Salvation

Чонгук неспешно ступает по холлу спортивного комплекса. Он в хорошем расположении духа, ведь сделка состоялась, еще один набитый деньгами мешок, который ну уж очень увлекается молодыми юношескими телами, как заметил альфа, на его стороне и готов спонсировать. Вдруг мужчину пробивает током с головы до ног, волк скулит, тянется в неосвещенную часть коридора, головой бьется об грудную клетку. Чон делает глубокий вдох, а потом ещё раз, ведь воздух пропитан сладким запахом жасмина с кисловатыми нотками винограда. Он думает, что это галлюцинации, ведь не может тот самый парень тут быть. Но на запах идёт, всё глубже вдохнуть пытается. Он останавливается около небольшой двери в конце коридора, лбом касается дерева, ногтями скребется. Он там. Открывает дверь с громким звуком, видит дрогнувшее связанное тело на полу. Одежда немного порвана, задравшаяся толстовка обнажает разноцветные цветы на теле, шрамы и порезы. Чонгук впервые в жизни жалеет, что не помог ему. Зверь внутри протяжно и жалобно воет, будто чувствует боль омеги. Мужчина медленно развязывает его, распутывает верёвки, закусывает губу, когда тот издаёт глухой стон от боли и ломоты в теле. Альфа на корточках перед распластанном на полу парне, прослеживает за его взглядом. Смотрит он на стены, потолок, спортивный инвентарь, но не в глаза Чонгука. – Спасибо.. – Чон улавливает тихий шёпот. Молчит в ответ, ведь его шёпот все слова и силы забрал. Такого котёнка беречь нужно, а не избивать и связывать. Жаль, что так только волк думает, Чонгук в могилу ляжет, но не полюбит больше. Ему нравится как белые волосы парня контрастируют с черным паркетом, как россыпь фиолетово-синих пятен выделяется на нежных фарфоровых коленках. Верёвка перетянула запястья и оставила красные следы. Чонгука накрывает. Какое нахуй «спасибо»?! Тут одними благодарностями не отделаться, ведь то желание, что разливается жидким ядом по венам, та похоть, с которой он откровенно разглядывает Юнги, – всё это введено внутривенно, вместе с самим парнем. И альфа уверен, что его будет ломать, что он будет в агонии раздирать в кровь пальцы об пол. Но остановиться не может, надышаться запахом не может, всё тянет руки к фарфоровому личику. Если бог существует, то это лучшее его творение. Но бога нету, ведь тогда бы он уберёг паренька от его погибели, от опасности, которая совсем скоро сотрёт его в порошок. От Чон Чонгука. – Я тебе не благотворительная организация, – чеканит каждое слово мужчина. У Мина будто с каждым словом гвозди вбивают. От интонации, голоса, взгляда он немеет, конечности парализует, кажется, что скоро этот лёд и мрак, исходящий от Чонгука, поглотит омегу. Юнги трясёт, он терпит боль, поднимаясь на затёкшие ноги. – Ну и пошёл тогда на.. – договорить он не успевает, ведь быстрее слов из рта вырывается судорожный вдох вместе со стоном боли, ведь, сука, этот альфа своим телом придавил его к шкафу со спортивной формой. – Зачем идти? Я и здесь тебя на своём члене могу покатать, – Чонгук грязно улыбается, Чонгук играет, Чонгук входит в раж, забывая о правилах. – Иди своих шлюх трахай, а меня отпусти, чертов ты извращенец! – Юнги говорит со злостью, со всей обидой, накопленной внутри, ведь этот тип видел его ничтожество, видел его побитым, связанным, но не сломанным. Этим омега себя и утешает. Не сломанным. Хрен сломаешь то, что уже ломать негде. Чонгук ещё сильнее сжимает его запястья, оставляя на красных следах от верёвки свои синие, вырывает изнутри парня вздохи и судорожное дыхание. Чонгук зол. И злость перемешивается с грязной похотью, переполняет его, стальные глаза голубым огнём зажигаются, вспыхивают, искрятся, и этот пожар вот-вот Юнги настигнет. – Малыш, ты хоть понимаешь, с кем ты сейчас разговариваешь, кого назвал извращенцем? – Чон говорит вкрадчиво, ещё больше рассеивает тьму вокруг себя, обматывает омегу раскалёнными цепями, ведь как тогда объяснить этот жар во всем теле. Мин думает, он сходит с ума, его бросает то в жар, то в холод, он дрожит в сильных руках. Но нельзя. Нельзя падать, показывать эту его слабость, нельзя тонуть в запахе того, кого уже, кажется, начинаешь ненавидеть. – О, я понимаю, с кем говорю, – Юнги колется, щетинится, кусается, но ближе к себе не подпускает. Приходит в себя моментально. – С больным на голову