Имаго

С того момента, как я попал в больницу, прошло ровно шестнадцать дней, две недели с лишним, как говорится. Сказать, что мне намного легче – значит солгать. Единственное, чем могу похвастать – своим по-прежнему прекрасным личиком, оттек с которого весьма скоро спал, нос, к счастью, не сломан, челюсть не ноет. Сдохнуть почти не хочется – у меня появилась щепотка надежды на бесценную свободу. Я не сдам позиции. Хотя, признаюсь, до сих пор немного жаль, что чертовы ребра не пронзили мое сердце, мне на радость. Здесь, среди больничных стен, окружающих меня, я редко бываю один на один с самим собой. Чаще медперсонала меня навещает только он. Не знаю, какого черта возится здесь со мной, сидит в углу палаты, словно сторожевой пес, глаз с меня не сводит. Ему что заняться больше нечем, кроме как сторожить личную «игрушку» в моем исполнении? Мы молчим, лишь изредка перебрасываемся колкими фразочками, когда меня вконец достает его присутствие. Когда я смотрю на него, мне часто кажется, что в мою палату он пришел лишь для того, чтобы раздеть меня. Ни больше, ни меньше. Я стараюсь не замечать его, делаю вид, словно его нет здесь вовсе, словно он – элемент декора предоставленной мне палаты. Кстати говоря, «декор» и «палата» понятия несовместимые, это так, к слову пришлось. Рассматривать трещины на потолке, пересчитывать их до ужаса надоедает и тогда я принимаюсь за счет крохотных капель раствора, который мне вводят внутривенно с помощью капельницы каждый день. Время тянется настолько медленно, что голова идет кругом, но все лучше, чем сидеть в четырех стенах комнаты дома и ожидать прихода этого ублюдка. Я вновь мельком глянул на него: вальяжно разлегся, откинув голову назад, поди, тоже будучи увлеченным распрекрасными трещинами. В один миг на меня нахлынуло дикое желание запустить в него чем-нибудь, например, этими яблоками, которые он притащил с утра. Не знаю, какой черт меня дернул за язык, но я не выдержал. - Знаешь, что? Ты омерзителен, - с отвращением выдал я, забыв совсем о том, что совершать глубокие вдохи мне нежелательно. Сначала я услышал едва уловимый на слух смешок, затем его обладатель лениво поднял голову и в поддельном удивлении изогнул левую бровь. Он часто так делает, прежде, чем сказать что-нибудь в ответ на мои якобы изумляющие его «заявления». Театральность. Она ему по душе. - Не лучший комплимент, который я слышал, но мне нравится. Неужто захотел побазарить? - Нет, - тут же отрезал я, вот еще не хватало вести беседы с ним, пусть катится к дьяволу, там ему давно рогатый забронировал отдельный котел, в котором ему вариться придется целую вечность. Я надеюсь. - Да ладно тебе, давай поговорим по душам, - легко предложил брюнет, когда расслабленно расположил руки на подлокотниках стула, кажется, даже слушать приготовился. Беспечности и ему не занимать. - У тебя есть душа? Что-то я не заметил. Глядя упрямо на капельницу, стоящую рядом, я краем глаза заметил, как отморозок поднялся со стула, сунул по привычке руки в карманы джинсов и направился медленным шагом в сторону моей койки, отчего я слегка напрягся. Ладно, не слегка, а весьма знатно, черт знает, что у него в голове. - А тебе все вынь да покажи, - ухмыльнувшись, он опустился на край койки и обратил насмешливый взгляд карих глаз на меня. Я не выдерживаю его долгих взглядов, стараюсь избегать их, ибо это, как смотреть хищнику в глаза, добровольно подставляя собственную шею для смертельного прокуса. - Может, хватит строить из себя заботливого папочку? Ты ведь ждешь, не дождешься, когда я снова смогу прогибаться в форме буквы «Г». Какого ты здесь забыл? Пасешь меня целыми днями, - несмотря на сбитое дыхание, дающееся мне все еще с трудом, я выпалил эти слова на одном вдохе, видимо, накипело. Он лишь закатил глаза и почти скопировал заданную мной интонацию. - Может, хватит наматывать сопли на кулак и жрать их? Не хотелось бы, чтобы ты со своими суицидальными наклонностями пробил себе череп. - О, только не говори, что ты сидишь здесь, желая примерить на себя роль ангела-хранителя. Благодетель хренов, - эмоционально рявкнул я, готовый уже спихнуть его к чертям собачьим. Однако вместо этого не без раздражения прошипел и перевел взгляд с него на потолок, чтобы не видеть эту проклятую физиономию. - Я, может, и подонок, но не заядлый. Отдаю долг за спасение своей жизни, - он, словно нехотя, поднялся с больничной койки, пересек палату и остановился у прикроватной тумбы, расположенной слева от меня, - ты мог бы спокойно меня оставить подыхать. С чего в друг дернуло спасти жизнь тому, чей член у тебя в заднице, как ты когда-то выразился? А он умеет удивлять. Выходит, в нем все еще таятся едва уловимые ошметки его искалеченной совести? А сделка, которую мы с ним заключили, тоже своего рода благодарность за мою оплошность, которую я совершил, когда он валялся в луже крови? Я не знал, что ему ответить. Что я скажу, если сам понятия не имею, зачем вытащил его из смертной петли? Желая ему смерти, я спас его. Парадокс, состоящий из человечности и глупости. Жизнь, как песочные часы, не успеешь оглянуться, как последняя песчинка исчезнет во тьме. Каждый заслуживает спасения. Скорее всего. Я хотел бы ответить так, как думаю, но язык не поворачивается признаться вслух, что этот ублюдок – тоже человек и негоже оставлять его в луже крови, когда есть возможность спасти. Не поднимая на брюнета глаз, я вдавил из себя усмешку. - Да, ты прав. Надо было дать тебе сдохнуть в тот вечер, мир стал бы куда светлее, а я свободнее. - А язычок у тебя острый. Отдыхай, - абсолютно спокойно отозвался он, попутно глянул на настенные часы и вновь на меня, после чего направился, кажется, вон из палаты.