Последний закат
1 февраля 2019 г., 07:20
— Олег, я хочу уйти отсюда, — начал Филипп, опираясь лопатками о стену.
Тот резко поднялся на постели:
— Я думал, ты сп-п-пишь.
Филипп снял очки, потер переносицу, а потом снова водрузил их на место.
— Я проснулся от какого-то звука. Что-то упало, не знаю. Я завтра с утра вернусь к себе, туда, в палатку.
— Ты что, боишься меня? — Олег так быстро оказался возле Филиппа, словно обладал способностями вампира.
Комнату освещал только мерцающий телевизор. Олег отметил про себя, что бегающие человечки в камуфляже, отражающиеся в стеклах золоченых очков, выглядели забавно — пляшущие человечки, убивающие друг друга.
Хозяин и гость были примерно одинакового роста, и это оказалось удобным для того, чтобы Олег абсолютно бесцеремонно кончиком носа коснулся мочки левого уха Филиппа и провел им вдоль шеи, шумно вдохнув в себя запах вздрогнувшего от этого напора тела.
— Ты, ты мне это брось, — зашипел Филипп, зашипел, чтобы не разбудить за стеной Зарину. Он уперся острым локтем в обнаженную грудь Олега, отталкивая его от себя как можно дальше.
Тот тихо засмеялся — так открыто и легко, что Филипп тут же расслабился и опустил руку.
— Ты п-п-пахнешь страхом, ты им насквозь пропах, Филя. — Олег провел большим пальцем по своей влажной и полной губе, будто бы задумавшись. — Я хочу, чтобы ты пах по-другому.
Филипп усмехнулся. Олег навязывал ему правила новой, еще незнакомой игры, и он не знал, стоит ли начинать изучать правила.
— Обычно я пахну соляркой и машинным маслом. Олег, я пойду, постараюсь заснуть, — он уже пожалел, что зашел вот так поздно.
— Тсс… — Олег очень осторожно приподнял его очки за дужки и снял их с привлекательного лица. У него даже в груди сладко защемило от беззащитного, подслеповатого взгляда широко распахнутых глаз, кажущихся безвозвратно темными в мягком полумраке.
Это было особенное лицо: черты породистые, резкие, на любителя. Встречаются лица просто красивые или просто симпатичные. Филипп был привлекателен неправильной, несовершенной красотой — таким не любовались, в таких влюблялись — хоть и редко, но крепко-накрепко.
— Олег, зачем? — Филипп близоруко прищурился и часто заморгал: он очень не любил подобное беспомощное состояние.
— Ты доверяешь мне? — шепнул тот ему на ухо, нарочно опаляя дыханием висок, нарочно смущая и вгоняя в краску.
— Олег, там же твоя мама за стенкой, — очень тихо проговорил Филипп, пытаясь получше рассмотреть тот огонек, который зажегся в глазах Олега.
— Ну же, смотри на меня, смотри! — Олег пальцами впился в волны русых волос, вплотную приближая свое лицо к Филиппу, едва не касаясь губами его приоткрытого рта. — Вот я весь здесь, а мама там, она уже напилась снотворного и спит. Смотри на меня! — Олег пальцем провел по густой красивой брови — словно по шкурке собольей. Наркес зимою таких соболей приносил… — Филя, доверься мне, так нужно, понимаешь? — Он очень хотел сжать его запястья, как хрупкие лапки в капкан — до крови, до боли, но он побоялся его испугать.
— Олег, верни очки, — попросил Филипп, проводя ладонями вдоль крепких рук хозяина дома: глаза его еще не привыкли совсем обходиться без линз.
Рельефность мышц, жар и энергия, которые от них отходили, вынудили и без того трепещущее сердце Филиппа гулко ухнуть филином. Он осознал, что, скорее всего, не отобьется от этого человека, не сможет ускользнуть и противиться его напору. Тем более Олег очков не отдавал — напротив, спрятал руки за спину и сделал шаг назад:
— Постой, я сейчас, — голос его прозвучал многообещающе. Филипп слышал, как приоткрылась дверь в комнату Зарины.
