072.49

Сильные руки сжимают тонкие запястья, заставляя парня начать вырываться сильнее и, при выпавшей возможности, пнуть свободной ногой в живот насильника. Сероволосый злится от абсолютного сопротивления, заносит руку и бьет смачную пощечину балеруну, слыша характерный хруст чужой шеи от резкого поворота головы, а следом злое пыхтение. Лисьи глаза рыжеволосого теряют свой огонь и по лицу скатывается болезненная слеза, он перестает сопротивляться и сглатывает в горле ком обиды, давая на некоторое время мерзкому типу свободу в действиях. — Ну же, принцесса, — он говорит на ухо сорванным шепотом, обжигая, словно лава, — я же тебя не трахать собираюсь, — он утыкается носом в красивую тонкую шею, прикрывая глаза, наслаждается тесным контактом. — Тебе бы никто и не позволил, — парень зло шипит и поддается поцелуям в шею, поднимая голову, скорее рефлекторно, нежели из-за желания быть обласканным. — Повернешься задницей? — возбужденный парень смотрит глазами полными похоти, но в них не видно угрозы, он контролирует себя. Рыжеволосый толкает его в грудь рукой, одаривает взглядом полным агрессии, поворачивается и ложится животом на столик, заваленный косметикой. Он видит в отражении зеркала чужую довольную улыбку, сжимает губы плотнее и, закрыв глаза, старается мысленно перемотать события ближе к концу. — Ох, — большие руки ложатся на округлые бедра, обтянутые белым капроном, проводят от низа к верху, сильно сжимая половинки, — блять, она идеальная — сероволосый приближается лицом к чужой пояснице, коротко целуя ее, а после ведет мокрую дорожку языком по одной из половинок, заставляя капрон промокнуть и прилипнуть в коже. — Контролируй свои желания, — зло цедит парень сквозь зубы, отводя глаза от отражения в зеркале, — животное. Парень выпрямляется, оставляя свое королевское лакомство, смотрит на упругий зад, ухмыляется и бьет одной рукой со всей силы, слушая вскрик. Хрупкое тело дрожит от удара, начинает пытаться встать, но крепкая рука жмет на поясницу, заставляя прижаться животом назад к деревянному покрытию, а вторая снова бьет половинку; удар, садистское наслаждение бьет ключом, удар, дыхание учащается, глаза становятся бешеными, удар, возбуждение подкатывает все сильнее, удар, хочется порвать капрон и снять напряжение одним лишь толчком в узкое тело, удар, до ушей наконец доносится дикий плач; Сероволосый часто дышит, в ушах стоит звон, а руки онемели от постоянных ударов об кожу. Он смотрит на красно-синие следы на манящих половинках, видит синяки на талии и следы от пальцев на хрупких запястьях. Под ним дрожащее тело и в воздухе эхом отдается тихий плач, разбиваясь о холодные стены гримерной. Он делает шаг назад, еще один, смотрит на свои руки, потом на парня, который сжимает маленькие кулаки и, опираясь на них, поднимает корпус со стола. Голову посещает осознание содеянного, он нервно облизывает губы и осторожно тянет руку к пострадавшему, но тот лишь пятится от него назад и глотает слезы. — Не подходи ко мне, Намджун. Рыжеволосый выбегает из гримерной, громко хлопая дверью, а в груди Кима что-то болезненно ломается от этого надрывного плачем голоса, которого он никогда не хотел слышать. Ему физически плохо от горьких слез, льющихся по нежной коже, и от искренней злости, посвященной исключительно Наму. Он садится на диван, прикладываясь затылком о спинку, закрывает глаза и думает, что увидеть трясущееся тело и слабость в чужих ногах — было худшей вещью за сегодня. Но завтра он сделает еще хуже, и снова им обоим будет больно, и снова эти теплые глаза наполнятся злобой и бесконечной обидой, глаза, которые заставляют мертвеца чувствовать внутри себя жизнь. В один час весь Сеул преобразился: грязные лужи заморозились коркой льда; серые здания и машины покрылись толстым слоем