Зондеркоманда "Х"

Гости из Аненербе приехали в субботу. Офицер в плаще, перед которым мы вскинули руки, и его помощник. Я посмотрел на них и понадеялся, что не заглядываю так бесконечно преданно в глаза Левину. После обеда они закрылись в архиве, а у нас полным ходом началась подготовка к празднику. Эдакая попытка совместить Октоберфест и шахматный турнир. Рядом со стопкой шахматных досок спокойно стояли пивные бочонки. Из кухни так вкусно пахло, что трудно было пройти мимо и не сунуть нос. Команда приводила себя в порядок и ждала вечера. Судя по лицам гостей, Левин оказался прав, и ничего нужного они не нашли. Похоже, виноватыми в неудаче остались мы — Левин был хмур, с теми двумя общался натянуто, сам за шахматы не сел, только следил за игрой и почти не пил. А мы играли, и еще как. Бросили жребий, разбились на пары, сели за доски, и блиц-турнир начался. Я с удивлением узнал, что на фоне других играю очень прилично, спасибо Рону за это. Трудности возникли разве что с Экштейном и тем помощником. А так каждые десять минут менялся соперник, и наливалась кружка кельнского Кельша. Так что к финалу я был в приподнятом настроении, как и все вокруг. Что уже разыгрывается последняя из оставшихся партий, я понял только по тому, что все столпились вокруг стола, за которым сидел я с тем безымянным парнем (он представился, но я не запомнил). В голове шумело, и я знал, что на кону честь нашей команды, и я не могу ее подвести. И я не подвел. Шренк с двумя добровольцами подсчитывали заработанные нами очки, а я подпер щеку кулаком, потому что голова была тяжелой от выпитого, и исподтишка наблюдал за Левиным. Пока шел турнир, я старался как мог, думал, двигал фигуры и пересаживался, и мне некогда было оглядываться на него. Сейчас же наверстывал сполна. Левин положил ногу на ногу, сплел пальцы на колене, откинулся на спинку кресла и как будто задумался или задремал. Вдруг он посмотрел прямо на меня. Я опустил глаза и притворился, что страшно занят своим пивом. И тут кто-то потряс меня за плечо, моя голова соскользнула с руки, я пришел в себя и вскочил. — Александр Леманн! Где Леманн?! Тащите его сюда! Меня подтолкнули в спину, и я начал пробираться вперед. Я все-таки победитель турнира! И Шренк, объявив о результатах, сказал: — А теперь гран-при нашего соревнования, высокохудожественные фарфоровые шахматы Иды Малер, китайская роспись! Доставка прямиком из Канады! — И он вскинул над головой красную с золотом коробку. Потряс ею и протянул мне: — Держи, Алекс! Заслужил! Я принял у него коробку, но на этом он не успокоился: приговаривая «ну герой, всех сделал, даже Экштейна», дернул меня за руку и прижал к себе. — Пусти, — попросил я. От Шренка несло пивом, жареными сосисками, и мне было неприятно. Он фыркнул, стиснул меня еще крепче и вдруг смачно поцеловал в щеку. Потом в другую. А потом меня отшвырнуло в сторону так, что я влетел спиной в книжный шкаф, и книги с альбомами попадали на пол. Левин! С незнакомой перекошенной гримасой он шагнул ко мне, вырвал злополучную коробку и повернулся к Шренку. — Вы что, совсем охуели, барон?! — заорал он. Шренк, часто мигая, вытянулся. — Вы чем нам тут трясете?! Какая еще Ида Малер?! Я вам покажу Канаду! Если вы, давно потеряв офицерскую честь и честь германского аристократа, позволяете себе шастать в этот грязный лагерь и рыться в вещах заключенных, то какое вы имели право тащить ваш вшивый конфискат сюда?! — Но я… — Молчать! Я составлю на вас жалобу Гиммлеру, и вы вылетите из команды! Ваш диплом аннулируют! Шренк становился бледнее с каждым его словом и часто сглатывал. Левин рывком обернулся, обвел всех в гостиной яростным взглядом: — Не сметь шляться в Аушвиц! Не сметь якшаться с охраной и рыться в “Канаде”! Не сметь давать взятки блокфюрерам! Если я узнаю, что кто-то из вас посещает тот бордель, ваша карьера в СС тут же завершится! И я вам устрою лагерную экскурсию в один конец! Было очень-очень тихо, слышалось только, как дребезжит оконное стекло от ветра. Левин еще раз окинул всех страшным взглядом — и грохнул шахматы об пол. В тишине удар раздался как взрыв. Коробка раскололась, фигурки рассыпались, раскатились