Magnus frater

***

В последние дни меня не покидала необъяснимая тревога. Она как назойливая муха крутилась где-то на периферии сознания, мешала сосредоточиться и отравляла удовольствие от привычных дел. Раньше я с удовольствием занимался своими повседневными делами, но теперь всё изменилось. Я начал пренебрегать многими занятиями, не находя в себе ни желания, ни нужного настроя. Франкенштейн, привыкший к моим ежедневным кулинарным изыскам, однажды застал пустую кухню и выглядел совершенно растерянным и приунывшим. Он даже попытался выяснить, в чём дело, примерив на себя роль психотерапевта, но я лишь лениво отмахнулся, сославшись на «творческий перерыв». Телевизор и компьютер я давно игнорировал. Эти развлечения больше не отвлекали от навязчивых мыслей, да и смысла тратить на них время не видел. Картины, которые я прежде писал ради удовольствия, теперь лежали нетронутыми. Белоснежные холсты как будто насмехались надо мной, их чистота и пустота словно отражали внутренний застой. Оставшиеся незаконченные работы я решил отложить на неопределённое время – если уж продавать своё творчество, то оно должно соответствовать моим собственным стандартам. А в таком состоянии, как сейчас, получалась бы сплошная мазня, а не шедевры. Только спортзал оставался неизменным. Тут вдохновение не нужно – просто следуешь заученному комплексу упражнений, запускаешь таймер, а потом отправляешься под душ. Всё просто и без заморочек. Бар слегка разбавлял моё состояние, но без хорошей книги даже он не приносил былого удовольствия. Заходил, чтобы попробовать новый коктейль, медленно наслаждался каждым глотком, а через полчаса уже уходил. Единственным местом, где удавалось хоть немного отвлечься, была академия. Погружение в школьную суету давало временное облегчение. Если бы не это, я, наверное, уже давно слетел бы с катушек. Сейчас у меня как раз шёл очередной урок. Конец недели, и по традиции, заимствованной из моей художественной школы, я оставлял половину занятия для свободного творчества учеников. Это было время, когда они могли делать что хотели, а я мог немного расслабиться. Отдых мне был не нужен, но ученикам – явно на пользу. И тут они выдавали такое, что у меня порой глаза на лоб лезли. — Мисс Га Ён, не могли бы вы объяснить, что это за... картина? — спросил я у одной из учениц, вложив в голос смесь удивления и обречённости. — Это моя работа, — ответила школьница с двумя чёрными косичками, явно не понимая, что меня так удивило. Ну да, работа... На холсте передо мной красовалась сцена, где сидящая на троне женщина в полупрозрачном палантине была окружена толпой полуголых качков. Мужики, смахивающие на слуг или рабов, стояли перед троном на коленях, глядя на женщину с таким обожанием и вожделением, будто она была богиней. А сама мадам смотрела куда-то в сторону, как будто ей всё происходящее было глубоко до лампочки. Стилистика вроде бы старалась подражать чему-то восточному, но выглядело это, мягко говоря, криво. Особенно убивали ковры, больше похожие на те, что продают на базарах, и бананы среди фруктов. Первая мысль, которая пришла в голову, – это не картина, а страница какой-то хентайной манги. Написано, правда, неплохо, но если Виктор увидит, он точно лишит меня премии. А у меня уже были планы на эти деньги. — Я вижу, что это ваша работа. Хотите рисовать мангу в будущем? — спросил я, стараясь не влезать в её мысли, хотя уже было интересно. — Учитель, а вы что, мангой увлекаетесь? — вдруг оживилась девчонка, а остальные тут же навострили уши. — Иногда читаю, когда время есть. Но давайте вернёмся к вашей работе. — Ну да, я уже три месяца подрабатываю в одном месте, — ответила Га Ён, осторожно оглядываясь по сторонам, будто боялась, что кто-то