Филипп успел досчитать до десяти, когда Олег вернулся и, взяв его за руку, словно какого-нибудь инвалида, провел на середину комнаты. Филипп уже начал ориентироваться в помещении. Он хорошо помнил с прошлого раза, где и что стояло, к тому же мало-мальское освещение все же играло ему на руку. Телевизор продолжал негромко вещать, но на эти звуки, служившие фоном, никто не обращал внимания. Олег потянул за спинку один из стульев и усадил на него Филиппа.
— Я лучше пойду. — Филипп попытался подняться, но ладони Олега, стоявшего сзади, мягко легли на его плечи, не позволяя искать пути к отступлению.
— Ты говорил, что доверяешь. — Олег зарылся носом в густые волосы на макушке и крепко зажмурил глаза, на ресницах которых показались нежеланные слезинки. Олег ненавидел слезы, он считал, что слезы — это нехорошо, это значит, что человек несчастлив. — Доверься и сейчас. Скажи, что веришь мне. — Он переложил одну ладонь Филиппу на горло, безо всяческой угрозы, словно контролируя то, что дальше должно было сорваться с пухлых розовых губ.
Филипп тяжело сглотнул. Горло все еще болело. И было проще вообще не глотать — замереть, буквально оцепенеть, лишь бы избавить себя от этого чувства постоянной рези. От ладони исходило тепло. Ладонь не пугала — напротив, успокаивающе согревала, словно вселяя уверенность в то, что боль эта скоро пройдет: еще немного ласкового жара — и все будет закончено. В мозгу вдруг яркой вспышкой разгорелась мысль, что Олег решил его задушить.
— Глупый, — загадочно зашептали губы все так же в темно-русые завитушки, когда длинные пальцы Филиппа крепко вцепились в его руку, сбрасывая ее с шеи. — Ни о чем таком я не п-п-помышляю. — Он извернулся и заглянул сбоку Филиппу прямо в лицо — Филипп ответил неясным и неуверенным взглядом: он все еще не понимал, чего добивался Олег. Филипп твердо помнил одно: когда он заходил, винтовка лежала на прикроватной тумбочке. Он еще ни разу не стрелял из боевого оружия, но без сомнений решил, что, если придется, тушеваться не будет.
— Смотри, что я у мамы взял из ап-п-птечки. — Олег потянулся к постели и поднес к самому носу Филиппа пару узких бинтов. — У нее там целый целый арсенал медицинской п-п-помощи. Давай мы тоже сыграем. Ты готов? Да или нет? — Уже не дожидаясь ответа, Олег взял одну из его кистей и, несколько раз обмотав ее бахромистой лентой, завел ее за спинку стула.
Сыграем? «Да, да!» — ответило сердце, и даже неважно во что. Главное — играть.
— Да, — коротко ответил Филипп, устраиваясь поудобней на мягкой сидушке. — Твой ход.
Очень расторопно Олег обкрутил и второе запястье своего пленника, а потом стянул их между собою, крепко, небольно, при особом желании Филипп мог бы высвободиться. Но ведь суть игры была именно в этом. В доверии. В том, что Филипп не должен захотеть освобождаться.
— Еще раз повтори: «Я тебе доверяю, хозяин». — Олег отступил немного назад и с удовольствием осмотрел работу своих рук.
Филипп сидел небрежно, чуть расставив длинные ноги. Подол белой растянутой футболки немного задрался, приоткрывая вид на впалый живот, грудь тяжело вздымалась, нить ровных и белых зубов блестела в полумраке: Филипп томно улыбался. Он даже никаких усилий не прикладывал — оно само так выходило: сексуально, печально и вызывающе одновременно.
— Я тебе доверяю, хозяин, — слово в слово повторил он и тихо фыркнул: в подобные штуки играть ему еще не доводилось.