по половицам. Некоторые разбились. Я машинально поднял пешку. Желтоватый, похожий на слоновую кость, фарфор. Левин с брезгливостью на лице отряхнул ладони и двинулся к двери. У порога он задержался, повернулся к Шренку и процедил: — Извольте также вести себя, как подобает офицеру, унтерштурмфюрер. Или вы не офицеры, а педерасты? И ушел. На меня он ни разу не взглянул. С минуту стояла тишина. Наконец все стали приходить в себя. Приезжий чин и его помощник совещались, сдвинув головы. Появился Мартин, начал убирать черепки. Шренк, нервно посмеиваясь, пробирался на свое место. — Зачем только я согласился вести этот херов турнир, — приговаривал он. Я стоял как оплеванный, катая в ладони проклятую пешку, потом размахнулся и зашвырнул ее в угол. Пешка брякнула о пианино. Педераст. Вот как это называет твой Левин. Размяк, да? Лесочек, охота, монетки в альбомчике. “А расскажите-ка, где вы провели дошкольные годы, Александр”. Это не приятель по аврорату, а подполковник СС. И он тебя просто держит под контролем. Пасет. На меня опять, в который уже раз, навалилась тяжелая горькая безнадежность. Может, мне застрелиться, как Седрику? А перед этим перебить их всех, кроме Левина. Пусть себе живет, раз он такой благородный и подобающий офицеру. Прийти к нему с вальтером на взводе и, глядя в глаза, выстрелить себе в голову. Конечно, никуда я не пошел ни с каким вальтером, а, чувствуя опустошение, поднялся к себе, повалился на кровать и впервые заснул не раздеваясь. Левин не вышел на пробежку и на завтрак. За столом говорили о том, что оберштурмбанфюрер повел себя вчера как говнюк. Такой турнир изгадил и оставил бедолагу Леманна без хорошего приза. А какое обвинение в лицо кинул Нотцингу! Да на это и намекнуть жутко. И за что? А вообще непонятно за что! Ну разве так себя вести позволительно главе подразделения? Да при гостях! Подумаешь, конфискат. Нашел чем брезговать. В лагерной “Канаде” такие недурные вещички попадаются, на черном рынке не найдешь. Другие не соглашались: господа, оберштурмбанфюрер прав, мы же не солдафоны, господа. Кесарю кесарево. Я ожидал, что Шренк будет возмущаться Левиным громче всех, но тот сидел подавленный и непривычно молчаливый. Проняло, что ли? Напуган? Я подставил его, ведь Левин об экскурсиях в лагерь узнал от меня (я до сих пор не понимал, как он смог это прочесть в моем лице), но ни капли не сожалел. За кофе шепотом вспоминали Муравски, которого «вычистили» из команды и вообще из СС за связи с «жидами». И, как поговаривают, за педерастию. Где он сейчас? Либо расстрелян, либо в лагере, может, даже тут, рядом... Коротко обсудили «розовых треугольников» в Аушвице, но вообще не стали развивать тему, как я боялся. Все сходились на одном: снова приедет Зикс. Уж наш гость наверняка состряпал донос. У меня было полно неразобранных документов, которые привезли из Дортмунда и Лейпцига. Целый день я торчал в архиве возле архивариуса Коудреса и вчитывался в чужие каракули, а Левин все сидел у себя в кабинете и меня к себе не звал. * * * Я скучал по нему. Какой бы он ни был. Как быстро я привык, что он рядом, что стоит мне поднять голову от бумаг, и я встречу его смеющийся или задумчивый взгляд... Как быстро все проходит. К вечеру в глазах рябило. Коудрес попрощался, велев мне хорошенько запереть архив после себя и не забыть опечатать. Я посидел один, неизвестно чего ожидая. Дождался только того, что за окном окончательно стемнело и начался дождь, монотонно молотивший по стеклу. Я решился. Я поднялся на второй этаж и постучал к Левину. Пусть скажет, ему неловко за свою вспышку, или я ему опротивел после выходки Шренка так, что он видеть меня не может? Но никто не отозвался, и дверь была заперта. Я не понимал, куда он подевался. Наверное, я вел себя слишком самонадеянно. В конце концов, у командира секретного подразделения могут быть важные дела, к которым я не имею отношения. Только я не представлял какие. Я снова сошел на этаж ниже. В гостиной шумели, спорили о чем-то. Радио хрипело. В эти дни сильно бомбили Берлин, без конца передавали сводки, отчитываясь о разрушениях и об убитых. Туда не хотелось. Я вышел на