услышит. — Но чтобы меня заметили как автора и дали нормальные проекты, нужно сначала нарисовать пару коротких работ в жанре для взрослых... Вот и рисую в последнее время только такое. Вы же сами сегодня сказали, что тема свободная. Что-то не так? Мне уже восемнадцать! Интересные новости. Не знал, что она уже нашла себе работу в этом жанре. — Восемнадцать – это хорошо, но в таких случаях лучше, чтобы было хотя бы двадцать. Мы же не в Северной Корее, мисс Га Ён, — я снова взглянул на картину, переключив журнал в другую руку. — Я, конечно, за свободу творчества, но школьные правила не позволяют такие работы. — Но здесь же нет ничего неприличного! Всё важное закрыто! — начала оправдываться она, прижимая руки к груди. По классу пронеслись смешки, но дело было серьёзное. Виктор мог устроить скандал из-за такого. Я уже видел, как он вызывал комиссию для экспертизы литературы, когда творчество попало в сеть, и репутация академии была на кону. — Ладно, в этот раз я закрою на это глаза, — сказал я, ставя галочку в журнале. — Но в следующий раз добавьте своим персонажам побольше одежды, чтобы не было лишних вопросов. — Х-хорошо, учитель! — поспешно кивнула она, а я пошёл дальше по рядам. Следующая картина принадлежала Юне. На ней были изображены три пушистых серых котёнка, весело играющих с клубками ниток. Без всякой пошлости, что радовало. Рисунок был выполнен обычными карандашами, но так детализирован, что его легко можно было спутать с фотографией. — Мило, — коротко прокомментировал я. — Спасибо, учитель, — скромно ответила Юна. Я поставил очередную галочку и уже собрался идти дальше, как вдруг динамик над дверью зашумел, сообщая о включении. — Учитель Кадис, — раздался голос Виктора. — Пожалуйста, подойдите в кабинет директора. Это срочно. Динамик выключился. Сердце заколотилось как бешеное, а тело пронзила мелкая дрожь. Похоже, причина моей тревоги ждёт меня в кабинете Франкенштейна.

***

Я вышел из кабинета, оставив учениц за занятиями, и направился по коридору к кабинету директора. Обычно этот путь занимает не больше полминуты, особенно сейчас, когда в академии идут уроки и коридоры пусты. Но в этот раз каждый шаг был для меня настоящим испытанием. Я словно тянул за собой свинцовые ноги, и каждый шаг давался с невероятным трудом. Снаружи это, наверное, выглядело как обычная неспешная прогулка, но внутри меня всё было иначе. Конечности ледяные, дрожащие, по спине стекает холодный пот. Сердце стучит, как молот, а в ушах стоит гул. Такого ощущения я не испытывал с тех самых первых дней, когда только начал своё новое существование. Это был странный, раздвоенный страх: разум оставался ясным и хладнокровным, но тело с трудом подчинялось. Голова говорила, что всё в порядке, что волноваться не о чем, а тело... Тело будто знало что-то, что я ещё не осознал. Но даже так тот самый голос в голове до сих пор молчал. Спускаясь по лестнице, я ловил себя на мысли, что в любой момент могу повернуть назад, сбежать. Было бы так просто – развернуться, забежать обратно в аудиторию или, например, выпрыгнуть из окна и исчезнуть. Но я заставил себя идти дальше, преодолевая каждый шаг. Когда я наконец достиг нужного этажа, передо мной предстал Виктор. Он стоял перед своим кабинетом, как и всегда, безупречно одетый в чёрный костюм, с неизменно аккуратной причёской. Его лицо было сосредоточенным: руки скрещены на груди, брови нахмурены, а холодные голубые глаза, скрытые за стёклами очков, смотрели в пол, словно он обдумывал что-то важное. Коридор был пуст – только мы вдвоём. Это давало мне ещё один шанс сбежать, но я продолжал идти вперёд, сдерживая внутреннюю панику. Подойдя ближе, я увидел, как Виктор медленно повернулся ко мне, поправляя пиджак. В его движениях не