человеком! Отпусти меня немедленно! Брыкается, пытается вырваться из-под него, не понимает, что своим этим ненавистным взглядом, этими блядскими, блестящими от слюны, губами, этими трениями об его член, пусть они и неосознанные, всё больше заводит, возбуждает Чонгука, ослабляет цепь, на которую его зверь посажен, с огнём играет, волка гладит. Чон с рыком его отпускает, ведь ещё секунда и его не остановить. Ещё секунда и он бы дал волю желанию. Ещё секунда и мальчик бы поменял положение не только с вертикального на горизонтальное, но и свободу, ведь альфа такое сокровище в жизни никому не отдаст. За эти кошачьи глазки он уже готов в цемент закатать всех тех, кто оставил на его малыше ссадины, кто хоть слово кривое сказал. Чонгук даже не думает, что он влюбился, ведь это невозможно. Он не способен на светлые чувства, ведь весь свет тьма поглотила. Ведь единственный свет его жизни уже давно как под землёй гниет. От его света только скелет и имя остались. Мужчина с этими мыслями садится за руль, даже не чувствуя, как внутри него на титановых защитных стенах, что сердце чёрствое и душу тёмную окружили, трещина появляется. В таком же незнании звонит брату, просит информацию о парне, имя которого ещё в комплексе в тренера узнал. – Мин Юнги.. – говорит он, смакует имя, с которого теперь все его мысли сотканы, закрывает глаза и откидывает голову на сидение. – Мой сладкий малыш.. Улыбается. Волку нравится.. *** Юнги бежал до сбитого дыхания, до звёзд под веками, до иголок в горле. Он всё думал, что тот альфа гонится за ним, следует по пятам. На стенах домов он видел его тень, ему казалось, что спина прожигается от взгляда стальных глаз, что когти разрывают кожу, а клыки впиваются в аорту. Только закрывшись на все замки в квартире, он почувствовал себя в безопасности, только там он смог ответить Чимину, который звонил уже чуть ли не в сотый раз. Только после успокоительного он вспомнил, что сегодня день рождения в отца. Этот день нужно обвести в календаре красным, ведь его он сравнивал с адом. – Джин.. – омега всеми силами пытается звучать ровно, пытается заглушить всхлипы. Зажимает в зубах кончик подушки чуть ли не до крошащейся эмали. – Я не хочу.. – Юнги, имей совесть! Это же твой отец, мы всё, кто у него есть. – Брат срезает его надежды в корне, даже не дав им разрастись в его сердце. Юнги молчит. Юнги парализован страхом. Юнги знает. Он знает, что будет. – Да и не думаю, что он всё ещё винит тебя в.. – парень запнулся. Но потом он быстро пришёл в себя и сказал: – Я буду ждать тебя возле дома в восемь, и только попробуй не приехать! Звуки окончания звонка всё ещё звучат в голове Мина. Ему кажется, что безысходность сидит рядом с ним и омывает его лицо его же слезами. Бережно проводит по спутанным белым волосам, по напряжённой шее, а потом что есть силы бьет под дых, отрезвляет, заставляет смотреть в глаза и видеть там одну лишь боль. Юнги задыхается от чувств, переполняющих его, от одного только «Это ты виноват», выбитого-выжженного на коже. Он знает, что будет, он помнит, что было. Помнит каждую слезу, каждый крик и каждый, блять, удар. Помнит каждую эмоцию на лице отца, каждый тяжелый вздох брата, каждый свой побег. И, сука, одно лишь осознание того, что все об этом знали и никто не помог, гранитом прибивает его к земле. Только под холодными струями воды он как-то возвращает себя. Одевает классические черные брюки и чёрную шёлковую рубашку. Не поленился даже привести в порядок волосы и подкрасить глаза. В первом попавшимся бутике покупает отцу галстук от известного бренда. Погребенный под своими мыслями идёт к машине такси, не замечает бронированный внедорожник, который теперь будет следовать за ним по пятам. Ведь так захотел он. *** Чон сидит в кожаном кресле и смотрит на вид за панорамными окнами. Город только начинает жить, а он будто умер. Нервно скуривает уже шестую сигарету. И плевать, что все помещение заполнено табачным дымом, плевать, что здесь курить нельзя по его же уставу. На столе ручной работы известного итальянского мастера лежит папка, которую он перечитал, пересмотрел, глазами и зажигалкой чуть не сжёг. Всё ещё не верит в написанное, в информацию его же братом найденную. Всё думает, что это ошибка, но Хосок ещё никогда не подводил. Это был он. Бьет по