— Хорошо! — одобрил Олег, снова скрываясь за спиною Филиппа и разматывая следующий бинт. — Закрой глаза. Я научу тебя видеть без них. Сейчас глаза не нужны. — Марлевая ткань коснулась прикрытых век Филиппа, сделала виток вокруг затылка, сминая под собою темные кудри, потом снова повторила свой путь, полностью лишая молодого мужчину способности видеть.
Филипп задышал чаще: темнота, окружившая его, не позволяла расслабиться, он становился слишком незащищенным, слишком открытым и невероятно привлекательным одновременно.
Олег завязал повязку узлом и, усевшись на кровати как раз напротив Филиппа, положил ладони ему на колени.
Филипп чуть вздрогнул: мужчина еще никогда не касался его вот таким образом. Он начал смутно понимать, к чему ведет Олег, не понимал лишь одного: насколько далеко тот собирается зайти в своих намерениях.
Ладони соскользнули с коленок и поползли выше, мягко и нежно, разглаживая темные волоски на своем коварном пути. Олегу очень сильно нравились эти ноги, длинные, жилистые, такие бесконечные… Ладони переместились на бедра и страстно погладили их, а потом устремились к центру, чтобы нащупать там самое сокровенное и заставить Филиппа содрогнуться от предвкушения — одна рука накрыла его член, а вторая скользнула между ног, щедро делясь своим будоражащим теплом.
— Олег, не надо, — мягко произнес Филипп, облизывая губы. Внезапно ему стало жарко и даже не от того, что он допускал все эти непозволительные действия, а от того, что сам начал реагировать на них. Олег хищно осклабился, продолжая осторожно поглаживать начинающий оживать орган — ему было чрезвычайно приятно, что Филипп так скоро отозвался на его ласки. Он трогал через ткань, наслаждаясь очертаниями наливающейся плоти, вторая его рука властно обхватила мошонку, словно давая понять, что пути назад больше нет и что Филиппу придется полностью отдаться сильному и властному хозяину.
Олег не отвечал. Он просто продолжал массировать крепнувший с каждой секундой орган все с большей настойчивостью, не позволяя ни на миг быть себе грубым.
— Мм, — едва слышно простонал Филипп, расставляя колени пошире: член его начал болезненно тереться о ткань — ему очень хотелось расстаться с нею. Белье мешало и давило, не позволяя насладиться близостью чужой кожи.
Олег понял, что Филипп уже начинает сладко мучиться. На синей ткани появилось красноречивое пятно теплого предэякулята. Теперь Олег решил, что пора, и запустил пальцы под широкую резинку — Филипп приподнял бедра, помогая партнеру стянуть с себя белье.
Олег похотливо улыбнулся, глядя на то, как чрезвычайно сильно желание Филиппа. Член подрагивал, словно в мольбе, набухшая головка блестела и продолжала сочиться притягательной влагой. Олег почувствовал, как и сам начинает заводиться. Чуть запрокинутая голова, изящный изгиб длинной шеи, эта нежная впадинка и уголки ключиц, скрывающиеся под растянутым воротом, бугорки затвердевших сосков, торчащих провокационно и эстетически прекрасно, — Олег задрал футболку повыше, любуясь созерцанием упругого живота, украшенного нежной порослью темных волос, и провел по ним широкой ладонью, устремляясь к груди, туда, под ткань. Он потрогал каждый сосок, упиваясь их напряженностью, впитывая в себя биение горячего сердца, поглощая порывы желания волна за волной, одну за другой — его собственное сердце колотилось в ответ, а член натягивал тонкие шорты.
Филипп вздохнул с такой страстью, что Олег не выдержал и губами припал к горячему органу своего любовника. Олег делал это не впервые, он понимал, что Филипп хочет влажно, тесно и глубоко, он сам любил именно так и очень желал, чтобы Филиппу понравилось. Головка прошлась по ребристому небу, заставляя коленки напряженно дрогнуть, а пальцы на ногах — зажать мохнатые ворсинки ковра. Олег сразу вобрал глубоко, до самого корня, ощущая трепет чужой жизни в своем горле. Кучеряшки защекотали тонкие ноздри — удовольствие тягучей лавой прокатилось по спине Олега.