снега; люди ходят в чистой обуви, прогребая ногами сугробы снега; пожилая женщина протирает тряпкой витрины от инея; Рыжеволосый кутается в шарф плотнее, буквально утопая в нем, шмыгает носом и сжимает кулаки в карманах пальто сильнее, стараясь согреться, а ноги так некстати предательски подкашиваются от недавних событий. Поясница болит, руки постоянно саднят, а зад не чувствуется вовсе, полностью онемев. Он идет по улице и задумчиво смотрит под ноги, пропуская любой шум мимо ушей. В голове эхом отдаются свои же вскрики, а глаза болят от продолжительного плача, хочется просто закрыть их и лечь спать, чтобы голова наконец перестала разрываться от бесконечных раздумий, но одно ухо оглушает сигнал автомобиля и следом чувствуется сильный удар в бок. Парень открывает глаза и находит себя лежащим на снегу под каким-то незнакомцем с темными волосами и никак не вяжущимся видом для нынешней погоды: он одет в легкие серые штаны, черную футболку и, кажется, домашние тапочки. Парень поднимается на локтях и испуганные глаза смотрят на спасенного. — Ты в порядке? — Мне кажется, это я должен у тебя спросить, — рыжеволосый недоверчиво косится на чудака и по спине пробегают мурашки от одного его вида, — какого хера ты раздет? — Какого хера ты не смотришь, куда идешь? Они передразнивают интонацию друг друга и одновременно замечают усмешку, не смотря на ситуацию. Темноволосый пропускает мысль, что не зря спас этого рыжего воробушка, который тонет в своем шарфе, ну и чудо. — Меня зовут Чон Чонгук, — он в прямом смысле слова ставит на кон все, когда протягивает руку в обычном дружеском жесте, проявляя дружелюбие с незнакомым человеком. — Пак Чимин, — Мин кладет маленькую ладошку в чужую руку и Чонгука прошибает сотня вольт, Состояние действительно ухудшилось, он не может контактировать с незнакомыми людьми.ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ ᅠᅠ Квартира наполнена мраком, ни одного источника света, лишь раздражающий стук часов, что висят в гостиной, разбивает напряжение в воздухе. Ким сидит посреди спальни на кресле, повернувшись к окну, смотрит на раскинувшийся вид ночного города. В руках стакан воды, в котором растворяется таблетка успокоительного, губы сухие, выражение лица каменное, пальцы дрожат. Он прикладывает холодный стакан к губам и делает два больших глотка, смаргивая напрашивающиеся слезы, которые сразу же обжигают щеки. В голове пульсацией отдается собственное сердцебиение, отдавая по ушам с каждым ударом все сильнее, через несколько минут это начинает оглушать, что становится невыносимым, но на плечи ложатся ледяные руки, а на макушке чувствуется поцелуй холодных губ. Звон сходит на нет, слышен лишь шум ночного движения на центральной улице города и чужое дыхание. — Что я должен был думать? — Тэхен не поворачивается, он все так же сидит со стаканом в руке, по щекам бегут мокрые дорожки, а плечи мелко дрожат, — Тебя не было четыре часа, Чонгук. Холодные пальцы скользят с тонких плеч к шее, поднимая подбородок Тэхена наверх, Чонгук наклоняется вперед и целует губы, чувствуя их сухость и мандражную дрожь. Тэхен старается отвечать, но усталость и обида выше этого, он просто поднимает одну руку и отталкивает от себя Чона, заставляя разорвать поцелуй. Ким прижимает руку ко рту и старается не плакать в голос, хоть и тяжело, эмоции слишком сильно вымотали его, сейчас не лучшее время что-либо скрывать. Чонгук обходит кресло, становится напротив светловолосого, успевает увидеть его испуганную реакцию на свой внешний вид и садится на пол, становясь на колени перед сидящим Тэ. Он убирает с чужих рук стакан воды, оставляя его рядом на деревянном полу, и целует ладонь с внутренней стороны, после прижимаясь к ней холодной щекой. — Ты знаешь, я бы не ушел без твоего ведома, будучи в