улицу. Дождь гарантировал отсутствие других гуляющих. Я обошел двор по периметру, потом еще раз. Постоял у запертых ворот, глядя на дорогу. Мощенная квадратным камнем, она блестела от влаги. Я пошел назад, встал под козырек крыши. Дождь шуршал, невидимый во тьме. Если бы я мог, я бы стоял тут вечно. Но я не мог. Поэтому вернулся в дом. Левин попался навстречу почти сразу же. Увидев меня, он замедлил шаг и с какой-то обреченной тоской в лице дождался, пока я подойду ближе. Он катал между пальцами сигарету. Разминуться было невозможно. — Леманн, — тихо сказал он, когда я поравнялся с ним. — Не смейте разгуливать под дождем вот так. Вам выдали и плащ, и зонт, извольте пользоваться. — Да, профессор, — ответил я. Я увидел себя как бы его глазами: мелкий, мокрый, жалкий, с волос капает. Левин покачал головой, хотел что-то добавить, но махнул рукой и прошел мимо. — Постойте! — воскликнул я, поворачиваясь вслед за ним. Левин задержался. — Что вам? — Он не обернулся. — Пойдемте в тир, прошу вас. Пожалуйста! — Что вам так дался этот тир, Леманн? Вы стреляете неважно, поищите себя в чем-нибудь другом. Вот в шахматы у вас отлично получилось. Спокойной ночи. Я смотрел ему вслед, и мне хотелось заорать, зарыдать, выхватить вальтер и начать высаживать пулю за пулей в стену рядом с этой прямой черной спиной. Я попал вечером в тир, но совсем не так, как хотел. Измученный тяжелыми мыслями, я рано лег, был уверен, что не усну, но очень быстро провалился в беспробудное беспамятство. Там, во сне, было лучше, чем наяву. Там Левин подходил ко мне, предлагал сигарету и говорил: «Это тебе, Алекс, вместо букета, ты же не барышня». Не называл педерастом, не смотрел сквозь меня, а улыбался и гладил по уху горячей ладонью. Говорил: «Люблю зеленоглазых, ах, какие глаза зеленые, как трава». Потом вдруг посерьезнел, затряс меня: «Красные, Алекс! Красные! Вставай!» Я с трудом приходил в себя. Меня тряс не Левин, а Отто. И тут я услышал жуткий удар грома. — Что это?! — вскочил я. — Гроза? Но в окно ярко светила луна. — Вечернее благословение! Налет, Алекс! Давай вниз, уровень красный. Я знал, что это значит: срочная эвакуация в чем есть. Я не успел нашарить под кроватью домашние туфли: Отто буквально выволок меня из комнаты. Пришлось мчаться босиком. Мы, наверное, последними сбежали по лестнице вниз, в тир. Коридоры были пусты, двери комнат распахнуты. Взрывы повторялись каждые полминуты, а мне никак не верилось, что это воздушный налет, а не сильная гроза. В тире светили лампы, команда кто в чем толпилась вокруг стоек с оружием. За нами грохнула дверь, вбежал Левин в серой пижаме. Значит, не мы были последние. — Все здесь? — спросил он. Все были здесь, даже слуги. Постепенно расходились кто куда, усаживались и укладывались на спортивные маты, брошенные на пол. Я подошел к стойке, стал рассматривать винтовки. По ногам невесть откуда тянуло сквозняком. Взрывы были слышны глухо и как будто не по-настоящему. — Возьмите. — Я обернулся. Левин протягивал мне свернутое одеяло. Пижама болталась на нем, тонкая белая шея виднелась в разрезе широкого ворота. — Сядьте на мат, завернитесь с ногами. А то скоро окоченеете. Здесь не топят. А он и сам был босой. Длинные ступни порозовели. Он перехватил мой взгляд и сказал: — Я привычный. — И отошел. Я побрел с одеялом в руках искать себе место. В каком-нибудь идеальном мире или в моем сне он сел бы рядом со мной, может, я поделился бы одеялом, мы поболтали бы, и ночь промелькнула бы как один час. Но не в моей жизни. Я устроился рядом с Бирманном и Коудресом, которые передавали друг другу бутылку с «Егермайстером». Такие поставляли в буфетную. Они предложили мне, я отказался. Положил голову на поднятые колени, попытался задремать под тихий разговор. — Можно не волноваться, бомба никогда не упадет на этот замок, — говорил Коудрес. — Уж Хаугвитц об этом позаботился. — В каком смысле? — вяло удивлялся Бирманн. — Я нашел в книгохранилище его дневник. Граф перед войной, когда запахло порохом, поработал над защитой родового гнезда. — И что? — Пишет,что защитил его магией. — О как! — Бирманн проявил интерес. — Ведьмы в семействе? Удачно мы