Зондеркоманда "Х"

Дверь распахнулась от удара ноги, я весь сжался, готовясь шарахнуть по вошедшему магией, и… ко мне шагнул Шренк фон Нотцинг. В каморку всплеском звуков ворвались далекий шум, голоса, веселенькая музыка. В гостиной отмечали Рождество. Шренк вот уже напраздновался. В одной руке вальтер, в другой — открытая бутылка коньяка. Волосы взъерошены, в них застряли конфетти. Рубашка на груди расстегнута и наполовину вылезла из брюк, а на шее разноцветные стеклянные бусы, содранные с елки. Пришел поразвлечься. Я напрягся… и ничего ему не сделалось, магия просто не зародилась во мне, придушенная скополамином. — Сюда, Леманн, — скомандовал он, направляя на меня пистолет. Я не двинулся. — Быстро, если не хочешь, чтобы я там кое-кому яйца отстрелил. Вот тут я пошел как миленький. Поднялся через не могу, двинулся вперед. Больно надавливая холодным дулом на затылок, Нотцинг толкал меня по коридору. Охранников нигде не было. Я еле брел, не имея сил, спотыкался, волочил ноги, а он все тыкал и тыкал то в шею, то в голову, то под лопатку. На лестнице стало совсем плохо, головокружение чуть не свалило меня вниз. Мы спустились на два пролета, завернули за угол. Через двадцать шагов, перед каменной аркой в стене, Нотцинг, гремя связкой ключей, отпер двери, пнул меня — и я влетел, спотыкаясь, в клетушку, совсем крошечную, гораздо теснее моей. Нотцинг щелкнул выключателем, среди толстенных потолочных балок загорелась лампочка. В каменную стену была высоко вбита ржавая скоба. Пристегнутый к ней скованными кистями, стоял, вытянувшись, мой Рудольф. Руки были так вывернуты, что от взгляда на него заломило под лопатками. Я напрягся изо всех своих сил, чтобы заставить его наручники разлететься в куски. Ничего. Мне стало очень страшно. Что если я вообще разучился колдовать? Этот препарат глушил какой-то важный мозговой центр и мешал появиться нужному импульсу. Рудольф смотрел на меня с жуткой, неизмеримой тоской. — Вы совсем чокнулись, барон? — спросил он Шренка. — Вас самого арестуют за вольности с пленным. Зачем вы его притащили? — Солдаты напились как сапожники, а начальство уехало. Не переживайте так, герр офицер, — весело говорил Нотцинг, поигрывая пистолетом. — Это вам рождественский подарок. Ты! — Он допил из бутылки, швырнул ее в угол и дернул меня за руку выше локтя. Подтолкнул к Рудольфу. Я не устоял, привалился к стене. — Бери у него! — Что? — Что хотел, Леманн. Доставай и делай все, как рассказывал там! Штандартеноберюнкер до сих пор блюет, как вспомнит! Он был очень пьян. Взгляд плыл, лицо утратило обычную выразительность, словно ее стерли тряпкой. Я только надеялся, что его не хватит надолго, и он свалится и заснет. Но пока барон был на взводе. Я молчал и не двигался. — Алекс, отходи к двери, — по-английски сказал Рудольф. — Может, сумеешь выскочить? Он не запер ее. — Тебя что, еще просить надо, блядь? Левин! Уговаривай, если хочешь спустить ему в рот. Или ты уже начал? По-немецки давай, чтоб я тоже слышал! Шренк нацелил на меня свой вальтер, сказал “пу!” и оскалился. — Или убить твою девочку, оберштурмбанфюрер? Прямо в голову. — Он приблизился и взлохматил дулом мои волосы. Я скованными вместе руками попытался выбить пистолет, но Шренк удержал его и в ответ отвесил оплеуху. На лице, наверное, уже нет живого места. — Учти, барон, я тебе не дам покоя и на том свете, — пообещал Рудольф. — Заткнись. Леманн, иди сюда! — Чего тебе еще? — Давай, отсоси лучше мне. — Что?! — Нотцинг! — сказал Рудольф. — Ты все-таки педераст. Я оказался прав. Я рванулся, но Шренк резко надавил на плечи, и я рухнул, отбив колени о камни. Он сгреб меня за волосы и дернул к себе. Я вскрикнул: показалось, что мне оторвало полголовы. — Алекс! — Это Рудольф, и в его голосе было больше боли, чем я только что испытал. — Я в порядке. Я двинул в пах Нотцингу головой, он взвыл и приложил меня затылком об стену. Из глаз полетели искры, и я испугался, что он меня убьет. А потом убьет Рудольфа. В своем состоянии я ничем, вообще ничем не могу ему помешать. — Стой, ладно! — сказал я, стараясь удержаться в сознании. — Я это сделаю. Но не бесплатно. Я угадал, такой разговор был ему близок и понятен. Он заулыбался: — Последнее желание? Говори. — Принеси мои часы. У меня их забрали. — А где они? — спросил Нотцинг. — В сейфе у Шпенглера, — сказал Рудольф. — Я назову код. Пойдешь и принесешь. Он стоял, прикованный к стене, абсолютно неопасный, но в голосе его звенел металл, и Шренк неожиданно ответил: — Пожалуй, соглашусь. Какая-никакая гарантия, что ты не будешь кусаться и постараешься для меня, да, Леманн? Дверь не успела еще закрыться, как я кинулся к Рудольфу и обнял, закинув скованные руки ему на шею. — Бедный ты мой, — сказал он с какой-то очень грустной нежностью. — Сильно этот подонок тебя? — Да ничего. — Как ты смог подорвать машину? Откуда у тебя граната? — Не было у меня гранаты, Рудольф, ты же видел, только палочка. Это магия… Он вгляделся в мои глаза. — Магия? Тебя все еще мутит от укола, но это пройдет, не волнуйся. У тебя и правда слишком сильная реакция, даже они не ожидали. — Ну ладно. Прости меня, — пробормотал я. — Я там наговорил, я не хотел, то есть нет, я все это хотел, хочу, но я не хотел, чтобы они… — Я знаю, мой родной. Не вини себя. Это не ты. Это скополамин. — Куда тебя отправят, скажи? — Я глядел в страдающие черные глаза, соединенными ладонями гладил по голове, по шее, по щекам. — Что он назвал? — Бухенвальд. — О нет, — я застонал от ужасного предчувствия. — Алекс… Гарри… послушай меня, — зашептал Рудольф, касаясь губами моего виска. — Никакие часы тебе в лагере не помогут. Постарайся понравиться блоковому или штубовому старосте, ты сможешь, улыбнись разок, и… — Рудольф, что ты такое говоришь?! — Это твой единственный шанс спастись. Ты не представляешь, что ждет тех, кто проходит по сто семьдесят пятому. Вы будете чистить печи или обезвреживать бомбы. Сделай так, прошу, сможешь выжить. — Он склонил голову, прижался лбом к моим волосам и шептал: — Я… не могу, это непереносимо, как подумаю, что тебя… туда… мой родной… что я без тебя, как?.. Ты пришел, ты выбил у меня из-под ног все опоры, все заменил собой… а теперь… у меня сердце рвется, ты же мой, мой!.. почему я должен тебя отдать им?! Он вглядывался в мое лицо с болезненным огнем во взгляде, и под глазами его собиралась горячая влага. Я стирал ее кончиками пальцев, он все склонял ко мне голову и, когда я убрал руки, приник губами к моему рту. Он целовал так, словно пил после засухи. Есть нежные поцелуи, есть страстные, я знал, я не вчера родился, но это был третий вид, поцелуй-отчаяние. Поцелуй-прощание. Наш первый и, наверное, последний. Было страшно, как бывает только в тот беспощадный миг, в котором сходятся громадное счастье и громадное горе. Жар губ, языка, их распаленная сладостная влажность, солоноватый вкус слюны, медный — крови, боль в опухшей губе, все ощущения перемешались во мне, я тонул в них и не мог и не хотел всплыть. Рудольф скользил губами по моему лицу и быстро, жадно, больно целовал щеки, нос, веки и снова рот, и длилось это и длилось, и я, кажется, плакал. Хотя и без слез. В двери залязгало, я оторвался, последний раз взглянул Рудольфу в глаза и отошел. — Помни, прошу, — прошептал он. Шренк вошел в каморку, тряся хроноворот за ремешок. Это был он. Белый циферблат в медной окольцовке, два круга внутри и три стрелки. — Ну, попрощались, пока меня не было? Леманн, фирменные у тебя часики. Меня била дрожь, Нотцинг виделся смутно, словно сквозь пелену, и все что я хотел — это быть с Рудольфом, только быть с ним, всегда… — Часы вперед, — сказал я и протянул руки. — Нет, не верю тебе. Напиздишь. — Шренк шагнул к Рудольфу и затолкал хроноворот ему в карман. — Исполнишь обещанное и сам заберешь. Тебе ж не привыкать лазить к Левину в штаны? Я взглянул на Рудольфа, перехватил его горький взгляд. Нотцинг, не получив от меня ожидаемого внимания, наконец рассвирепел: — Брезгуешь, томми? Я же говорил, что напиздишь! И он достал из-за пазухи нож. Мой подарок из Швейцарии. — Ты не только доносчик, но еще и вор, — плюнул Рудольф. — Не клевещи! Леманн, ты б хоть спросил дядю Шренка. На тебя Ганс написал. Старый уже, а ненавидит педиков, что-то личное у него. А в гостиной обсуждали твою душевную речь за бриташек, — Шренк затолкал вальтер в карман и навалился на меня, прижав к стене, обхватил за шею, сдавил так, что в глазах потемнело, и занес острие над моей головой. — Брось нож, ты же сядешь за убийство! — выкрикнул Рудольф. — От…пусти, — хрипел я. — Нет, не могу, я д-должен, я тебе вырежу Зиг, чтобы п-помнил, с-сука, как ты корчил из себя офицера СС. — Он провел лезвием по лбу, слабо надавливая, я зажмурился, ожидая боль. — С-страшно? — не ослабляя хватки, Нотцинг крутанул мою руку, чуть не выломав ее из браслета, и занес нож уже над запястьем. — Вырежу «Я не должен лгать», чтоб ты на всю свою к-куцую жизнь з-запомнил, что нельзя, не п-пизди, когда со старшим по званию договариваешь…шься. Он полоснул по коже, брызнула кровь, я сжал зубы, но все же замычал от боли, и Рудольф так дернулся, что едва не вывернул себе плечи. — Отпусти его, сволочь! — крикнул он. — Ой, какие страсти, — удивился Нотцинг. — Нет, не отпущу. Б-был твой, а теперь м-мой. Рудольф снова дернулся, сильнее прежнего. А за окном гремел праздничный фейерверк. Разноцветные огни вспыхивали в темном небе, видном сквозь ромбы переплета, и Шренк резал мне руку, руку адски жгло, меня тошнило, я отключался. И тут взорвалось особенно сильно, так, что оконное стекло лопнуло, и осколки посыпались наружу. С улицы заорали. Должно быть, прилетел фугас, подумал я, почти теряя сознание. Со звоном упал нож, и словно куль тяжело рухнул на пол Нотцинг. Он был в пьяном обмороке. — Гарри! — крикнул Рудольф, и я опомнился. Как ни худо мне было, но действовал я четко. Подобрал нож и спрятал под рубашку, наклонился над упавшим, выхватил вальтер, сунул себе за пояс и быстро обшарил карманы брюк. Вытащил связку с ключами и бросился к Рудольфу. Руки у меня тряслись, собственные браслеты ужасно мешали, я никак не мог попасть ключом, запаниковал, и он сказал: — Тише, малыш. Все получится. Я перевел дух и отомкнул наручники. Рудольф освободился, отшвырнул браслеты и быстро, коротко обнял меня. Забрал ключи, освободил мои руки. Потом выхватил у меня из-за пояса вальтер и, почти не целясь, выстрелил Шренку в голову. Кровь и мозги брызнули на стену. Рудольф спрятал вальтер, нагнулся и быстро стащил с убитого сапоги, бормоча: — Ненавижу мародеров, но выбора нет. Отдал их мне, я, не споря, обулся. Вопли во дворе не смолкали, кто-то матерился. — Пошли! Бегом! Мы выскочили за дверь, пробежали по коридору, затем дальше, на лестницу. Снизу уже неслись нам навстречу крики и топот. Нельзя! Не уйти! — Сюда! — Я повернул, дернул его за руку. Мы кинулись вверх по ступенькам, спотыкаясь, поддерживая друг друга, я понятия не имею, откуда взялись силы, но мы бежали не останавливаясь, а сзади орали «стоять» и «назад», я узнал голоса Вентцеля и Рушке, другие были незнакомые, наверное, солдаты. Один раз грохнул выстрел. Все это только подстегнуло, и через минуту мы уже были в другом конце крыла. Счет пошел на секунды. Мы влетели в уборную, Рудольф бросился к окну, а я с трудом задвинул громадный засов на двери. В нее тут же заколотили. Я отскочил. Рудольф бил локтем по осколкам и щепкам в окне, через которое я пытался вчера сбежать, расширяя проем. Покачнулся, но не упал, удержался. В дверь долбили тяжелым так, что лязгали петли, но она не поддавалась. Потом начали стрелять. Рудольф схватил меня за плечо. — Ты пойдешь первым! — Но… — Не спорить, унтерштурмфюрер! — Дай мне часы! — Выберемся на крышу, и я поверну стрелки. — Спятил?! Пошел! Времени совсем не оставалось. Но он хоть понимает, что мы сейчас смертельно рискуем? Всего два шага, но по узкому карнизу и на высоте сорока футов. Он понимал, заглянул мне в глаза. — Иди же! Я за тобой. За дверью раздался еще один выстрел. Я вскочил на подоконник, молясь, чтобы не закружилась голова. Сапоги слегка велики, но это ничего. Карниз под снегом, скользкий он или нет? Я осторожно наступил. Кажется, не скользкий. Рудольф за спиной напряженно молчал. Он не мог меня торопить, но не мог и ждать. Я зацепился за проем и встал на узкую полоску. Левой рукой схватился за клюв орла — как удачно здесь оказался барельеф. Теперь правой. Шаг вперед, прыжок, и крыша. Кажется, снизу не заметили. Я приземлился на крышу, нога соскользнула, но равновесие я удержал и отполз в сторону. По карнизу шел Рудольф. Он, как и я, схватился за клюв, прижался к стене, примерился и прыгнул ко мне. Воротник его рубашки был красным, кровь текла по шее и пропитывала ткань. — Ерунда, Гарри, порезался, не смотри так, от этого не умирают. Нам туда. — Он мотнул головой и зажмурился. С головой у нас обоих все еще было не в порядке. — Сможем спрыгнуть на крышу пристройки, а потом гаража. Там уже низко. — Часы… Он не слушал, тянул меня дальше. Мы побежали. Внизу раздались крики. Это была безумная гонка, мне не забыть ее никогда. С черного неба летел снег и ложился тонким слоем на черепицу, а мы бежали по ней, и от каждого нашего шага срывались маленькие лавины, съезжали к краю и сыпались вниз. Рудольф вырвался вперед. Внизу все еще играла музыка и видны были отблески гирлянд, и было странно среди праздника убегать, не выпускать из виду Рудольфа, стараться не упасть и не смотреть вниз. — Стой, убью! — донеслось сзади. Я обернулся и чуть не потерял равновесие, так неожиданно снова закружилась голова. В двадцати шагах за нами пытался гнаться Рушке. Именно пытался: непонятно, как он вообще выбрался на карниз и ухитрился не сорваться. Его мотало из стороны в сторону так сильно, что было ясно: праздник не прошел бесследно. За ним показались еще люди. Рудольф обернулся, вытянул руку с вальтером и начал стрелять. Разрядил обойму, отшвырнул пистолет. Я не видел, попал ли он в кого-то из преследователей. Снизу раздался женский визг, музыка замолчала. Как в замедленной съемке, я видел: ко мне оборачивается Рудольф и тут же приседает, я машинально повторяю за ним, а Рушке, видя это, бросается ко мне. И тишину взрезала автоматная очередь. Пули простучали по черепице, потом еще и еще. Что-то зашумело позади, снова закричали внизу, громко, истерично, с рыданиями, кто-то матерился. Я оглянулся. Рушке за мной больше не было. Но были двое солдат, они никуда не бежали, просто стояли, и все равно стало страшно, потому что у обоих были автоматы и они уже целились в нас. Я бежал дальше и знал, что всему конец, там, позади, сейчас выстрелят. Пули меня догонят через пять или десять шагов. А впереди мой Рудольф, и я не отклонюсь и не присяду, и не аппарирую, хотя на крыше барьера наверняка уже нет, ведь тогда целью станет он. Я как раз успел пробежать отмеренные себе пять шагов, как снова зазвучали очереди. Попало не в спину и не в голову. А в крышу позади меня, так, что я почувствовал, как крошка от черепицы царапнула ногу. Я запнулся, сбился, и тут же стало очень скользко, я застрял на месте. И сползал, неуклонно сползал все ниже по крутому скату. Совсем рядом я видел край крыши и под ним — заснеженный двор, елку и людей. И какая-то из девушек все визжала как заведенная, и было так глупо и неловко лететь этой истеричке под ноги. И я мог бы еще аппарировать и спастись, но в этот миг меня за руку схватил Рудольф. Он тянул наверх, и я помогал, как мог: скреб пальцами, подтягивался, упирался ногами. Вокруг меня осыпался снег, все больше и больше, и я все равно ехал вниз, и самое ужасное, что я тянул за собой Рудольфа. Теперь если я исчезну, то он просто рухнет на камни во дворе. Моего: «Пусти!» — как не слышал, держал уже обеими руками. А под ногами не было опоры. Я падал. Мы падали оба, и я еще успел подумать, что мы долетим до земли, и станет темно. Мы упали, и стало темно.