Волки и овцы

      Кэйод вышел из леса, когда только-только рассвет занялся. Он уходил охотиться раз в неделю на всю ночь и возвращался под утро — шальной и пьяный от охоты. Кэйод спустился к реке, обернулся человеком и долго отмывался от крови, фыркая и плескаясь. Одежда его тут же, под корягой лежала, но волку одеваться лень. Он постоял, давая телу обсохнуть на ветерке, закинул штаны на плечо и потопал голяком к ближнему дому.       За низеньким плетнëм росли крошечные розовые цветы, над ними вишни шевелились, горя огоньками ягод, а дальше клубника зрела, прячась за листьями. Кэйод поднялся на резное крыльцо и в дом зашёл. Про низкую притолоку забыл — опять лбом приложился. В комнате печь большая, кругом коврики домотканные, на полках расписные горшочки в ряд и тарелочки в ряд. Кэйод по тёплому полу прошлëпал к занавеске, а за ней кровать. Тафари досыпал ещё. В подушки зарылся, а голую попку выпятил.       Кэйод носом повёл, сглотнул и к барашку. Наклонился осторожно и, млея, прижался щекой к голой ягодице. Половинки раздвинул и полюбовался, как розовая дырочка сжалась. Кэйод палец послюнил и обвёл дырочку по кругу. Чуть внутрь присунул, вытащил и давай опять вокруг отверстия кружить. Тафари задышал чаще, попку ещё отклячил, но продолжал усиленно спать. Кэйод беззвучно хохотнул и продолжал меж половинками ласкать. Тафари голову повернул и меж спутанных кудряшек выглянул лукавый глаз:       — Ну, давай уже… Нет сил терпеть.       Кэйод перевернул его на спину. Кожа у Тафари нежная и тёплая, а пахла так, что голова кружилась. Глаза его блестели в полумраке комнаты, а волосы живописно разметались по подушке. Кэйод ткнулся носом ему в шею, потом под мышку, потом в сгиб локтя, ища, где пахнет лучше и сильнее. Животик у Тафари мягонький, сосочки, как цветы в палисаднике — крохотные, розовые… Кэйод сглотнул второй раз. Провёл языком по животику снизу вверх и сосочек губами накрыл. Тафари пискнул. Он обожал, когда волк ласкал его ртом. Пальцы в тёмные волосы запустил и стал его голову к низу живота направлять.       — Шарики, шарики полижи, — стонал Тафари. — О-о-о!       Кэйод ниже спустился и губами яйца пощипал. Тафари запыхтел громче, стручком в рот Кэйода ткнулся — и волк послушно заглотил. Нежный, сладенький, никакой конфеты не надо…       Барашек ноги к ушам задрал, держа себя под коленками и открываясь полностью.       — Красивый, — восхитился Кэйод, подтягивая его ближе.       Лизнул ещё раз в самую серëдку, увлажняя, и засадил.       — Оу-у, — стонал Тафари. — О-о-о, мой волк!       И Кэйод низко заурчал в ответ…

***

      Тафари потянулся и встал. Натянул одежду и захлопотал по хозяйству.       — Вставай, Кэй, завтракать будем.       Из-под одеяла зевнули:       — Да сытый я.       — Молочко из погреба холодненькое, — причмокнул Тафари. — Яишенка жареная с зелëным лучком, солёные помидорки и печëная тыковка. Лепëшечки… — пел барашек. — Горячие, хрустящие, с растопленным маслицем.       Кэйод высунул голову из-под одеяла и сглотнул в третий раз.

***

      Кэйод колол дрова. Мышцы красиво бугрились, смуглая кожа блестела на солнце, а в кустах блестели две пары любопытных глазок. Волк с дровами закончил, покосился в сторону кустов, и, рисуясь, метнул топор в стену сарая. Лезвие вошло в дерево, как в масло. В кустах охнули и глазки исчезли.       Кэйод умылся тут же у бочки с дождевой водой, вышел и наткнулся на парочку, что в кустах сидела. В руках корзинки — небось грибы на опушке собирали. Парнишка испуганно вскинулся на волка, отпрянул, и, запнувшись о камень, с размаху сел в крапиву. И тоненько заскулил:       — Ой-ой-ой!       На нём штаны с рубашкой и кудряшки-спиральки во все стороны, а на второй овечке — платьице вышитое и золотистая коса вокруг головы. Прижала корзинку к груди и испуганно хлопала круглыми глазами. Кэйод головой покачал, поражаясь их неуклюжести, и поднял парнишку на руки:       — Обжëгся? Ну, не реви, пройдёт. Давай домой отнесу. Где живёшь?       Барашек от изумления забыл, как говорить и только пальцем в нужный дом ткнул. Кэйод перехватил его поудобнее и понёс к дому, а овечка с косой следом засеменила. А когда волк обратно из калитки вышел, вдруг отбросила корзину, плюхнулась в траву и заголосила:       — Ой-ой-ой!       Кэйод весело гоготнул:       — Ну, давай и тебя покатаю.