угодили! Они оба посмеялись, сменили тему, а я все думал: вдруг это правда? Замок действительно не разбомбили. Магия помогла или то было обычное везение, но наутро радио сообщило, что пострадал только Болькенхайн, город в десяти милях отсюда. Если бы не сильная облачность, жертв и разрушений было бы не в пример больше. А так бомбы частично упали в лес. Впрочем, самолеты шли на Берлин, и все эти бомбы были сброшены в нашем районе по ошибке. Из-за той же облачности. Отто сказал: — Теперь Зикс точно прикатит. Воздушный налет — повод посерьезнее дури Шренка. Зикс приехал с секретарем, которому просилось имя Гуго. Здоровенный белобрысый парень, кровь со сливками. Так про него выразился Рушке. Он встречал их во дворе и провожал Зикса в его апартаменты. Секретаря этого звали Зигфрид, он собрал нас всех в холле и велел подготовить рабочие отчеты. Да, каждому. Господин бригадефюрер будет знакомиться лично. И с работником, и с его отчетом. Военная обстановка усложнилась. Теперь никакого самотека. Все под контролем. И рабочий день начался. Зикс ходил по кабинетам, присаживался за столы и совал нос во все дела. Пришел он и в архив, где я, Коудрес и наконец-то вылезший из заточения Левин спешно приводили в читабельный вид громадную картотеку по южногерманским ведьмам. Левин ругался, мол, он и так еженедельно строчит отчеты Францу, на кой черт ему еще и личная инспекция, заняться нечем, что ли? Если весь этот замок и архив снесет бомбой, как нам поможет отчетность? Тогда уже понадобятся археологи с лопатами. Надо было устраивать картотеку в подвале, он давно предлагал. Все это Левин высказывал не мне, а Коудресу. Тот отвечал, Левин вновь сыпал ругательствами. Я молча делал свое дело. Мы очень торопились, может быть, поэтому Левину было не до меня. А может, и вообще не до меня. Подружили и хватит. Когда Зикс без стука шагнул в двери, все было почти готово. К счастью, Левин сразу отстранил меня и сам стал отчитываться. Зикс сидел на стуле, Левин стоял перед ним, брал один за другим листы картотеки и докладывал. Бригадефюрер слушал, крутил ручку в толстых пальцах, с умным видом кивал, но через пять минут ему все надоело, он бросил ручку на стол, замахал руками и весело сказал: — Все, Рудольф, все. Ты мне это уже присылал. Пошли есть твой пирог с голубями! Я вздрогнул. Левин, нисколько не изменившись в лице, сложил бумаги и щелкнул каблуками. Нас с Коудресом они не позвали. Опять начался дождь. Он все стучал и стучал в стекла, и я решил провести вечер в библиотеке. Зикс не уехал, и я боялся, что он явится в гостиную. Я читал найденного в шкафу Конан-Дойля на немецком, когда услышал, что во двор въехал автомобиль. Окна библиотеки выходили прямо к крыльцу, и я выглянул — очень хотелось своими глазами увидеть, как чертов бригадефюрер покидает нас. Человек в штатском с чемоданом и большим черным зонтом вышел из здания и направился к машине. Он сложил зонт, прежде чем сесть в машину, и я узнал его. Это был никакой не Зикс. Это был Левин. Дверца стукнула, машина тронулась, медленно объехала фонтан и выкатилась за ворота. Остановилась. Нет, всего лишь Новицки вышел запереть ворота. Машина исчезла во мгле, а я съехал на пол и уткнулся носом в колени. И просидел так, наверное, час. В конечном итоге я решил, что все к лучшему. Когда я выходил из библиотеки и поднимался в свою комнату, я рассуждал уже очень здраво. Да, Левин уехал, возможно навсегда. И черт с ним. Не видя его каждый день, я смогу остыть, забыть. Прийти в себя, избавиться от этой непонятной напасти. Все к лучшему. * * * А утром я лежал в постели и не мог встать, потому что боль разрывала сердце. Куда вставать, зачем? Левина нет и больше не будет. А без него этот замок и люди — всего лишь постылый нацистский сброд. Я валялся и валялся, пропустил и пробежку, и завтрак, и пока ко мне не постучался удивленный Отто, даже ног с кровати не спустил. — Пошли! — очень сердито сказал он. — Чего ты разлегся, хочешь выговор от Зикса? Так он устроит. — Он все еще здесь? — без интереса спросил я. Но все-таки сел и начал одеваться. — Здесь, — Отто поморщился. — Остался вместо Левина. — А. — Левина он в отпуск