Олег медленно приподнял подбородок, бережно сжимая губами горячее достоинство, не позволяя зубам оцарапать нежнейшую кожу. Он провел языком по головке, а потом осторожно сжал ее двумя пальцами, позволяя розовой щели приоткрыться, и кончиком языка зачерпнул оттуда тягучую каплю прозрачной смазки. Филипп настойчиво подался бедрами вперед — если бы у него были свободными руки, он бы непременно заставил Олега снова погрузить в себя изнывающий от желания член. Но руки в бессилии сжимались в кулаки за спиной, и приходилось лишь ожидать милости от жестокого хозяина.
Олег обхватил член у основания и несколько раз прошелся по нему вверх-вниз опытным языком, потом резко погрузил в рот головку, другой рукою аккуратно помассировал начинающую поджиматься мошонку. Во рту собралось много слюны, губы Олега были влажными и скользкими, каждый миг удовольствия, который он дарил, расширял горизонт Филиппа до неизведанных доселе берегов.
Филипп бедрами начал задавать ритм, и Олег понял, что тот уже на грани.
— Подожди. — Олег отстранился и, взявшись за ножки стула, на котором сидел Филипп, одним рывком придвинул его поближе к кровати. Он раздвинул ноги Филиппа еще шире и поставил их на покрывало, вынудив мужчину спуститься чуть-чуть пониже.
В подобной раскрытой позе Филипп чувствовал себя неуютно и с недовольством затеребил кистями за спиной.
— Тихо, тихо. — Олег сжимал его член, заставляя головку несколько раз спрятаться в его кулаке. — Дай я посмотрю, какой ты там красивый. — Он наклонился для того, чтобы получше разглядеть девственный анус. Тугой, с пушистым ореолом темных волосков — Олег почувствовал, как во рту начинает обильно копиться слюна. Он облизал указательный палец и прикоснулся к заветному отверстию, одновременно припадая губами к распаленной страстью головке, погружая ее во влажный рот, а палец — в тесный плен томительных глубин.
— Ааа, — Филипп застонал от сильнейших ощущений. Подобного он не испытывал еще никогда — палец погружался все дальше, нащупывая эпицентр нераскрывшихся эмоций.
Олег не останавливался ни на секунду, позволяя своему пальцу совершать очень четкие и плавные движения, он словно нэцкэ из слоновой кости гладил.
Филипп больше не в силах был терпеть, по его шее заструились прозрачные ручейки, а ягодицы поджались в ожидании экстаза:
— Олег, я кончаю.
В этот миг Олег выпустил член изо рта, не убирая пальца, и с придыханием наблюдал, как неторопливыми толчками выплескивается сперма на дрожащий живот любовника.
Когда голова обессиленного Филиппа снова запрокинулась в глубоком вздохе освобождения, Олег очень осторожно извлек палец из тугой глубины и промокнул белые капли краешком покрывала.
Звук у телевизора будто бы только включился — все это время он словно молчал — от мощнейших эмоций у Филиппа даже уши заложило. А сейчас жизнь снова потекла в обычном темпе, и стыдливый румянец заставил щеки покрыться нервными пятнами.
Филипп молчал. Все так же тихо Олег развязал бинт, пленивший его запястья. Филипп тут же стянул повязку с глаз и торопливо нашарил на полу свое белье. Прикрывшись, он выпрямился в полный рост и нервным, сбивающимся голосом задал вопрос:
— Где мои очки?
Олег хотел надеть их сам, ему нравился этот процесс, но Филипп предугадал его действия и выдернул очки из его рук.