***

      Брат приходил, и, как некогда Кэйод смеялся над его расшитой рубашкой и портками, перетянутыми тесемкой, теперь Ги ржал над Кэйодом. Тот пыхтел, краснел, а потом рукой махнул и тоже смеяться стал. У него на рубашке по вороту галочки вышиты, а пониже — васильки. Бусы, правда, надевать отказался, лишь только одну деревянную бусину на шнурке носил, а на ней сердечко, любовно Тафари вырезанное.       Местные на него с раскрытыми ртами глядели. К Ги уже привыкли немного, а брат его ещё здоровее, да ещё клыкастее. А Тафари счастливый бегал — прям летал. И всё песни пел. Пел всегда, а летал не всегда — иногда враскоряку ходил. Соседи ему проходу не давали. У плетня караулили, на реке, а потом в дом просачиваться стали, будто за делом, а сами на Кэйода глазки скашивали.       — Как он, как? — спрашивали у Тафари, а тот так томно и разнеженно вздыхал, что соседи тоже с завистью вздыхать начинали:       — Там в лесу ещё-то таких не осталось?       — Не знаю… Я себе самого лучшего отхватил.

***

      Кэйод шёл с рыбалки, и уже почти у дома его три барашка перехватили. Один постарше и двое молоденьких, абсолютно одинаковых.       — Меня зовут Гидон, — поклонился старший. — А это — Данни и Санни. Хотели вас, уважаемый, в гости позвать. Ваш Тафари и не кормит совсем. Вон, похудели как! Поди, одну траву жуëте.       — Похудел, похудел! — качал головой Данни и его брат охал сочувственно:       — И рубашка болтается, и штаны. А бус и вовсе нету. Какая же это красота, когда без бус? Такой красавец и такому бездушному дураку достался.       Кэйод фыркал, но глядел весело:       — Хотите мне бусы подарить?       — Если хóчете, то подарим. А мы сейчас вас в гости позвать хотели. Заходите, уважаемый, — звал его Гидон к себе. — Такой мужчина! Добрый, заботливый… Детишек любит… Кая и Кайлу от крапивы спас!       — А у нас варенье вкусное-превкусное, — тараторили два других. — Ягодки цельные, пеночка розовая, пахнет — м-м-м… Ваш Тафари так варить не умеет.       Кэйоду бы домой, но три барашка окружили, заворковали ласково, и волк и опомниться не успел, как оказался в соседском саду, за врытым в землю круглым столиком. Сверху яблонька раскинула ветви, а вокруг подсолнухи. Тут же клубничное варенье в жаровне кипело и пахло на весь сад. Кэйоду сразу блюдечко подали с розовой клубничной пенкой.       — С хлебушком, уважаемый, с хлебушком. А вот сливочки — сладкие-пресладкие!       — Это мои, мои сливочки, — подскочил Данни. — Специально для вас сбивал! А вот попозже ко мне загляните — плюшечек попробуете.       — Ну ты! — всполошился Санни. — Мы так не договаривались. Плюшки я пеку.       — А я супчик сварю! — сказал Гидон. — Похлëбочку сметанную! Любите сметанку, Кэйод?       Кэйод услыхал про сметанку, вдруг помутнел глазами.       — Нет, уважаемые… Сметанка у нас своя имеется. Да и похлёбку не хуже вашей едим. Пойду я…       И тут калитка хлопнула, и под яблоней возник злющий и расстрëпанный Тафари. Гидон и Данни с Санни ойкнули и встали навытяжку, а Тафари глазами сверкнул и потряс кулаком:       — Чужих мужиков отбивать, развратники? Ну, я вам покажу.       Подпрыгнул и попытался обратиться, но от злости у него вышло лишь наполовину. Рога витые вылезли и копыта. Тафари скакнул ещё раз и бросился на троих других. А те врассыпную по саду. Кэйод спокойно вылизал блюдечко с клубничной пенкой и остатки горбушки в рот закинул. А когда Тафари мимо пронёсся, перехватил ловко и закинул на плечо.       — Всё, мой хороший, всех победил. Я всё равно только тебя люблю.       — Бе-е-е! — орал Тафари и дёргал попкой.       Данни и Санни из кустов вылезли и завздыхали.       — Ну почему такое невезение? Такой мужчина и не наш!       — Нам бы хоть одного на троих, — жалобно сказал Гидон. — Хоть бы раз в недельку.       Кэйод дëргающегося Тафари на плече попридержал и обернулся:       — Ну… В принципе, можно.