выгнал. Сказал, чтоб нервишки полечил. А то люди жалобы катают. — В отпуск! А я-то решил, что он вообще его вышвырнул. — Зикс — Левина? Да ты смеешься. Они же десять лет как не разлей вода. Зикс только посмеялся над доносом и все. Ну а я что думал? Что Левин — благородный страдалец в эсэсовском подлом окружении? Я честно пытался запретить себе вспоминать о нем. Я выбросил остатки его сигареты. Работал и настойчиво мечтал исключительно о Джинни Уизли, которую почему-то помнил все хуже и хуже. После ужина выпивал немного зелья сна-без-сновидений, и мне ни черта не снилось. А утром все сначала. И так я продержался ровно три дня. А на четвертый взял в библиотеке подшивку «Дер Штюрмера» и отлистал к тому выпуску, где на последней полосе была напечатана фотография Левина под выдержками из его какой-то научно-пропагандистской статьи. Тусклая, плохая была фотография, Левин сам издевался над ней, но я сидел и вглядывался в худое лицо с темными провалами под скулами, и никакого другого лица мне было не надо. Пропасть, в которую я падал, не имела дна. Украсть номер или вырвать страницу я не решился. Я не знаю, как пережил эти десять дней. Тоска по Левину держала меня за горло, за сердце, не давала дышать. Я почти перестал есть, и это все заметили. Я сослался на боли в животе, Зикс мне вызвал врача. Я очень боялся, что это будет доктор из Аушвица, но обошлось, он приехал из военного госпиталя Бреслау. Врач прописал порошки, Новицки привез их из городской аптеки, и все про меня забыли, к моему облегчению. Хотя какое тут облегчение. Днем отвлекала и занимала работа, но по вечерам я разве что не выл, сидя на своей кровати или бродя по замку. Я спускался в гостиную и садился в левинское кресло. В карты при Зиксе никто не играл, поэтому чесали языками, бубнило радио, Шренк брякал на пианино, а Зигфрид рассказывал дикие байки из будней гестапо. Тоска накрывала меня тяжелой волной, я вставал и уходил на улицу, под дождь и ветер, промерзал до костей и возвращался в замок. Каких богов я так страшно прогневил, что они не только зашвырнули меня в безвременье, в страшную чужую войну, но и заставили так сходить с ума из-за эсэсовского офицера? Вдобавок я опять вспомнил, что конец сорок третьего года близок, и начал бояться, что там, в отъезде, с ним что-нибудь случится. Нужно взять себя в руки хоть немного, иначе я закончу как Седрик, если не хуже. Отличных разведчиков подготовил наш аврорат, закачаешься. Я ушел к себе и нашел дело: достал чистый фиал, палочку и стал сливать накопленные воспоминания. Пузырек затуманился, я закупорил его и ощутил блаженную пустоту в мозгах. Поколения ведьм перестали толпиться у меня в голове, потрясая рецептами подлинных и поддельных снадобий. В дверь постучали. — К телефону, герр Леманн! — позвал кто-то из обслуги. Я спрятал фиал, сунул палочку в рукав и побежал в канцелярию, где стоял громоздкий телефонный аппарат. Звонить мне мог только архивариус из Лейпцига, я просил связаться со мной, если он найдет некоторые недостающие по датам записи о судебных процессах над ведьмами. Отчего он так поздно? В канцелярии горела лампа на столе, и никого не было. Я схватил трубку и выдохнул: — Слушаю вас. Это вы, Лемке? — Алекс. Даже разрыв авиабомбы прямо под окном меня бы так не поразил. Колени ослабли, я попятился, наткнулся на стул и сел на него. — Алекс? Ну где вы там? Я сглотнул ком в горле. Сказал сипло: — Да. Я здесь. — Вы охрипли, я слышу? Простыли? — Н-нет. — Вы расстроены чем-то? Франц загонял с работой? Сильно давит? Алекс, не молчите. Я волнуюсь за вас. Тогда я взвился: — Волнуетесь?! Черта с два! Как вы могли, Рудольф? Как вы могли вот так взять и уехать и ничего мне не сказать, вы же просто взяли и бросили меня, вы понимаете? Выдав эту тираду, я опустил трубку так, что она стукнула о столешницу, закрыл лицо рукой и постарался успокоить сердце и дыхание. В трубке было тихо, потом снова заскребся звук. Я взял ее, прижал динамик к уху. — Алло, Алекс. Вы меня слушаете? Не пропадайте. Я скоро приеду. — Голос был теплый-теплый, хоть грейся об него. — Я не бросил вас. Ну что вы. — Где вы? — сердито спросил я. — В Лозанне. — Черт