— Ты, ты, ты ко мне больше не подходи, — голос Филиппа дрожал, ему было безумно неловко от того, что сейчас произошло. Зачем он вообще пошел на все это? — ведь было очевидно, чего так хотел Олег. — Я утром сам уйду.
Он попятился к двери, не выпуская Олега из виду. Повезло, что Зарина не стала свидетельницей увлечения сына. А ведь Филипп понимал, что она могла появиться в любую минуту и увидеть подобное зрелище. И в тот момент ему нравилась эта мысль, она его интриговала и заставляла сидеть на месте.
— Ты чего? — искренне удивился Олег.
На его красивом лице Филипп прочел столько боли и разочарования, что на душе стало еще гаже. Он, Филипп, поступил очень плохо, просто как в сказке Андерсена, где девочка на хлеб наступила. Вокруг умирали люди, царил страх и даже междоусобицы, а он посреди всего этого хаоса решил получить удовольствие. Грешно и неудобно.
— Прости. — Олег тяжело вздохнул.
Филипп крепко сжал металлическую ручку, все еще глядя на Олега. Тот продолжал стоять на фоне телевизора, его темная мускулистая фигура была настолько красивой и правильной, а лицо настолько выразительным и невеселым, что Филипп на какое-то время даже залюбовался всем этим видом, а потом молча скрылся в кабинете, почти бесшумно притворив за собою дверь.
Он бросился на постель, накрыл голову подушкой и заставил тишину заглушить собственные стоны, все еще продолжающие блуждать в голове, заставил темноту вытеснить образ Олега, все еще стоявший перед глазами. Филиппу было жутко и мерзко. Он бы ушел прямо сейчас, да только ночью, в темноте, в палатке можно было обухом схлопотать — Степан бы разбираться не стал, кто там лезет: медведь или кто-то свой.
Поэтому он все же заставил себя успокоиться, сглотнул болезненный ком, стоящий в горле, представил себе вертолет, на котором обязательно уберется отсюда, и заснул.
Поутру Филипп подхватился, быстро оделся, стараясь не издавать лишнего шума, перекинул рюкзак через плечо — и был таков. Он нарочно прошел через внутренний двор, чтобы посмотреть на пленников, выглядели они, честно говоря, не очень.
Кто-то сердобольный вынес им одеяла — мужчины сидели каждый в своем углу, укутавшись в шерстяные жесты доброй воли, и молчали. Заметив Филиппа, Глеб тут же подскочил к решетке, обеими руками хватаясь за железные прутья. Одеяло упало с его плеч и осталось лежать на утоптанной земле.
— Принеси нам воды! И поесть! И скажи этому, другу своему, чтобы выпустил! У меня вообще больные почки, мне на холодном нельзя сидеть! — в нем говорили злость и отчаяние. Нижняя губа треснула и кровоточила, сверкая отталкивающей красной полоской.
Филипп подошел поближе к вольеру, нарочно игнорируя Глеба, и заглянул вглубь уличного плена. Родион понял, что Филипп интересуется им, и, медленно поднявшись, прихрамывая, приблизился к нему.
— Мне нужны антибиотики, — хрипло проговорил бывший председатель артели, демонстрируя правую кисть, обмотанную окровавленной тряпкой. — Эта мразь прострелила мне руку. — Он тихо скрипнул зубами и скривился от подступившей боли, прижал кисть к груди и, собравшись с силами, добавил: — Еще обезболивающее. Пусть Зарина придет, скажи ей.
— Не пойдет она. Она же знает, что с тобой произошло. С остальными сейчас что-нибудь придумаем. Ладно, я пошел. — Филиппа только завистливыми взглядами проводили.
Филиппу не понравился вид Родиона: мужчина буквально посерел: видимо, рана изрядно досаждала ему. «Это не мое дело. Здесь медик, в конце концов, он наверняка подойдет», — твердил Филипп сам себе, заставляя насильно замолчать пробудившееся сочувствие.