было ни капли спешки, всё было размеренным и контролируемым. — Ты меня вызывал? — спросил я, стараясь говорить как можно спокойнее, чтобы голос не выдал моё внутреннее напряжение. — Да, — кивнул Виктор, открывая дверь кабинета и жестом приглашая войти. — Твой брат, Кадис Этрама Ди Рейзел, хочет с тобой поговорить. Это важный разговор. На мгновение в моём сознании возникла пустота. Брат? Неужели Виктор действительно нашёл его? Но как такое возможно? Виктор же никуда не уезжал, весь этот месяц был здесь, в городе! — Он... внутри? — с трудом выговорил я, стараясь не выдать охватившее меня смятение. — Да. Я кратко рассказал ему твою историю, и она его заинтересовала. Прошу, — Виктор снова указал на дверь, открывая её шире. Я бросил на него последний взгляд, прежде чем переступить порог. Дверь за мной закрылась почти сразу, оставив меня наедине с тем, кто ждал внутри. Кабинет Виктора был мне давно знаком, но сейчас он казался чужим, словно изменился за то время, что я провёл снаружи. На диване для посетителей сидел человек в академической форме. Его чёрные волосы касались плеч, слегка развеваясь от лёгкого ветерка, проникающего через приоткрытое окно. Одна нога элегантно лежала на другой, в руке он держал чашку с чаем, делая аккуратный глоток. Его вид был спокойным, уверенным, и от него исходило некое благородство, которое заставляло невольно восхищаться. Он был невероятно красив, почти зеркальное отражение меня самого, но не таким, каким я был раньше. Это был мой брат. Внешне – практически точная копия меня. Его кроваво-алые глаза встретились с моими, и в них отразилось лёгкое удивление. — Давно не виделись, брат, — произнёс Рейзел, его голос был спокоен, но в нём чувствовалась скрытая сила, что-то неуловимое, но властное. — Присаживайся. Франкенштейн приготовил для нас чай. — Очень мило с его стороны, — пробормотал я, чувствуя, как ноги становятся ватными, и сел на диван напротив. Я взял чашку в руки, но пока не притронулся к чаю, хотя горло уже пересохло. — Прошу меня простить, но я… — Не утруждай себя объяснениями, Дензел, — Рейзел говорил спокойно, не отрывая от меня взгляда. — Франкенштейн уже всё мне рассказал. — Правда? — попытался я скрыть своё удивление, но голос предательски дрогнул. — Да, у нас было время обсудить важные вещи, — ответил он, отпивая из чашки, его взгляд на мгновение задержался на картинах, украшающих стены кабинета. — Я ожидал многого после пробуждения. Возможно, даже чего-то шокирующего... Но точно не того, что снова увижу тебя живым и здоровым. — Я считаю потерю памяти болезнью, причём весьма неприятной, — проговорил я, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. — Я до сих пор не знаю, почему оказался там и провёл столько времени в заточении. Тело дрожало, как натянутая струна, и я чувствовал, что этот страх был глубже, чем просто инстинктивная реакция на угрозу. Он исходил из самой сути этого существа, из его памяти, которая всё ещё оставалась скрытой где-то в глубинах сознания. Этот страх перед братом, Рейзелом, был почти осязаемым. Его глаза, холодные, словно две крошечные луны, пронизывали меня насквозь, лишая возможности скрыться даже в самой тёмной тени. Он сидел, не проявляя ни малейшего волнения, как будто разговор был для него обыденностью, как будто он уже принял все решения, и моё мнение его не интересовало. — Хоть ты и не помнишь, но это твоё наказание, — его голос был мягким, но в нём слышалась стальная нота, словно его слова уже определяли мою судьбу. Эта непреклонность пробирала до костей, оставляя в душе чувство беспомощности. Я машинально поднял чашку чая к губам, пытаясь скрыть дрожь в руках. Тёплая жидкость текла по горлу, но не могла согреть этот ледяной комок в груди. — Наказание? За