вас подери. — Вам бы здесь понравилось. — В голосе так и проступала улыбка. — Много солнца. И велосипедов. — Что вы там делаете? Катаетесь на них? — Тихий смех обжег мое ухо. — Или развлекаетесь с какими-нибудь «кошечками»? — С кошечками? Что вы имеете в… А-а-а, все никак не можете забыть мне тот случай? Какой вы строгий человек, дорогой Алекс. Я не нашелся с ответом, и тут связь прервалась. Я повесил трубку и немного посидел рядом с аппаратом. Вдруг Левин захочет перезвонить. Но он не захотел. Или не смог. Вбежал жующий Экштейн. — Поговорили? Кто звонил? — спросил он. — Левин! — выпалил я, не успев остановить себя. — А-а-а. — Он не удивился. Все знали, что я помогаю Левину по работе. — Не наотдыхался он? А то Зикс меня скоро заморит своей латынью и воспоминаниями, как он куролесил в Вевельсбурге… А где он? — В Швейцарии. — Нормально. Нейтральные земли. Надо было попросить, чтобы привез шоколада. И презервативов. Или ты уже попросил? Чего сияешь? В этот вечер я никак не мог лечь спать. Я мог бы чувствовать себя счастливым, если бы не понимал всю обреченность своего положения. Хотелось куда-то бежать, что-то делать. Но что я мог? Я торчал у себя и все прокручивал в памяти звук его голоса и то, как он произносит мое имя. То есть не мое… После полуночи замок погрузился в темноту и тишину. Зикс соблюдал режим дня, никому не позволял сидеть в гостиной допоздна. Все послушно разбредались по комнатам, а что они там делали, никого не касалось. А я накинул поверх пижамы халат и вышел на охоту. Я крался вдоль дверей по сумрачному коридору. За большинством из них было тихо, из-под двери Экштейна пробивался свет, а в комнате Рихтера негромко спорили — собрались, значит, после отбоя, нарушали. Я не стал задерживаться, пошел дальше и наконец остановился перед кабинетом Левина. Странно, что мне до сих пор не приходила мысль сделать это. Вломиться к нему. Я оглянулся на пустой коридор, потом достал из рукава палочку: — Алохомора. Толкнул дверь. Стараясь не щелкнуть замком, запер ее за собой. Я стоял и смотрел на освещенный луной кабинет: на всех трех окнах шторы раздвинуты, лунные лучи проникают сквозь стекла и висят в воздухе. Воздух серебрился. Было видно все. Кругом витали, как призраки, мои лучшие воспоминания. Призраки меня и Левина. Вот здесь мы сидели — я в кресле, а он на столе, так близко, что я мог лечь щекой на его бедро. Если бы мог. А вот у этого шкафа мы стояли и говорили о всякой ерунде и касались друг друга локтями. Центральное окно мы использовали для проверки документов на просвет: нет ли двойных записей. Я прижимал бумагу к стеклу, а Левин обрабатывал ее ваткой, смоченной в вонючем уксусном растворе, и без конца задевал мои пальцы своими. А вот пепельница в виде костяной конской головы. В ней всегда торчала пара окурков с золотым ободком, сейчас она пуста. Я повсюду видел наши следы. Кроме дивана. При взгляде на кремовую обивку настроение испортилось, потому что перед глазами возникли совсем другие призраки. Левин и… и она. Как это было, а? Я не мог перестать об этом думать, я часто представлял Левина и Грету вместе, вдвоем, то на этом проклятом диване, то иногда на ковре возле дивана, и каждый раз фантазия тормозила на моменте, как Левин снимает китель и сбрасывает с плеч подтяжки. Дальше я просто не мог думать. Нет, краем сознания я видел, какие картины мне спешит подсунуть воображение, но отказывался их видеть. Меня начинало буквально тошнить от горя. Мне-то на ее месте никогда не бывать. Но сейчас, в эту странную лунную ночь, весь переполненный воспоминаниями о нас в этом кабинете, пропахшем знакомыми сигаретами, о теплом голосе, недавно говорившем мне на ухо такие чудесные слова, я вдруг поддался. Я лег на диван и стал мечтать. Вот если бы я был этой Гретой. Вот Левин сажает меня на колени. Проводит ладонями по плечам и по груди. Я к нему прижимаюсь, обнимаю за шею. Это было то, что я видел своими глазами. И этого хватило, чтобы во мне сорвалась пружина. И я отпустил воображение. Отпустил в неизведанную область левинского худого и наверняка очень горячего тела, его худых жилистых рук и ног, тонких горячих пальцев, узких