В палатке уже никого не было: дед Макар на полевой кухне разогревал опостылевшую до тошноты гречку с тушенкой, а Степан просто сидел на пеньке тут же, подперев могучими кулаками широкий подбородок, и ничего не делал. Лицо его, обычно добродушное, открытое, было хмурым и недовольным: последние события полностью выбили богатыря из привычной колеи.
— Я к вам. — Когда Филипп появился перед ними, мужчины откровенно обрадовались.
— А как же дом? Там тепло и светло! — попробовал пошутить Степан, привставая и дружески хлопая Филиппа по плечу.
— Там нездоровая обстановка. — Филипп закинул рюкзак с вещами под навес и втянул ноздрями острый запах мяса — завтрак уже почти поспел. Каши было много — Макар явно учел двоих голодающих в вольере.
— Опасно здесь. — Макар постучал ложкой о край кастрюли, сбивая ароматные сгустки. — Не по себе мне как-то. Говорил я: голова змеи не к добру. У Наркеса глаза кровавые были, что полоза кожа.
— Оружие нужно, — задумчиво произнес Степан. — Нам всем нужно оружие. Олега опять переклинит, и он нас всех из винтовки уложит.
— Наркес раньше охотой занимался. К нему со всей области политики съезжались, то на медведя, то на кабана ходили. Клетка эта во дворе — это ведь не для собак, это для мишки тюрьма предназначалась. Камера смертников, значится. Мэр приезжал — медведя выпускали, и начиналась травля. Здесь где-то должно быть оружие, и немало. — Макар начал раскладывать кашу по тарелкам.
Когда Макар принес еду пленникам, Степан тихонько задел локтем Филиппа:
— Ты помнишь сейф? Он высокий, ружья там поместятся вполне, а, может, там вообще целый арсенал?!
— Помню я, помню. — Филипп нервно почесал затылок, взъерошивая волосы. — Я сам об этом подумал. Сейф хоть и старый, но, чтобы открыть его, нужно время: код подобрать, да еще отмычку смастерить.
— Если Олег тебя застанет за этим делом, то точно убьет. — Степан сорвал сочную травинку и начал ее жевать.
— Однозначно. — Филипп с удовольствием припал к тарелке. Каша дымилась — и выглядела очень аппетитно.
— Наверно, Олег был прав, это Родион с Глебом Наркеса завалили. Одного не пойму, как они его из дома выманивали. Ночью — оделся и вышел.
— Оделся кое-как, в тапках пошел, то есть дальше двора идти не собирался, — подхватил Филипп.
— Оружие надо, — угрюмо повторил Степан, расправляясь со своей порцией. Больше он ничего не успел добавить, потому что от душераздирающего вопля деда Макара, бегущего к ним со стороны дома, он выронил ложку.
— Нету! — кричал Макар, и его седая бороденка трепалась на ветру. Тощие ноги в сапогах чуть ли не подворачивались, попадая то на камень, то в какую-то рытвину. Филиппу даже показалось, что тот вот-вот упадет. Но дед не падал, а упорно приближался к палатке. — Зарины нигде нету! Пропала!
— Елки-матрешки! — Филипп вскочил как ужаленный. — Да она ночью была у себя! Она же не могла пропасть, я только как полчаса назад из дома вернулся!
— Я за Зариной пошел, — дед Макар устало опустился на пень, торопливо освобожденный Степаном, — потому что у Родиона с рукой совсем плохо. Пускай бы посмотрела. Олег завтракал, сказал, что сейчас позовет. Пошел за ней, а маменьки-то и нет! Он меня позвал: мол, убедись! Мы в каждую комнату заглянули — святая пустота!
— Пойдем искать! — Филипп достал из внутреннего кармана байки свою бандану и завязал ее совсем уж по-пиратски, так, как любил. — Я готов.
Олег тоже присоединился к поискам. Вид он имел настолько растерянный и удивленный, что Филиппу его стало очень жалко: пережить потерю отца, пусть и приемного, а теперь еще и возможную потерю матери — это было ужасно.