себе, — Чонгук говорит вполголоса, не открывая глаз, — я спал и у меня случился приступ, — он трется щекой о теплую руку и чувствует, как чужая дрожь медленно успокаивается, — не знаю почему это началось снова, я давно не терял контроль во сне. — Зато я знаю, — Тэхен сглатывает очередной плач, ведя большим пальцем по впалой щеке, — на днях я разговаривал с Мюнсуном, он сказал, что причиной служит твое самовольничество. Чонгук не удивляется упоминанию Мюнсуна, он просто прожигает глазами пол, стараясь вспомнить, как его накрыло тогда в метро с его экспериментами. А самое главное — Тэхен запретил делать что-либо, выходящее за рамки, но Чон не послушал, решил, что умнее профессионального специалиста. И сейчас Тэхен мучается из-за него, переживает и изводится, его тело окутано дрожью, а глаза полны слез. Стыдно смотреть в эти глаза. — Чонгук, пожалуйста, — голос Тэхена замученный и севший, Чонгук моментально поднимает глаза, чисто на подсознательном уровне волнуясь за чужое состояние, — не нужно ломать то, что я так долго пытаюсь выстроить. Тэхен надламывает губы в усталой улыбке, которая полна внутренних переживаний, но одновременно это улыбка человека, который бесконечно тебе предан и влюблен. Тэ вытягивает тонкую руку, подаваясь чуть вперед, и Чонгук сразу же реагирует, встает с колен, хватается за эту руку, прижимая к своей груди, и целует губы, второй рукой упираясь в обивку кресла. Тэхен держится за его шею, а второй рукой чувствует сердцебиение, которое ускоряется с каждой секундой все больше от их близости. Тэхену это кажется важным, сердце Чонгука действительно бьется сейчас как бешеное от какого-то поцелуя, он чувствует не обычную влеченность к старшему, это что-то высокое и сильное, искреннее и чистое, это первозданное чувство, перекрывающее главный человеческий голый нерв — дикий страх, это чувство — любовь. Тэхен отрывается от мягких губ, надавливая на плечо младшего рукой, чтобы тот отпрянул, смотрит на губы, на которых блестит своя же слюна, закусывает нижнюю губу до боли и говорит теплым шепотом, который согревает холодную кожу Гука. — Ты замерз, — звучало не как вопрос, а скорее констатация факта, Гук действительно был на морозе несколько часов и вполне мог заполучить себе обморожение, — и не согреешься, пока не примешь горячую ванну, — он ведет рукой от плеча вниз по руке, обхватывая ледяные пальцы младшего, сжимает крепко в своей теплой ладони и чувствует, как он замирает всем телом, наслаждаясь даже толикой тепла. Во всей квартире темно, свет горит только на кухне, все комнаты наполнены мраком, освещаясь лишь полной луной из незашторинных больших окон. Чонгук стоит в одних штанах напротив ванной, которая набралась наполовину водой, он стягивает несильную резинку штанов вместе с боксерами вниз и касается ногой горячей воды. Он ложится медленно в ванну, покрываясь крупными мурашками от контраста температур, и расслабляется всем телом, глубоко выдыхая. Чон закрывает глаза и откидывает голову назад, пытаясь согреться, но нынешнее ощущение холода навевает не лучшие воспоминания, те воспоминания, которые идут глубоко из детства, когда холод окутывал тело несчастного парня ежесекундно. Внутри начинает что-то сворачиваться, а губы хотят начать дрожать, но их накрывают другие, теплые губы, а на лицо ложатся тонкие пальцы, очерчивая мягко скулы. Белый цветок Ликориса в бескрайнем поле таких же цветов, их порядка четырех тысяч, холодных и безжизненных, они двигаются от дуновения ветра, шумят листьями, но жизни в них нет, пустышки. Все вокруг подделка: и небо, которое должно иметь синий окрас, и земля, неестественно белого цвета, и эти цветы, которые похожи на фарфор. Но где-то в темной клетке сидят двенадцать личностей, которые ломают зубы об прутья клетки и сбивают десны