смешливых губ. Я представлял самые откровенные позы. Себя под Левиным, и Левина под собой, и наши руки, и губы везде, где только их можно было представить. Только я был не Гретой. Я был Гарри. Я скорчился на диване, дрожал и стонал в обивку, потом сполз на пол, и Левин где-то у меня в голове снова ласково и насмешливо говорил «дорогой Алекс» и хрипло шептал «зеленоглазый мой» и проводил мне по уху ладонью и… и... Я кончил с громким всхлипом и запачкал и диван, и ковер, и свои штаны. Потом лег на спину и уставился в потолок. Все, это конец. Мне уже не страшна никакая цена. Я не могу без него. Я хочу узнать до конца, каково это — принадлежать ему. Плевать на все, поеду в Магишештадт, куплю Оборотное, потом в Бреслау, найду ту проклятую Грету, подберу волос. Я буду с ним, буду так или иначе. Наверное, ночь перевалила за середину, когда я, очистив диван и ковер заклинанием, подошел к дверям в левинскую спальню. Да, мне все еще было мало. Я хотел охотничий трофей. В спальне я первым делом бросился к кровати. Луна ушла, комната тонула во тьме, из предосторожности я зажег совсем крошечный Люмос и жадно рассматривал ничем не примечательную белую подушку. Упал в нее лицом. Но тут мне не повезло: белье успели сменить, пахло стандартным стиральным мылом и сиреневой отдушкой. И я, наверное, совсем сошел с ума, потому что спрятал палочку и забегал по комнате, натыкаясь в темноте на мебель, перевернул стул, споткнулся об него же и, наконец, открыл шкаф. На вешалках в ряд висели два штатских костюма и черный мундир. И доблестный британский аврор страстно обнял эсэсовский китель и погладил тускло отсвечивающий во мраке серебряный шнурок на воротнике. Докатился. Я провел по ряду пуговиц, пальцы скользнули под борт кителя и нащупали что-то еще. Рубашка. Явно несвежая, забытая прачкой или самим Левиным. Свежие были аккуратно сложены на полках. Для меня она была подарком. Я вытащил ее из-под мундира, расправил. Да, обычная белая рубашка, и дорогой Мерлин и Основатели, как она пахла Левиным! Рубашку я унес с собой, сложил и сунул под пижамную куртку. После того, что я вытворял на диване, кража рубашки казалась ерундой. А я буду с ней спать. И, может быть, сны сделаются еще заманчивее. А что мне осталось кроме снов? Амортенция? Я думал об этом не один раз в минуты слабости и отчаяния. Думал — пусть ненадолго, пусть не по-настоящему. Но Левин бы упал к моим ногам и сам просил бы всего. Я вернулся к себе, спрятал рубашку под подушку, потом достал пузырек с зельем, откупорил и вдохнул запах. Все те же сигареты и еще немного пахло так же, как эта рубашка, — им самим. Я сидел, нюхал и мечтал, как Левин придет прямо сюда с горящими глазами, схватит за руки, потянет к себе… Хватит, Гарри! Я встал, открыл окно и вылил зелье куда-то в ночь. И фиал выбросил, он упал неслышно вниз, в траву. Я не с Левиным был бы, а с амортенцией. А если под Оборотным — он был бы не со мной. Да и даже не в этом дело. Мне нужно от него все — его расположение, дружба, участие, стремление выслушать, научить и пускай даже высмеять за что-то. Левин один из тех немногих людей в моей жизни, кто способен меня понять. За возможность быть с таким человеком я отдал бы все зелья мира, навсегда. Но именно эта магия была мне неподвластна. До приезда Левина оставалось три дня, и в один из этих дней кое-что случилось. Я подрался с Зигфридом. Зикс, в общем-то, оказался невредным, замечания делал всегда по работе и по делу, и если бы не его зацикленность на режиме дня, мог бы считаться неплохим начальником. Но его секретарь — это был полный и абсолютный мрак. Если Левин опровергал самим собой все, что я читал и смотрел об эсэсовцах, то Зигфрид соответствовал стандартам на все сто. Непрошибаемая уверенность в избранности членов СС у него доходила до абсурда, даже парни из команды посмеивались. Он был фанат гестапо, и это отвращало меня сильнее всего. Зигфрид не раз проходился насчет «здешних порядочков», особенно его бесила лояльность, с которой Левин относился к работникам в команде. Самого-то его Зикс гонял за всякую мелочь. Я был уверен, что Зигфрида вдобавок науськивал на Левина Шренк фон