, процесс принятия у них обоих может затянуться.       Приоритет Хлои был сосредоточен на создавшем ее человеке, а тот не мог существовать без того, кто сейчас нервно стучал пальцами по столу из-за задержки порции никотина и напряжения. Она хотела помочь им обрести друг друга и понимала, что не обойдется секундными размышлениями.