сознанию, ведь тот пухлощёкий омежка, с которым он играл в день убийства, который вместе с ним пожал руку смерти, это и есть Мин Юнги. Чонгук никогда не верил в совпадения и удачу, но сейчас готов поверить, себя на алтарь этой веры преподнести, ведь по-другому никак. Если бы не случайный приезд в клуб, если бы не та драка, он бы никогда не узнал этого котёнка. Зверь Чона в пустое прошлое уже не смотрит, он будущего ожидает, такую невъебенно-нужную встречу предвкушает. Он узнаёт где его малыш у приставленных к нему людей. Допивает жгучий напиток в стакане и идёт к своему будущему сладко-горькому, облизывается. Черный Bugatti рассекает дорогу на бешеной скорости, но резко останавливается, шины об асфальт стирает. Альфа выходит из кожаного салона автомобиля. Его зверь воет, скулит, грудную клетку когтями раздирает, на свободу всё вырваться пытается, не понимает, почему хозяин до предела цепи натягивает, почему медлит, не слушает его. Чонгук до побелевших костяшек сжимает перила моста, смотрит в водную гладь, ответы ищет, невыносимую боль в груди и страдания волка игнорирует. Осознание приходит с резким раскатом грома. Кажется, что его энергетика сгущается так же, как и тёмные тучи в небе. Только вот аура Чона темнее любой тучи, любого катаклизма. Он понял причину своего состояния. И эта причина Мин Юнги. *** Юнги рвало на части. С каждым шагом к ненавистному дому все его маски осыпались уродливыми ошмётками, организм забыл о своих потребностях, и лёгкие будто бы пробили рёбра, сердце остановилось, механизм ржавый и весь в грязи, горло горит от застывших слов. Но он старается, даже единожды выдавливает что-то похожее на улыбку. Стены дома давят на него. Он от чистого сердца хочет, чтобы этот дом сгорел ко всем чертям. После смерти папы отец уволился с должности полицейского и купил этот дом за городом. Такое чувство, будто он уже тогда знал, что лишние уши ему не нужны, ведь дом был расположен в глухой местности, до города пол часа езды, а людей можно увидеть только в единственном на той территории магазинчике возле автобусной станции. Юнги было трудно не только добираться до школы, но и возвращаться домой. Он прекрасно знал, что увидит при входе. Его пьяный отец как всегда будет сидеть на старом потрёпанном кресле и выпивать. От него будет нести потом и грязной одеждой, лицо будет покрывать щетина. Мина от этого запаха каждый раз выворачивало наизнанку в унитаз , до которого он еле успевал добегать. Потом всё по новой – запертая комната, в которой ему не приходилось каждую секунду оборачиваться, уроки, которые он всегда делал, встреча со старшым братом на кухне, пока тот что-то готовит, угнетающая тишина «семейного» ужина и ссора. Его отца опять что-то не устраивало. Это могло быть пятно на футболке, проколотое ухо или просто какой-то «другой» взгляд. А потом.. Блять, потом он познавал все муки господни на своём теле. Сначала страдают уши от криков, потом лицо от пощёчин, живот, руки, которыми он прикрывался, спина, ноги – их ласкают ударами и пинками. Последняя грань – психика. Она трещит по швам, когда грязный и, явно не в себе, отец вторгается в него, когда своими толчками заставляет потолок и стены смываться в одно пятно, когда упивается его душераздирающими криками, двигаясь всё быстрее, выбивая-вытрахивая всё хорошее изнутри, изливаясь каждый раз ему на лицо, четко говоря смертельное «это ты виноват». Мин каждый раз ненавидел всё больше не только его, но и себя. Он проводил ночи, копаясь в себе, ища в себе проблему, о которой все говорили, но которой на самом деле не было. – Ты настолько не уважаешь меня, что считаешь нужным не отвечать на мои вопросы, а, щенок? – Юнги за шкирку вытянули с мыслей. Отец смотрел с затаившемся раздражением на дне зрачков, и Мин знал, что скоро это раздражение сменится на ярость, а потом на чистое безумие. Но уперто молчал. Ему было противно. Сейчас его отец был красиво одет, ухожен, но это всё благодаря Джину. Внешний вид никогда не скроет той гнили, в которую превратилось его сердце. – Юнги.. – Сокджин умоляюще смотрит на брата, одним взглядом просит повиноваться. Он тоже знает, что будет. Но Мин непреклонен. Он устал. Всю свою жизнь он то и делал, что прогибался под всеми. Будь то его съехавший с катушек отец от потери любимого, будь то