Нотцинг, они сидели рядом в столовой. Словом, как-то вечером Зигфрида в гостиной отыскал Зикс и велел пойти разобрать почту Левина. Зигфрид ответил: — Слушаюсь, — а когда Зикс вышел, зло скривился: — Надо же, этот ваш Левин — сын какого-то вонючего церковного дирижера с кучей детей из глухой дыры, небось, в школу в одних штанах все по очереди бегали, а теперь он там где-то с блядей не слезает, а мы разгребай тут за него. Я и так был на взводе, а от этих слов у меня начисто слетел предохранитель. Я ринулся к Зигфриду, его взгляд упал на меня, и он добавил: — И любимчиков полную обойму насовал. Я и врезал ему по морде. Точнее, хотел, но промахнулся и попал в каменно-твердый подбородок. Удар у меня был, конечно, никакой. Я привык биться заклинаниями, а не кулаками. А вот Зигфрид наоборот. Поэтому меня оглушило, опрокинуло на пол. Меня тут же подняли, а Зигфрида схватили в несколько пар рук и оттащили подальше; драки не получилось, и слава Мерлину, — а то этот истинный ариец меня бы убил. Или мне бы пришлось применить магию или вальтер. И то, и то… ну, паршиво. Скула распухла и расцвела кровоподтеком, я приложил свинцовую примочку из аптечки, но она мало помогла, и Левин увидел меня во всей красе. Я даже не знал, что он уже здесь. Глотал вечерний чай и чуть не поперхнулся: Левин преспокойно вошел в столовую и успел махнуть рукой, чтоб никто не вскакивал. Чай утратил вкус, я опустил чашку на стол и увидел, как у меня дрожат руки. Я не смел на Левина глаз поднять. Но все-таки пересилил себя, посмотрел. Он тут же поймал мой взгляд и показал глазами наверх. Это означало: после ужина встретимся в кабинете. Когда я постучал, вошел и закрыл за собой дверь, Левин стоял у окна спиной ко мне. — Алекс, — сказал он, обращаясь, видимо, к двойным рамам, — я ведь привез вам подарок. — Надеюсь, это велосипед? — Я попытался перевести все в привычное легкое общение и чуть не ляпнул про презервативы. — Нет, кое-что попроще. — Он все не поворачивался, как будто там, во дворе, происходило что-то интересное. — А то вы тогда из-за меня остались без приза. — Да ерунда. — Ну все-таки. Левин замолчал, повернулся наконец ко мне, и мы медленно сошлись посередине комнаты. — Держите, — он, странно смущаясь, протянул мне продолговатый футляр. Я взял. — Это нож. Отличный швейцарский складной нож фирмы «Венгер». Пригодится. Не конфеты же вам дарить. — Спасибо… Рудольф. Левин впервые не выдержал моего взгляда, отвел глаза. Усмехнулся: — Вы так смотрите, Алекс, будто хотите воткнуть мне этот нож прямо в сердце. Его взгляд метнулся, схлестнулся с моим. Мы смотрели друг на друга как в забытьи, как в каком-то ужасном и прекрасном сне. — Я все знаю, — негромко сказал Левин. — Доложили. — Что? — прошептал я, обмирая. Я сразу подумал об украденой рубашке. — Вот это. — Он помедлил, а потом дотронулся кончиками пальцев до моей разбитой скулы. Пальцы были прохладные. — Так благородно, Алекс. Чье-то искреннее заступничество не часто сопровождало меня по жизни. Но я должен… должен научить тебя… держать удар. Он гладил осторожно, едва касаясь, сначала синяк, а потом и ниже, по щеке. У меня пересохли губы, я судорожно облизнул их. Его рука упала. Я отступил на шаг. — Мне пора, наверное. — С голосом что-то происходило, каждое слово давалось с усилием. — Да. Идите, конечно. Я пошел, сжимая нож. — Алекс! Я поспешно повернулся. — Утром приходите на стадион. Поучу вас защищаться. Придете? — Да. — Постойте. — Он подошел, всматриваясь в мою скулу. — Свинчатку прикладывали? — Не помогает. — Вы, наверное, неправильно... Дайте-ка. — Он схватил мою ладонь и провел моими же пальцами вокруг синяка. — Вот здесь... и здесь, там, где кожа не повреждена… Он опустил руку, все так же сжимая мою ладонь, и уставился на меня лихорадочным, каким-то диким взглядом. Пробормотал: — Все... Идите. Уходите! — Я... — Иди же, Алекс! Он все держал меня за руку, словно забывшись, но я вырвался и выбежал прочь. Больше не оглядывался. В коридоре я прислонился пылающим лбом к холодной стене. Потом опомнился и пошел на нетвердых ногах в свою комнату, пока меня никто не заметил. Я был уверен, что у меня безумный вид.