Напомни мне сказать "Спасибо"

Он просто стоял. Опершись на стену, скрестил руки на груди, холодным взглядом выглядывая из темноты. Он молчал, покусывая губы, перебирая тонкими пальцами складки рубашки. Думал, анализировал, рассуждал. Обрывки фраз, осколки эмоций, отблески событий, отголоски мыслей перемешивались в его голове, неслись по кругу без остановки. Совсем недавно это его злило. Беспомощность в собственной голове. Но сейчас он спокойно сознательно следил за каруселью, не пытаясь понять или запомнить. Ему это казалось правильным. Он знал, что ничего с этим не поделает, и не пытался себя обмануть бессмысленным надеждами. Он просто стоял. И ждал. Когда что-нибудь в этом сошедшем с ума мире станет понятным. Она яростно заламывала пальцы, отвернувшись к окну. Холодное небо не было приветливее глаз Дмитрия, но оно хотя бы имело на то право. Снова начался листопад, хотя казалось, что листья на деревьях уже давно опали. О, как бы ей хотелось сейчас думать о том, откуда они берутся там, наверху! Но вместо этого в голове была только ярость. И это не было бы чем-то необычным, чем-то не в её характере, если бы она злилась на Дмитрия. Но ведь противный рассудок недвусмысленно давал ей понять, что объект этой бешеной ярости — она сама. И она, сама того не желая, снова и снова перебирала в голове причины. Сначала было такое странное, такое неправильное прощание на лестнице. Потом холодные фразы при невероятной встрече. Дальше это глупое, театральное признание, которое оказалось никому не нужным. И, наконец, бесчисленные французские оскорбления. Только вернувшись в детдом и встретившись с десятком недоумевающих и разгневанных глаз, в которых между делом проскальзывала животная похоть, она поняла, зачем была грязь на лице и разрезанная юбка. Один взгляд разбойников на княжну пояснил для них всё, и они медленно разобрались, сопровождая свои действия недовольным бормотанием и разочарованным пыхтением. Дмитрий, принимая на ходу колкие замечания в свой адрес, отвёл пленницу к бабушке. В ответ на вопросы друзей он говорил что-то вроде: «куда она теперь от меня денется». И хоть Анастасию передёргивало от этих слов, она уже понимала, что в данной ситуации значение имеют лишь действия, а не слова. Как будто слова вообще когда-то имели значение! Она больно прикусила губу и сморгнула навернувшиеся слёзы. Великая княжна не станет плакать ни от боли, ни от отчаяния, ни от злости. Листья всё так же падали, закручиваясь в воздушных вихрях, нагоняя на зрителей тоску. Анастасия перевела взгляд на Владимира, которого привезли на её прежнее место. Он едва ли выглядел напуганным. Взволнованным, немного дёрганным, но каким-то слишком уверенным. Ей бы хоть каплю его уверенности! Но княжна, равно как и императрица, была слишком разумной, слишком монархом, чтобы позволить себе радужные надежды. И всё же что-то тёплое, что грело сердце, настойчиво стучало в груди, голове и кончиках пальцев. Что-то, что притупляло на секунду ярость и заставляло её украдкой смотреть в тёмный угол у дальней стены. Бабушкины пальцы, нежно перебирающие разбросанные по плечам пряди волос, как будто замирали на это мгновение, позволяя чему-то свершиться. И, когда холодный взгляд из темноты становился чуточку более знакомым, всё вокруг замирало на один удар сердца. А потом шло дальше, когда один из взглядов по какой-то причине уходил в сторону. *** В стане разбойников не было разговоров об эгоистической выходке Капитана. Все понимали и принимали его действия. К тому же, пару минут назад появился более интересный повод для обсуждения: гонец принёс прекрасную весть о скором прибытии Атамана. Это всколыхнуло всю шайку, но никто не признавался себе, что, помимо прочего, это событие может помочь им приблизится к вожделенной цели. Формулировать эту цель никто и не пытался. Зачем, если и так всё ясно?.. Ужин у пленников не был изысканным или хотя бы тёплым. Но он был, и это заслуживало благодарности, к которой призывала императрица. Она, как и другие, не была спокойна или, конечно же, рада этой ситуации. Но как истинный правитель, лидер, она не могла позволить себе сидеть со сложенными руками. Внушая детям, а в первую очередь товарищу Брудерковой, спокойствие и другие благородные эмоции, она сдерживала панику и более-менее контролировала происходящее. Ведь кому, как не королеве, понимать, что без раздражителя не будет раздражения? Единственной, кого она не трогала, была внучка. Едва убедившись в том, что грязь и лохмотья — лишь инсценировка, она поняла, что любые слова будут лишними. И вопреки своему желанию ограничивалась лишь ободряющими прикосновениями и понимающими объятьями. Вот и сейчас, едва завидев человека, несущего им еду, Мария Фёдоровна отняла руку от внучки, приготовившись к чему угодно, и приветливо, насколько могла в этой ситуации, улыбнулась, не теряя императорского величия. Разбойник, весело насвистывая, оставил тележку с едой в зоне досягаемости пленников и легким шагом приблизился к Дмитрию. — А ты всё здесь, Капитан? Парень перевёл на друга мрачный взгляд и выдавил неестественную улыбку: — Любуюсь, — грубо бросил он. — Ну так! Я б тоже любовался, — хохотнул разбойник. — Слышал новость? Атаман скоро приезжает. Натянутая улыбка моментально слетела с его лица, побледневшего за мгновение. Счастье, что стоял в тени. — Когда? — он постарался замаскировать свои эмоции под восторг. Судя по всему, ему это удалось. Разбойник беспечно пожал плечами: — Не знаю. Скоро. Он развернулся и, пошатываясь, покинул спальню. Дмитрий, забыв, как дышать, смотрел ему вслед. С трудом сглотнув, он посмотрел на Анастасию и её бабушку, доедающих скудный ужин. Потом на Владимира, дожидающегося своей очереди. Мошенник знал, хоть и не позволял себе думать о том, что ему придётся окончательно определиться с тем, какой части души подарить тело. Но не мог представить, что так скоро. Атаман — это не просто ещё один разбойник. Атаман — это главарь, тот единственный, против которого Дмитрий не сможет пойти. Единственный, имеющий право без спроса разделить с ним подарок. Единственный, способный распорядиться им по своему усмотрению. Единственный, кто предпочитает делиться со всеми.