в кровь, скуля от ненасыщения. Они пытаются вырваться, хотят наполнить легкие воздухом свободы, но их лишь оглушает дикий рев одной из них, личности, которую швыряет из одного угла клетки в другой, раздрабливая ее кости. И вот она все же валится на землю, не имея больше сил терпеть боль, умирает с душераздирающим воем дикого животного, тяжело дышит, а с глаз стекает капля крови, падая вниз. Капля разбивается об белый цветок в поле. Ликорис сворачивается, после резко раскидывает лепестки и оборачивается целиком красным. Лепестки пропитаны кровью, которая смешивается с ледяным соком, который служил источником жизни растения, у цветка появляется живое дыхание. Особенность Ликориса — стремительное заражение и зомбирование себе подобных, один за другим цветки начинают оборачиваться красным, останавливаясь на семи оживленных цветах. Каждое касание Тэхена к лицу Чонгука оборачивается очередной каплей крови, которая дарит жизнь чему-то внутри Чона. Чонгук осторожно отвечает на поцелуй, поднимает руку, лежащую до этого на бортике ванны, касается теплого запястья и в непонимании фокусирует пьяный взгляд, когда чужие губы резко пропадают. — Почему ты все еще не согрелся? — Тэхен трогает его ледяные пальцы и касается холодного носа, он с тревогой в глазах бегает по спокойному расслабленному лицу младшего, которого определенно все устраивает. — Без тебя я не согреюсь, — Чонгук замечает легкое негодование на лице старшего даже в темноте, искренне забавляясь этим. Он медленно оглядывает Тэхена с ног, обтянутых классическими зауженными брюками, до плеч, на которых переливается шелк дорогой рубашки. Ким, судя по всему, не переоделся, когда пришел домой, его больше беспокоило отсутствие младшего. Чонгук ждет колкой фразы в ответ или показательного действия, но Тэхен, вопреки ожиданиям, тянется тонкими пальцами к пуговицам и расстегивает постепенно рубашку, после пропуская материал по плечам, давая упасть на кафель. Ким тянется к дорогому ремню, выпуская его из петли, расстегивает пуговицу и теперь ткань расслабленно сидит на круглых бедрах, еще сильнее выделяя тонкую талию. Чонгук зависает. Он тянется руками к этим бедрам, заставляя Тэхена сделать шаг вперед, совсем близко к краю ванны, и сорванно выдохнуть, когда холодные руки ложатся на горячую кожу. Темноволосый сжимает пальцы на боках, что на ощупь, словно бархат, тянется вперед и целует тазовую косточку, втягивая носом запах какого-то аромо-масла, которым пользовался Ким. Тэхен коротко смеется от щекочущего ощущения чужого дыхания на чувствительной коже и отдаляется, а Гук лишь устало выдыхает и ложится обратно, прикрывая глаза. — Сними их, — он, не открывая глаз, запускает мокрую руку в густую челку, откидывая пряди назад, — я правда не могу согреться без тебя. Старший стягивает штаны с бельем, делает пробный шаг в воду и сразу же краснеет, когда смотрит через плечо назад и видит, что Чонгук пристально рассматривает его сзади. Выражение лица у младшего расслабленное и одновременно сосредоточенное, он смотрит с восхищением и голодом, изучая каждый изгиб. Тэхен хочет стать на колени, но его талию обвивают руки сзади, притягивая к своей груди вплотную, Ким чувствует, как напряженное тело сзади медленно расслабляется, а дрожь от холода постепенно сходит на нет, разливаясь теплом теперь уже по обоим телам. Чонгук плотно жмется к горячему хрупкому телу, кладя подбородок на плечо старшего, смотрит на руки Тэхена, которые осторожно касаются его рук на чужом животе. Они сидят так долгие минут десять, после которых Ким все же тихо начинает говорить. — Я чувствую- — Да, это он, — Чонгук громко вздыхает и вновь закрывает глаза, с силой сжимая челюсти, — и если ты не хочешь быть изнасилованным в собственной ванне, пожалуйста, прекрати шевелить бедрами.