***

      Волчье поселение в самой сырой чаще. Пять хижин и вокруг колья с черепами, на краю гора костей. Кэйод на краю остановился и поморщился. И как он тут жил только? Пол земляной, печки нету… Настоящим хищникам печки ни к чему, считал бывший вожак и поближе к костру подсаживался. Вокруг сосны да ёлки. А у Тафари вишни зреют, подсолнухи головками кивают и горох вьётся. Наешься, потом ка-а-ак… Весело!       Кэйод шагнул вперёд, кость под ногой хрустнула и тут же три волка навстречу поднялись. Лохматые, небритые, в безрукавках нараспашку. У одного лисий хвост в волосы вплетëн, у двух других виски выбриты.       — Парни, вы гляньте, кто припëрся! — ухмыльнулся Бриан и принюхался к Кэйоду. — А пахнет-то! А разодет-то! Фу ты, ну ты!       Волки Кэйода обступили и носами задвигали:       — Бараний принц явился!       — Чего припëрся? — спросил Тор. — Тут, извиняюсь, хищники. Мясцо вкушáем, кровушкой запиваем. А чего ты теперь пьëшь? Квас?       — И булки жрëть, — презрительно выплюнул Лайл. — С капустой.       Кэйод головой замотал:       — Не, с капустой Ги любит, а я не очень. Я плюшки сахарные люблю. Вот, попробовать принёс.       — Больно надо.       — Ну… Тогда сам съем.       Вытащил одну и откусил половину разом. Замычал от наслаждения и глаза закатил. Бриан ноздрями втянул:       — Хорош чавкать. Принёс, так отдавай, — и мешок к себе дëрнул.       Достать не успел — двое других схватили и тут же меж собой чуть не подрались. Кэйод тем временем из другого мешка разрисованный горшочек достал. Горлышко тряпицей прикрыто и веревочкой обвязано. Кэйод снял тряпицу и палец внутрь сунул. Волки сразу пихаться прекратили и опять носами закрутили:       — Молоко?       — Не, братцы, кажись, сметанка это!       — Сливки, — причмокнул Кэйод и палец облизал.       Через миг и горшок из рук вырвали. Волки сгрудились и по очереди в горшок пальцами лазили. Кэйод на поваленном бревне сидел и посмеивался.       — Вкусно, — сказал Бриан, облизываясь. — Принеси ещё, а мы тебе мясца да косточек…       — Я мяса и сам себе добуду. Мне у вас гостить теперь некогда — дома дел хватает. Это я так… повидаться… Когда в следующий раз — неизвестно. Может и вовсе не увидимся.       Волки заволновались.       — Как это — вовсе? Ты нам друг или кто? И плюшки… Как без плюшек-то? Бабы за перевал ушли — даже лепёшки испечь некому… Остальные тоже разбрелись кто куда.       — А я и смотрю, тихо, — огляделся Кэйод. — Почему бабы ушли?       — К красным пандам подались, — отмахнулся Тор. — Послали нас. Вы, говорят, неинтеллигентные — жрёте руками и рыгаете всё… Да ну их… Плюшек-то принесëшь ещё?       Кэйод встал и кивнул в сторону деревни:       — Со мной пойдëте, будут вам плюшки каждый день.       — Куда? К баранам, что ли?       — Вчера пенки от клубничного варенья ел… — Кэйод опять блаженно глаза закатил. — Это, братцы, райский нектар! А вечером картошку с лучком. Ох и хрустящая! И похлëбка со сметаной. А можно и без сметаны… Или без похлëбки. И три барашка сейчас дома сидят, скучают — гостей ждут. Беленькие, пухленькие, кудрявые… Щёчки розовые и жопки такие же.       Тор решительно поднялся:       — Розовые, говоришь… Если честно, мне всегда кудрявые нравились. Завитушечки у них такие…       — Прелесть, что за завитушечки, — кивнул Кэйод. — Двое голубоглазых и один — зеленоглазка.       Лайл тоже вскочил:       — Зеленоглазый, чур мой!       — Куда! — свирепо рявкнул Бриан и вся троица остановилась.       — Так жопки же… Кудряшечки… И пенки от варенья… Ну, Бри!       — Куда в таком виде? — рыкнул Бриан. — Бриться и мыться! Живо!