что? — спросил я, зная, что ответ может оказаться страшнее, чем сам вопрос. Рейзел посмотрел на меня с таким выражением, словно перед ним стоял ребёнок, который забыл свои самые главные уроки. В его глазах появилась едва заметная тень разочарования. — В прошлом ты совершил очень серьёзное преступление, за которое должен был расстаться с жизнью и погрузиться в вечный сон, — его голос стал более твёрдым, и это лишь усилило моё напряжение. Я пытался понять, что именно могло так разозлить его, что заставило Рейзела хотеть моей смерти. Но сколько бы я ни пытался вспомнить, в голове была лишь пустота. — Но я жив? — скорее утвердительно произнёс я, пытаясь найти в его глазах хоть какое-то сочувствие, но не находя ничего, кроме холодной решимости. — Я не желаю вспоминать прошлое и тем более рассказывать тебе о нём, — продолжал Рейзел, в его голосе слышалась усталость, как будто он обсуждал что-то давно забытое и неважное. — Если тебе, Дензел, не дано вернуть эти воспоминания самостоятельно, значит, так и должно оставаться. Каждое его слово словно вырезало часть меня, оставляя только пустоту и смутные образы того, кем я когда-то был. Но я был настойчив. — То есть ты не поможешь мне вернуть память? — прямо спросил я, надеясь, что он хоть немного смягчится. Рейзел наклонился вперёд, его взгляд стал более сосредоточенным, и я почувствовал, как воздух между нами сгустился, наполнившись невыраженной угрозой. Он взвешивал свои слова, как будто решая, стоит ли мне знать больше. — Нет. Это может быть опасно, — наконец произнёс он, его слова прозвучали, как приговор. — Как я уже говорил, Франкенштейн всё мне рассказал, начиная с момента, когда тебя нашли в море. Это удивительная история, учитывая, каким ты был раньше и как вёл себя по отношению к простым людям. Но его слова дают мне надежду. — Надежду? — я не мог скрыть удивления. Почему его это интересовало? Я слегка наклонился вперёд, чувствуя, как напряжение между нами усиливается. Рейзел немного расслабился, откинувшись на спинку кресла. Он продолжал смотреть на меня, но теперь в его взгляде было нечто иное – странное, непонятное. — Надежду на то, что ты не повторишь тех же ошибок, — наконец сказал он, его голос стал мягче, но всё равно сохранял ту же холодную нотку. — Было бы лучше, если бы ты ничего не вспомнил. Возможно, это жестоко, но в противном случае могут повториться события прошлого, когда мы едва не убили друг друга, — он опустил взгляд на свою чашку, словно боялся, что его слова могут ранить нас обоих. От его слов по моему телу пробежала волна страха. Я не мог понять, что именно произошло между нами в прошлом, но это явно было чем-то настолько ужасным, что даже Рейзел, такой холодный и сдержанный, боялся возвращаться к этим воспоминаниям. — Я… В прошлом я действительно совершил нечто настолько ужасное? — я осторожно махнул рукой в воздухе, пытаясь понять, каким же был этот Дензел, которого я теперь заменял. — Да, — ответил Рейзел, его голос был твёрд и беспристрастен, как будто он не видел смысла скрывать правду. — За такое полагается смерть. Он вновь посмотрел на меня, его взгляд был прикован к моей душе, словно он пытался разглядеть в ней остатки того чудовища, которым я когда-то был. — Но ты так и не сказал, что именно я сделал, — я всё ещё надеялся выудить из него хоть крупицу информации. Рейзел лишь покачал головой, его губы изогнулись в едва заметной, почти призрачной улыбке. — И не собираюсь рассказывать. Просто забудь об этом. Свидетелей тех событий практически не осталось, и некому требовать твоей крови. Учитывая твою травму, можно сказать, что прошлый Дензел уже давно умер, — его слова звучали почти утешительно, как будто он пытался освободить меня от тяжести прошлого. