Зондеркоманда "Х"

Утром первого сентября, в очередной раз сунувшись в пламя, я вылетел в директорский кабинет. Наконец-то! — Какой вы стали взрослый, Поттер. — Макгонагалл говорила, а сама прикладывала платок к глазам. — Вы были мальчишкой, а сейчас совсем другой — без очков, без шрама. Присядьте. Что с вами? А я не отрываясь смотрел на портрет. В нижнем ряду, справа от Альбуса Дамблдора. Дамблдор поглаживал бороду и улыбался, остальные портреты двигались, перешептывались, разглядывали меня, но Северус Снейп был неподвижен. Точнее — Рудольф Левин, мой Рудольф, который по какому-то недоразумению отрастил волосы, надел черную мантию и застыл на бежевом фоне небольшой картины. Я смотрел на него и почти не слышал слов Макгонагалл, не видел понимающего взгляда Дамблдора. Остановилось всё: время, земля, мое сердце. Был портрет, памятник на месте хижины, воспоминания у всех, кроме меня, а Рудольфа больше не было. И мне казалось, что меня тоже больше нет, пока через туман я не расслышал слова Макгонагалл: — Гарри Поттер! Гарри! Да что это такое! Сядьте! Я сел, а когда отдышался, и ко мне вернулись слух и голос, оказалось, что я держу чашку с чаем и улыбаюсь. — Вы, Поттер, наверное, хотели посмотреть замок? Или, может быть, остаться на распределение? Оставайтесь, вечером прибудут ученики, окунетесь в знакомую суматоху. — В суматоху не получится, извините, нет времени. А замок, наверное, и правда другой. Я видел здесь мистера Хагрида, лесничего. Я помню его магозоологом. А его зоомагазин на Косой аллее! Один раз увидишь, не забудешь. Нынешняя «Империя сов» даже близко не такая. — А вы здесь были? Когда, зачем? — Был. — Я замялся, положил печенье. — Неделю назад. Встретил мистера Хагрида, и он привел меня к гробнице. Что случилось с директором Дамблдором? Макгонагалл вздохнула и встала из-за стола. Она смотрела на портрет Дамблдора, я — на портрет Рудольфа, а Дамблдор переводил взгляд с Макгонагалл на меня. И только Рудольф Левин слепо смотрел в одну точку за моим плечом. — Он погиб, Гарри. На твоем шестом курсе, в конце года. — Погиб? Как? — В голове не укладывалось, что сильный, умный осторожный маг мог погибнуть, а не умереть от старости. — Дуэль? — Нет, не дуэль. — Ну что ты боишься рассказать мальчику правду, Минерва? Он взрослый, он умеет держать себя в руках и не разгромит больше этот кабинет, как уже бывало. Да, Гарри? — Конечно, сэр. — Интересно, что у них тут случилось? — Меня убил Северус Снейп. На Астрономической башне. И тут я не выдержал. Слишком много всего накопилось внутри, и я сначала глупо хрюкнул, а потом рассмеялся. — Это же неправда, директор Макгонагалл? — Чтобы успокоиться пришлось отхлебнуть из чашки. Макгонагалл пристально смотрела на меня: — Боюсь, что правда, мистер Поттер. А вот вы как были несдержанны, так и остались. Кое-что никогда не меняется. Дамблдор на портрете снова пошевелился. — Минерва, ну не надо нотаций. Лучше расскажи, что я сам просил Северуса об этом, и как он не дал Драко стать убийцей. И что он делал все эти годы для нашей победы. Теперь все то, что мне рассказывали друзья, я выслушивал от Макгонагалл и продолжал вглядываться в неподвижный портрет. Было то мое отчаянное воображение, или так падал свет, но иногда мне казалось, что Рудольф на портрете все-таки смотрит на меня. Потом я понял, что на самом деле это бы значило, и понадеялся, что ошибся. Пока он был неподвижен, у меня оставался шанс. — Если Снейп погиб, почему не ожил портрет? — спросил я, когда директор замолчала. — Возможно, потому что он убил меня. А возможно потому, что он покинул Хогвартс в очень ответственный момент, и замок перестал считать его главой школы, — ответил Дамблдор, и внутри меня шевельнулось раздражение. — А может, потому что он сумел выжить? — Простите, мистер Поттер, — вмешалась Макгонагалл, — но мы не будем давать вам ложных надежд, — хижина сгорела, найдены останки. Мистер Снейп мертв. Скажите мне, почему вы так интересуетесь его судьбой? Вы были с ним знакомы раньше? Останки найдены? Да провалитесь вы все пропадом. В этой хижине сгорел труп Волдеморта и, возможно, кто-то из его приспешников, а вы повесили портрет, и не находите ничего удивительного в том, что он не собирается оживать. Я был зол и одновременно полон надежды, а еще очень хотел поговорить о Рудольфе, не выдав себя при этом. В общем, растерялся. Поэтому ответил слишком резко: — Не был знаком. Вот, решил познакомиться, с кем мы вместе воевали и кто был шпионом Волдеморта. Говорят, он на уроках глаз с меня не спускал и ставил одни «тролли», это так? Макгонагалл вздохнула и опустила руку мне на плечо. — Не судите сгоряча. Он был жесткий и бескомпромиссный человек, этого нельзя отрицать. Но он руководил школой в самый трудный год, защищал учеников, как мог. Если бы не он, меня бы не было в живых. Я поднял голову. — Не слышали? Заболеть в шестьдесят с лишним лет драконьей оспой — это почти наверняка умереть. А Северус успел меня спасти. Сварил на свой страх и риск зелье, без рецепта, по наитию. И оно помогло. — Я говорил ему, чтобы запатентовал рецепт сразу, — снова подал голос Дамблдор. — Как бы всем стало проще, будь раньше доступно эффективное лекарство от драконьей оспы. Но тут мое убийство, назначение его на место директора. Не до того было. Я узнал все что хотел, нужно было уходить, и я уже открыл рот, чтобы попрощаться, как вдруг в дверь кабинета постучали, и вошла женщина. — Директор! Вы видели, каких чудищ приготовил ваш профессор по уходу за магическими животными на первый завтрашний урок? Нет? А вы посмотрите, у нас мест в больничном крыле не хватит! — Я оставлю вас ненадолго, мистер Поттер, — поднялась с места Макгонагалл, — побудьте пока с Альбусом, он не даст вам скучать. Она вышла, а Дамблдор меня удивил. Он поманил пальцем и негромко сказал: — Попробуй разговорить своего Рудольфа. Может быть, тебя он послушает. И ушел с картины. А я даже не успел спросить, откуда он знает правду. Хотя несложно догадаться: наверняка, оказавшись в девяносто первом, Рудольф, вспомнив мой рассказ о Дамблдоре, первым делом разыскал его. И если не признался во всем сразу, то сделал это потом. Вероятно, они очень доверяли друг другу, раз один даже попросил другого об убийстве. Я подошел к картине, присмотрелся. Дотронулся пальцем. Провел по щеке, по шее. — Рудольф, ну пожалуйста, — я не знал, что мне попросить. Я не хотел, чтобы он оживал на картине, иначе бы исчезла последняя надежда. Зачем он отрастил волосы? Ему они так не идут. И широкая, в складках, мантия, и этот холодный, застывший взгляд. Все должно быть не так. Я должен не сидеть у мертвого портрета, а бежать и искать! * * * Портключ мне помогла сделать Гермиона. Она хорошо знала заклинания, а я был в курсе, где находится Дурмштранг. Почему-то здесь никто не мог точно сказать, как найти ту школу. Тайна была как-то связана с Гриндевальдом, а потом и Волдемортом. Я не расспрашивал. Меня интересовало только, как скоро будет готов портключ. Гермиона приходила ко мне после работы, и мы засиживались до ночи. Читали, колдовали, спорили. Один раз провозились почти до утра, и ей пришлось снова брать выходной на работе, чтобы отоспаться. Она говорила, что Дурмштранг заколдован так, чтобы каждый, кто его покидает, тотчас забывал адрес, поэтому мне надо заранее записать его. Я и записал: Германия, Северное море, остров Рюген. Для ключа мы использовали старую перчатку для игры в квиддич, которую я нашел в комнате Сириуса. И когда ключ был готов, я выпил зелье бодрости и перебрал в уме имена знакомых дурмштранговцев, которых можно поискать в школе и расспросить. Если, конечно, они там окажутся. Я помнил, что директором Дурмштранга много лет был Бруно Шмидт, тот самый, что в раннем детстве победил последнего эрклинга. Здесь же и эрклинги по-прежнему шатались по волшебным лесам, и Дурмштранг возглавлял не Бруно. Гермиона рассказала мне о Каркарове: этого странного мага с плохой репутацией я не знал, в моем мире он не появлялся. Директриса Хембург, напоминавшая лесную ведьму из рассказа моего Рудольфа о детстве, встретила меня приветливо, однако предупредила, что ничего не может сообщить. Я уже не удивлялся — после рассказов о подвигах свихнувшегося Тома Риддла большинство людей казались немного странными. Придется с этим жить. На столе фрау Хембург стояла клетка с мельтешащей внутри рыжей крысой. — Вы тот самый знаменитый Гарри Поттер из пророчества? Но он же вроде погиб? — Удалось выжить. У меня личная просьба: я ищу того зельевара, который поделился с вами рецептом сыворотки от драконьей оспы. Она помолчала, разглядывая меня, но, к счастью, не стала ничего выпытывать. Открыла клетку, вытащила крысу и что-то шепнула ей на ухо. Бросила на пол, и крыса проворно исчезла. Ничего себе средство коммуникации. Спустя две минуты в кабинет вошел изможденный на вид волшебник в серой рубашке и черных штанах, таких измятых, словно их пожевали. — Эллерби, напомните-ка, кто автор зелья против драконьей оспы? — Я, — меланхолично ответил он. — В чем дело? На основе яда Перуанского змеезуба. Да это давно не секрет, зелье прошло регистрацию. Оба уставились на меня. Я вздохнул. — Вы же не сами состав придумали? С вами кто-то поделился. — А это вас не касается, — обиделся Эллерби. — С чего такие домыслы? Кто вы такой вообще? Разговора у нас не получилось. Сообща они меня выгнали, вежливо, но твердо. Возражать не имело смысла, я уже понял, что сведения нужно выуживать не так. Я немного покрутился возле кабинета. Провожатый мой куда-то исчез, мне никто не мешал. Я порассматривал портреты, которыми была увешана вся галерея, никого не узнал, и тут Эллерби вышел из директорской двери. Я бросился к нему, он отшатнулся и открыл было рот, но я не дал говорить. — Я все знаю, — заявил я. — И могу подтвердить факт, что рецепт зелья вам был передан или продан. Скажите, кем, как, и я от вас отстану. Информация никуда не пойдет. Или я… Он побледнел, медленно вынул палочку и наставил на меня, но я спокойно продолжил: — Или я как аврор имею право затеять официальное расследование с применением веритасерума, и тогда у вас отнимут права на зелье и уволят. — Хорошо, я скажу, — перебил он. — Поклянитесь только молчать. Директор Хембург уверена, что это целиком наша заслуга. Мне было плевать, и я поклялся. — Лавка зелий и трав «Огнецвет» в магическом квартале в Лейпциге. Владелец продал мне рецепт, но я его несколько лет дорабатывал, и после этого… Я не стал слушать дальше, побежал к выходу, чтобы аппарировать в Магишештадт. Это название всколыхнуло в душе столько воспоминаний! «Огнецвет» — та самая аптека в кривом фиолетовом доме с высокой трубой, где я шестьдесят лет назад покупал зелья для Рудольфа. Я возник на крыльце аптеки, дернул дверь — закрыто. Вывеска на месте, но окна слепые, темные, запыленные, не разглядеть, что там внутри. Я сошел со ступеней, увидел рядом забегаловку с нарисованными на стеклах и фыркающими настоящим паром чайниками и толкнул дверь. За близко стоящими столиками теснился народ, время было обеденное, кафе переполнено. Спиной ко мне, совсем рядом, сидел волшебник в темной мантии, и на его узкую спину спускался черный хвост волос. Перед ним стоял бокал пива, и он придерживал его тонкими белыми пальцами. У меня пересохло в горле, сердце стало бухать как колокол. Я бросился вперед, схватил его за плечи. Он тут же вскочил, сбросил мои руки и оттолкнул так, что я отлетел и стукнулся спиной о стену. На меня со злым изумлением смотрел совершенно незнакомый человек. Он ни капли не был похож на моего Рудольфа — курносый, с помятым старым лицом, перечеркнутым усиками. И гораздо выше его. — Парень, ты в своем уме? — прошипел он, вытирая усы двумя пальцами. — Чего лезешь? — И-извините, — выдавил я, все еще пытаясь прийти в себя. Как я мог обознаться! Я правда не в себе. — Думал, вы владелец «Огнецвета». Спутал. — Да вы что, так людей пугать, — сказал мне подтянувшийся из-за стойки бармен, а может, хозяин с лицом хитрого проныры. — Ну, Гернхельм, придется запивать стресс до ночи, бери у меня сразу бочонок, дам скидку. Все вокруг засмеялись, Гернхельм стал наливаться красным и вновь двинулся на меня. Но бармен ловко его оттеснил и показал пальцами: уходи, мол. — Не подскажете, когда откроется «Огнецвет»? — Ничего уже не откроется. Говорят, его прежний владелец бросил дело и уехал. — Куда?! — Да кто его знает, эта аптека уже пустовала, когда я свое заведение регистрировал. — На родину куда-то, — подала голос прислуживающая за столами работница. — Ну, я так слышала. Я хотел тотчас перенестись в Дону, но понял, что валюсь с ног. Спросил у проныры, не сдает ли он комнаты, получил ключ и стопку чистого постельного белья, поднялся в мансарду. Кое-как застелил кровать и рухнул на нее. Мне ничего не снилось, и в себя я пришел уже в сумерках. Умылся, выпил внизу чашку кофе с молоком и с трудом сжевал бутерброд с сыром. Нервы звенели от нетерпения. * * * А после вышел за дверь, вдохнул свежий осенний воздух, и вновь все перевернулось перед глазами — я очутился на знакомой улице. Все те же коттеджи в садах, дорога, уводящая на высокий склон и теряющаяся между елями. Башни городского замка над крышами. А вот этих трехэтажных стеклянных корпусов за садами не было. И вышки с помаргивающими красными огоньками. И прожекторов стадиона. Город здорово потеснил скромное предместье, где вырос мой Рудольф. Было тепло, пахло яблоками и прелой листвой. Где-то далеко играла музыка, доносился ровный гул автострады, невидимой за деревьями. Горы подступали совсем близко. В окнах его дома горел свет. И я толкнул калитку из металлических прутьев. Она неслышно открылась и мягко отпружинила. Я шел по дорожке к дому и волновался все больше. И тут заметил движение сбоку, у сарая. — Рудольф?! — Да. Я был счастлив целых две секунды, пока человек с темными волосами и в черной куртке не повернулся ко мне. — Чем могу быть полезен? Он опустил корзину с яблоками на землю и внимательно смотрел на меня. Чужой, незнакомый. Сердце больно кольнуло, замерло и снова пустилось вскачь. — Э… Здравствуйте. Я ищу какие-нибудь следы Рудольфа Левина. — Впопыхах я не придумал, что говорить, и теперь фантазировал на ходу и заикался. — Он жил здесь до войны. А вы родственник? — Я-то родственник. Внучатый племянник. А вы не из общества ветеранов? Я был расстроен, поэтому не заметил подвоха. — Да, оттуда. Я бы хотел поговорить о нем, если можно. — Нет! И я просил уже оставить нас в покое. Нам известно то же, что и всем: пропал без вести в сорок третьем. А его деятельность вас и вовсе не касается. — Я понимаю, извините, что побеспокоил, — бормотал я и отступал к калитке. Но этот чужой Рудольф, кажется, и сам уже был не рад вспышке. — Да ладно, что уж. Просто ваше общество ветеранов… вы б хоть пореже своих людей присылали. Полгода назад приезжали, и сейчас вот. Неделю назад тут еще один вокруг дома бродил, вообще подозрительный, в черном плаще, каких сейчас и не носит никто. Вынюхивал. Не такой уж важной персоной был Рудольф Левин, чтобы так усердно о нем расспрашивать. Или я чего-то не знаю? — Не думаю, что мы знаем больше вас. До свидания. Еще раз извините за беспокойство. Я вышел за калитку, пошел по улице, завернул за какой-то дом и остановился. И здесь пусто! Как досадно, как обидно, до жгучей горечи в груди — ведь я уже почти поверил, что передо мной Рудольф, он даже отозвался. И снова ничего, снова ложный след. Но и крохотная зацепка — здесь видели кого-то в черной мантии. Но кого? Я покрутился на окраине, и, как только сгустились сумерки, вернулся к дому. Сарай в саду стоял темный и тихий. Я представил себе стены, на которых висела всякая всячина, сеновал, лавки с ведрами, этажерку с книгами. И через секунду стоял там, куда, сам того не зная, нас когда-то аппарировал Рудольф. Огонек Люмоса прыгал по полу, по стенам, я заметил, что угол для сена пуст, а вот корзинами и ящиками с яблоками и виноградом уставлен весь пол. И вдруг заметил вбитый в стену крючок, а на нем, на шнурке, висел очень знакомый круглый амулет. Я замер, соображая, где видел такой. Перебрал в уме Гриммо, замок Хаугвитца, лавчонки в Магишештаде, лесную ферму… а потом вспомнил. Точно такие же висели в хозяйственной лавке с камином, через который мы прибыли в Виллафрид, ту волшебную деревню на датской границе, где провели три счастливых дня. Амулет мог попасть в сарай магглов только одним путем — его принес сюда волшебник. И оставил на удачу своим… родственникам? Я попытался унять волнение, представил себе как можно яснее Виллафрид, а точнее, вход в магазин, и аппарировал снова. Бронзовый лев под ярким фонарем зевал и показывал мелкие клыки. За опасную ручку двери я взяться не рискнул, да и было понятно, что в такой поздний час лавка уже закрыта. Я зашагал в гостиницу «Эльф Бухен». Нужно было где-то переночевать. Парень моих лет за стойкой приветливо улыбнулся и привычно начал тараторить про одноместные и двухместные номера. — Раньше, в войну, хозяином здесь был Олбрехт Шварц. Вы случайно ничего не знаете о нем? Чтобы парень, как тот внучатый племянник в Доне, не посчитал меня пройдохой, я спрашивал и крутил в пальцах галлеон. Пусть знает, что ночевать я останусь. Он принял монету, убрал и с удовольствием ответил: — Шварца знаю, а как же. Умер четыре года назад. Почему-то именно это меня доконало. Я схватился за стойку и смотрел на парня так отчаянно, так безнадежно, что он испугался. — Да что с вами? Сядьте-ка вот сюда. Вы ему кто? Старый он был, что же поделаешь. Последний год почти не вставал. Эй, Феля, постели-ка постель в пятой комнате. В номере я сел на кровать и смотрел на свои сцепленные руки, пока не раздался хлопок и не появился эльф с подносом. — Вам велено передать, — бубнил домовик, расставляя тарелки. Я присмотрелся: уши, глаза, наволочка, скрипучий голос. Да это же тот самый, которого испугался Рудольф! В своем состоянии я обрадовался и ему. — Ну здравствуй, дружище. Эльф отпрыгнул и подозрительно пригляделся: — Бадди не помнит. Совсем не помнит. — Я был здесь в войну, зимой сорок третьего. А может, ты помнишь другого? Такой, знаешь, испугался тебя и замахнулся полотенцем. Бадди долго сопел и переминался с ноги на ногу, потом буркнул: — Этого помню. Больше никто никогда не бил Бадди полотенцем. Поэтому помню. — А скажи мне, ты потом встречал этого человека? — спросил я почти жалобно. И смотрел на домовика так умоляюще, что он вдруг распрямился, растопырил уши и гордо ответил: — Бадди видел! Точно! — Где? Когда?! — Давно. Герр Шварц был еще жив и здоров. Стоял за конторкой, выручку пересчитывал. Дела у него той весной шли в гору. — Бадди! — Так вот. Стоит он, значит, и тут хлоп! Ему прямо под ноги валится вот этот. Я и не узнал сразу и вообще думал — труп. Грязный, весь в крови. Герр Шварц забегал, в кровать его сразу. Бадди подавал тряпки, Бадди видел. — Что?! Да говори же! Бадди придвинулся ближе и понизил голос: — Его зверь какой-то искусал. Лицо, шея, плечи — всё в крови. Лежал не шелохнувшись. Герр Шварц с него побрякушки поснимал, кровоостанавливающим зельем побрызгал, да и аппарировал с ним. — Куда? — Мне не велено было говорить, чтобы никто не знал. Но столько лет прошло, и этот умер, и герр Шварц умер… В больницу святого Августина. Все волшебники там лечатся. — Откуда знаешь, что умер?! — Разве после такого выживают? Я едва удержался, чтобы не хлопнуть домовика по ушам. Но постарался успокоиться и зашел с другой стороны: — Бадди, ты сказал, поснимал побрякушки. О чем ты говоришь? Где эти вещи, их выкинули? Домовик вздохнул: — Покажу. — И исчез. Через секунду появился и положил мне на колени черную чистую мантию и… тот самый подаренный Рудольфу кнат. Я надел шнурок с монетой на шею и уткнулся в мантию, как когда-то в его рубашку. Потом встал и натянул ее на себя. Глупый домовик своими словами оборвал все ниточки, за которые я цеплялся. Я взглянул в темное окно. И отправился к местному кладбищу. Нашел я его без усилий. Огонек Люмоса терялся в темноте, шумели деревья, что-то шуршало и потрескивало в траве. Я пробирался между надгробий, светил на них и читал немецкие, еврейские, французские, польские имена. Я присел перед камнем: «Олбрехт Шварц 1906 — 1999». А вот еще. “Ицхак Штерн”. Портной, чья куртка осталась на Гриммо, тот, что не взял с нас ни крейцера. Я шел все дальше и все больше боялся, что вот-вот наткнусь на его могилу. И больше никогда, ни в каком мире, ни в каком времени мы не будем вместе. И тут я увидел. Надгробный камень и табличка с надписью, не старые, но все в пятнах плесени. Палочка задрожала, огонек запрыгал. Я пытался протереть табличку ладонью, сковырнуть грязь. Я видел первую букву имени — «S», тер эту табличку и чуть не скулил от ужаса, что вот еще чуть-чуть, и я прочитаю имя. И все. — Как это душещипательно. Юноша приходит ночью на могилу своей возлюбленной! Эй, уберите палочку, молодой человек. Я чуть не запустил Ступефаем в привидение. Оно меня до смерти напугало, так что пришлось опереться на надгробие. Надо мной парил прозрачный упитанный мужчина в пышных одеждах. — Позвольте представиться: Адалрикус фон Кенинг. О, вы пришли навестить драгоценную Сюзанну. Женщины в возрасте невероятно хороши. Я до сих пор нет-нет да и наведываюсь к своей Магдалине. А до этого я навещал Катарину. Если вы думаете, что у бесплотных духов не может быть… — Где навещали, на кладбище? — Я спрашивал машинально, все еще приходя в себя от облегчения, что могила оказалась чужой. — Кладбище мой удел, а дамы обитают в королевских условиях, в замках. Вы знаете, сколько в Германии волшебных замков? — Какое-то на редкость болтливое привидение. — Восемь! В трех меня принимают: в Нойшвайштайне, не люблю его за толпы туристов, в Хохстервице и в Хаугвитце. — Что?! Вы сказали, Хаугвитц? Но он же разрушен? — Ерунда. Байки для магглов, но не для нас с вами. Стоит как стоял! Да, немного пострадал, но в целом неплохо сохранился. Не дослушав его, я выскочил за ограду кладбища и рванул застежки на мантии. Если этот болтун не врет, и замок на месте, значит, есть шанс отыскать пропавший хроноворот Седрика! Я чуть не аппарировал немедленно, но понял, что в таком состоянии расщеплюсь. Нужно вернуться в гостиницу, попробовать съесть то, что принес домовик, и поспать. Я побрел в свой номер. В комнате лег, не раздеваясь, завернулся в мантию и уснул. Мне снился Рудольф. В фуражке, с кобурой на поясе, он целился в мишень, а потом смеялся: «Спорим на три марки, что ты найдешь хроноворот и меня?» «Найду, конечно», — шептал я ему. * * * Завтракать я не стал. Глядя на себя в зеркало, подумал, что стал похож на того Поттера с фотографии — слишком худой и слишком несчастный. Но это поправимо, дайте только отыскать проклятые часы. Я аппарировал к замку Хаугвитц так, чтобы сразу оказаться внутри ограды в знакомом дворе. Смотрел и одновременно узнавал и не узнавал замок. Сердце колотилось, когда я обводил глазами окна и башню сбоку. Замок даже помолодел. Не знаю, какие развалины видели магглы, а я передо мной представала отреставрированная картинка. Из грязно-белого замок стал оранжево-розовым. На ярко-красной крыше блестела черепица, мокрая от еле заметного дождика, который сеялся в воздухе, как пыль. Над крышей низко висели серо-синие рваные тучи, в прорехи выпадали слепые солнечные лучи и зажигали блики в струях фонтана. Из каменной чаши выплескивалась вода. Бюст императора Северуса исчез, и парапет вокруг фонтана был новый, из желтого мрамора. Двор оказался выложен светлой плиткой, а вдоль флигелей высажены высокие тополя. По плитам разгуливали голуби, не обращая внимания на изморось. У дверей гаража к стене был прислонен велосипед с изогнутой белой рамой, неподалеку от ворот пожилой мужчина копался в земле: то ли пропалывал, то ли высаживал что-то в черную мокрую грядку. Незамеченный им, я быстро пересек площадку и дернул входную дверь. И она открылась! Это было удивительно, но холл совершенно не изменился за шестьдесят лет, и даже пахло внутри замка так же, как раньше: немного кофе, печеньем, каминной золой и сигаретами! Вот та же стойка для обуви, набитая ботинками и сапогами, пустая подставка для зонтов, шляпница и вешалка — все сохранилось. Два высоких зеркала и лестница наверх, а справа и слева коридоры с дверями в столовую, библиотеку, гостиную. Стояла тишина, словно здесь никого не было. Я замер у входа и всей кожей чувствовал дух того времени. Я помнил четко, словно это было вчера: надо взбежать по ступенькам и отворить высокую дверь, прикрытую красной плюшевой портьерой, а там… там, за столом, сидит мой Рудольф. Он курит и покачивает ногой. Я закрыл глаза, и до того ярко встала передо мной эта картина: я тяну на себя дверь и слышу негромкое и такое ласковое: «Алекс, иди сюда, мой хороший»… И я невольно сделал шаг к лестнице. Однако тут же очнулся и попятился. Не пошел наверх, потому что струсил. Боялся, что вместо поисков засяду в бывшем кабинете оберштурмбанфюрера Левина и начну поливать слезами свои счастливые воспоминания. Я не мог позволить себе тратить время еще и на это, хватит того, что я бессмысленно промотался по Германии. Вот отыщу хроноворот, вернусь к Рудольфу и тогда смогу перецеловать все стены кабинета. Надо найти привидения, может, они подскажут, где спрятаны часы… И у портрета спросить. Но я повернул направо и пошел в гостиную. Мне хотелось осмотреть весь замок, вспомнить все. Диваны и кресла были на месте, и я никак не мог сообразить, те же они или другие. Столов не оказалось, пианино тоже, на окнах не было штор, на полу — ковра. А вот камином явно пользовались, о чем говорила кучка золы, аккуратно сдвинутая к решетке. Возле решетки прямо на полу стояла пепельница, и мне показалось, у Рудольфа была точно такая же, в виде конской головы. Я нагнулся и поднял ее. Она была пустая и пахла знакомо. Воспоминания хлынули на меня новой волной, слишком сильной, и я затряс головой, чтобы отогнать их, не дать им утопить меня. Дальше была столовая, я заглянул и туда: наш длинный стол исчез, половину огромной комнаты занимала всевозможная мебель, составленная кое-как. Стащили, наверное, со всего замка. На другой половине стоял обычный обеденный стол, покрытый скатертью, на нем прибор со специями, стакан с салфетками и ваза с фиолетовыми астрами. Высокие стулья вокруг. Пахло уже не сигаретами, а чем-то печеным. Я покинул столовую, не стал заходить в кухню, а отправился наконец наверх. Медленно поднимался по лестнице и вспоминал, как Рудольф с болтающимися по бокам подтяжками, пьяный и веселый, стоял передо мной, покачиваясь, и заставлял взять сигарету. А потом погладил по уху. Я зажмурился на миг — и шагнул с лестницы в коридор второго этажа. И сразу же передумал начинать с комнаты Седрика, потому что передо мной были двери в кабинет. Не смог я пройти мимо. В который раз я почувствовал, как сердце стучит медленно и гулко, постарался успокоиться и дернул дверную ручку. Заперто, конечно. Постучать? Я отогнал безумную мысль и достал палочку. Простая Алохомора, как и полвека назад, открыла мне доступ в кабинет Рудольфа. Я протиснулся в приотворенную дверь и решил, что судьба слишком изощренно издевается надо мной, подсовывая именно эту марку сигарет. Почему бы нынешним владельцам не курить сто тысяч других марок? Только я так подумал, как увидел печатную машинку темно-синего цвета на низком столике в нише стены. «Олимпия», восьмая модель. На такой Рудольф настукивал свою диссертацию и статьи. Я склонился, потрогал выпуклые клавиши. Где-то у меня в мозгах или в душе в этот миг случилось короткое замыкание, и я уже плохо соображал, что делаю. Рядом с машинкой стояли древний радиоприемник и чернильный прибор. Странные вещи. Кому они сейчас нужны? Я покрутил ручку приемника с уверенностью, что услышу сводку о бомбежке. Поймал веселенькую музыку и скороговорку на польском. И вдруг вгляделся в стаканчик с перьями. Два пера обыкновенные, с острыми расщепленными кончиками, насаженными на деревянные ручки, а третье… Третье было гусиное, длинное, с художественно закрученным оперением, такими мы писали в Хогвартсе! Я выхватил его. Я брежу. Какое гусиное — обычное голубиное, из крыла. Просто воткнули в прибор для красоты. Так можно сойти с ума. Чем дольше я буду бродить как привидение по этому замку, тем сильнее мне будет мерещиться, что Рудольф Левин где-то здесь. Но… Вот же полотенце на спинке стула. Оно влажное! Ну, почти. Все равно кто-то им явно вытирался, это не просто тряпка, на нем нет пыли. Вот книга на немецком, Фейхтвангер, «Лисы в винограднике», кому еще ее читать! Я метался по кабинету, как уже было много лет тому назад. Я хватал вещь за вещью, нюхал, ронял на пол и хватался за следующую. Полотенце, ручка со стола, пачка чистой бумаги. Листы разлетелись веером по полу, плевать, свитки… откуда здесь свитки пергамента?.. Я отупело уставился на них. Какой-то старый белый свитер с торчащими нитками обнаружился свернутым в углу дивана, да, того самого. Свитер пах сигаретами. Я схватил его, прижал к лицу, вдохнул и задрожал. Сел с размаху на диван. Обивка была прикрыта покрывалом серенького цвета в блеклых узорах, но я сдернул его и швырнул в угол, а сам упал лицом в бежевый бархат. Спохватился, вскочил и бросился в спальню. Я совсем забыл о ней, а зря. Кровать была застелена, я сорвал одеяло и рухнул лицом в подушку. Она тоже пахла сигаретами. Я приподнялся, жадно вгляделся. Темный волос. Я на самом деле вижу его, или я брежу, и потому мне мерещится то, что хотелось бы увидеть наяву? Я перевел дыхание, огляделся, встал и подошел к шкафу. Сейчас распахну его, а там — черный китель. Я рванул дверь и чуть не упал внутрь. Кителя не было, конечно. Висела пара мужских костюмов, несколько рубашек, на полках лежала сложенная одежда. И запах был его. Я молча стоял и втягивал воздух носом. И был, наверное, в странном полубреду, оттого что атмосфера замка взяла меня в плен и перенесла в ту пору, когда я был здесь так невероятно счастлив. Это пройдет, и мне станет во стократ горше, но именно сейчас, еще минутку, я подышу этим воздухом и этим временем. Я закрыл глаза, запоминая мгновение, отступил и не глядя сел в кресло. Если начались галлюцинации, пусть я увижу его, пожалуйста. Я уже дважды обознался за эти дни, видел мертвый портрет, слышал историю гибели, лазил среди могил… Я все выдержу, у меня же есть надежда — часы Седрика. Я найду их. Я открыл глаза и в первый момент не понял, кого я вижу. Не Рудольфа, нет. Себя. На маленьком ночном столике лежала моя колдография. Я с вытаращенными глазами и торчащими надо лбом волосами кивал и неуверенно улыбался. Я схватил газету. Это был свернутый вдвое «Ежедневный пророк», тот самый номер от 27 августа этого года, где Министерство объявило о моем возвращении из небытия. Либо бред зашел слишком далеко, либо… Я встал, держа газету. Колени тряслись, и я чуть не сел обратно. В этот самый миг в кабинете хлопнуло, и кто-то спросил по-немецки: — Что за разгром? Кто здесь?!