Зарину нашли в гараже, в смотровой яме, мертвую. Тело ее лежало рядом с телом Наркеса, их плечи почти соприкасались. На ней была лишь ночная сорочка. Окровавленные губы приоткрылись будто в немом крике. В распахнутых глазах отражался последний закат отнятой жизни — багряные белки смотрелись жутко, словно в голове женщины разом лопнули все сосуды.
Филипп осторожно оттянул ее нижнюю губу — все та же траурная полоса:
— Это что, самоубийство?
Олег сидел рядом с трупами, вяло приложив ладони к вискам. Его будто бы мутило. Он смотрел устало, с надломом, а винтовка болталась на поникшем плече — Филипп допустил даже то, что тот сейчас начнет стрелять прямо по ним, по оставшимся членам артели. Но Олег не стал, а, тихонько шмыгнув носом, медленно выпрямился и вышел из помещения.
— А что ему они? — осторожно заметил дед Макар. — Он же вроде не родной.
— Чей теперь дом? — поинтересовался Филипп. — Марат когда погиб? Надо прикинуть. Год назад? Полгода? Горячие действия в Сирии были как раз в это время. Вряд ли за полгода это семейство, живя в глуши, успело по-скорому все Олегу завещать.
— У Наркеса есть брат, мэр Саранска. Это недалеко. Скорее всего, имущество будет принадлежать ему, — Макар начал приводить свои домыслы.
— До вертолета неделя и четыре дня, — мрачно заметил Степан. — Нам определенно нужно оружие.
Филипп промолчал. Он думал.
К вечеру у Родиона поднялась температура: его лихорадило, и даже два одеяла не помогали.
Филипп как раз принес мужчинам воды, когда Родион, лежа в своем углу, водил языком по пересохшим губам и шептал: «Врача». Это была очень странная картина: солнце садилось, покрывая червонным золотом верхушки горных хребтов, природа затихла, только где-то вдалеке скрежетала лесная птица, кроны елей стояли как свечки, красивые, одна в одну, словно все успокаивалось и готовилось ко сну. Лишь только человек в постылой клетке никак не мог успокоиться, он даже улечься нормально не мог, потому что больная рука не позволяла ему этого сделать.
Филипп видел, как тряслась здоровая рука Родиона, когда он подносил к пересохшему рту долгожданную воду, как жалко прижимается вторая, простреленная, — как голубь поджимает под себя лапку без пальцев, которые потерял, попросту вмерзнув в лед.
Филипп почувствовал укол совести, ему стало чрезвычайно стыдно того, что Родион до сих пор и не получил никакой помощи. Олег, твердо считая, что бывший глава артели убил его отца, отказался выдать не то что обезболивающее и антибиотики, а даже элементарную перекись и вату, чтобы обработать рану.
— Держи. — Родион просунул пустую кружку и, когда Филипп потянулся, чтобы взять ее, схватил его руку и некрепко сжал ее. — Дай мне что-нибудь от боли. Пожалуйста, — добавил он тихо, разжимая пальцы, а потом надвинул кепку на глаза и, словно загнанный зверь, отошел в свой угол.
— Мы ничего не делали, понимаешь. — Глеб начал тренькать своей кружкой по всем штырям решетки туда-сюда. Противный звук — полукрежет, полулязг — неприятно отзывался в мозгу. — Олег творит беспредел, это он родаков завалил, сейчас дом ограбит и мотанет отсюда, еще и нас подставит. — Он плюнул в кружку и протянул ее Филиппу. — Спасибо.
От Олега Филипп узнал, что у покойной Зарины в комнате были медикаменты. Ведь приезжали люди, выходили дикие звери — у нее должен был быть солидный запас антибиотиков.