задира-одноклассник, которому, чтобы поизмываться, достаточно было просто заметить его в школе, будь то декан факультета, перед которым он как последняя шавка лебезил, только чтобы не выгнали из университета, будь то чертов сукин сын Ли Мун. Он заебался. Хватит. Именно это заставляет его поднять взгляд на отца и сказать: – Нет, не уважаю. За последние годы ты втаптывал меня в грязь невъебенски-много раз и ты наивно полагаешь, что после всего этого я буду тебя уважать?! – Юнги переходит на крик. – Ты, блять, действительно так и не понял, сколько боли мне доставил?! Я тебя ненавижу! Ненавижу! Даже сквозь появившиеся неоткуда слезы он заметил красное от злости лицо отца. Он зашёл за рубикон. Медленно пелена безумия застилает глаза главы семейства. – Нет, ну что ты, сыночек.. Ты же знаешь, как сильно я люблю тебя.. – голос устрашающе звучал, расходясь эхом по комнате. Отец встаёт и идёт к сыну. Останавливается за его спиной и омега вздрагивает от его сильных рук, которые с хлопком опускаются на его плечи, давят. Юнги хочет испариться, провалиться сквозь землю прямо в ад – всё равно. Только бы не чувствовать это снова. Только бы снова от бессилия не сунуть голову в петлю, не полосовать запястья, не считать шрамы и цветные росписи на фарфором теле. – Отпусти.. – сипло шепчет, надеется на высшие силы, молит всех ведомых и неведомых ему богов, чтобы он умер в эту минуту. Но сердце всё так же стучится в попытках разломать рёбра, а отец всё сильнее давит на плечи. И Мин уверен, что там останутся синяки. – Сыночек, а ведь до этого я с тобой хорошо обходился.. – шепчет ему на ухо, будто демон забирает всю его энергию вместе с воздухом. – Воспитывал тебя.. Но, видимо, я тебя слишком избаловал. Проходит секунда и он прикладывает его лбом об деревянный стол, разбивает им тарелку, смотрит полоумными глазами, как кровь медленно капает на скатерть и осколки керамического изделия. Юнги видит звезды под веками, взрывающиеся фейерверки, конфетти из боли, что прошибает все его естество. Он не замечает, как летит на пол, как его лицо медленно превращают в кровавое месиво, как где-то скулит Джин. Всё в тумане до того момента, когда он слышит звон пряжки ремня. Начинает брыкаться, биться в истерике, срывать голос, пытается дать отпор, колотит своими маленькими кулачками по чужому телу. Получает ремнем по руках, рёбрах, животу. Кожа горит, Мин зверем воет. Когда ему пытаются завязать руки, он ищет возможность ударить ногой. И, блять, находит. Бьет со всей силы коленом в пах альфы. Взамен получает хлёсткий удар по лицу. Ремень красным разукрашивает бледную кожу, толстая полоса тянется от виска до губ. Но это не останавливает Юнги. Сквозь разрывающую нутро боль и слёзы, которые мешались с кровью ему всё таки удается выползти из-под мужчины. Парень сразу срывается на бег. На ходу хватает свой телефон и обувается. Бежит до мини-обмороков, до крошащихся костей и стертых подошв его дорогих туфель. До взрывов кровеносных сосудов, до полопавших капилляров в глазах, до микро-инсультов. Боится, что чудище догонит его и съест, разрывая плоть. Запоздало замечает свет фар перед собой. От испуга не удерживает равновесия и падает на снег. Стонет от боли в теле, чувствует, как намокает рубашка, как окрашены красным платиновые волосы неприятно липнут к разбитому лбу. Снова видит звезды. Только на этот раз они настоящие. Сияют перед ним, к себе зовут. Юнги холодно. Он выбежал в одной рубашке. Телефон где-то валяется в снегу. И на секунду омега прикрывает глаза, но потом видит вместо звёзд горящие глаза. И он не может понять, мираж ли это, созданный воспалённым мозгом, или действительно он. Возвышается над ним, небо загораживает. Только вот трещинами покрыт весь, рассыпается перед видом вот такого Юнги. Его котёнок еле дышит, об протянутую ним руку ластится, трется, согреться пытается. Куда не посмотри – мясо вместо кожи. Тронь – и вытечет вся кровь из ран. Чонгук теряется, впервые в жизни не знает, как подступиться, чтобы больно не сделать. Задыхается от кривой, кровавой, но не менее красивой улыбки омеги. Берёт его на руки, чувствует его легкость, выпирающие кости. Мин будто эфемерный, не с сего мира. Дышит рвано ему в шею, расслабляется, чувствуя себя в его руках. Несмотря на мороз, Мин Юнги больше не холодно.