Он не знал, где именно лежат эти лекарства, но твердо решил достать их сегодня ночью, чего бы это ему ни стоило. Окно Зарины находилось на втором этаже и оставалось открытым еще со вчерашнего вечера. Высокому Филиппу не составило бы труда взобраться по навесу над входом, дотянуться до ивы, растущей совсем рядом, по ветке перемахнуть в комнату, найти лекарства и, что еще не менее важно, фонендоскоп и шпильки: они понадобятся для вскрытия сейфа. Филипп еще не знал, подойдут ли шпильки для этого замка: у него не было времени узнавать.
— Главный, я тебя не оставлю, не боись, — пообещал Филипп. До вертолета еще больше недели — с Родионом нужно было что-то делать. — Клянусь, что помогу, потерпи! — Он взял обе кружки с тарелками и пошел обратно к палатке, чтобы помыть посуду. На работу сегодня никто не ходил: настроение отсутствовало напрочь.
Олег не общался, лишь раз, поймав на себе взгляд Филиппа, как-то поник головой, делая вид, что очень занят — целый день новоявленный хозяин ходил с мотком провода и даже что-то сверлил в доме. В свое время он закончил электротехническое училище и теперь применял свои знания на практике. Кое-где нужно было менять проводку, раньше Зарина не разрешала, боясь, что Олега током зашибет, а теперь вот Зарины не стало… И вообще нужно было как-то отвлечься.
Часы мобильника показывали одиннадцать вечера, и Филипп решил, что ему пора идти. Макар уже давно давал храпака, а Степан заворочался с боку на бок, когда увидел, что Филипп крадучись встает:
— Филя! Ты идешь открывать сейф?
Это прозвучало так глупо и по-детски, что Филиппу не оставалось ничего, кроме как ответить: «Да». Степан перекрестил его на дорожку и снова улегся спать.
Уже совсем стемнело — окно Олега по соседству с окном Зарины погасло вот уже как с полчаса и даже не мерцало. Похоже, что сегодня молодой человек решил лечь без просмотра телевизора.
Было ли страшно Филиппу, когда он лез в чужое жилище, пусть и с самыми благими намерениями? Было, бесспорно. Но к цели своей он шел напролом. Хорошо, что ноги были длинными, голова — светлой, а помыслы — чистыми.
Кора ивы оказалась скользкой, но Филиппу приходилось и раньше лазать по деревьям, поэтому он сумел удержаться на ветке. Ставня не скрипнула, пропуская молодого человека в кромешную тьму и святая святых Зарины. Филипп прислушался — за стеной было тихо. По правде говоря, Олег его пугал, пугал и контузией, и заиканием, и своими приставаниями тоже. Филипп не хотел с ним сейчас повстречаться, ни в коем случае.
Луч от мобильника начал искать надежду на спасение — Филипп бесшумно отодвигал каждую шуфлядку, каждый ящик стенного шкафа.
Наконец-то удача ему улыбнулась: в одной из шуфлядок он нашел целый клад разноцветных коробочек. Одно было плохо: он понятия не имел, что именно нужно было брать, что было антибиотиком, а что — обезболивающим. За стеной послышалась возня — Олег начал чем-то заниматься в своей комнате, был слышен звук переставляемых стульев. Нужно было спешить и брать самое необходимое.
Фонендоскоп нашелся сразу — Филипп повесил его на шею под рубашку, в карманы сунул флакончик с перекисью и несколько бинтов и уже собирался было выключить фонарик телефона, как вдруг его внимание привлекло знакомое название: трамадол.
Филипп как-то чинил машину одному наркоману. Машина нужна была срочно, и, пока Филипп ковырялся в ее недрах, нарик нервно ходил туда-сюда, все время расчесывая сыпь на лице, и оживленно беседовал по телефону, упоминая тот самый трамадол.
Из телефонной беседы Филипп понял, что это лекарство помогает от всего: и обезболит, и сознание расширит — поэтому тут же схватил таблетки, сгреб с туалетного столика жменю шпилек: скрепкой сейфового замка не открыть — и, выключив телефон, уже повернулся к окну, когда дуло винтовки уперлось ему между лопаток.
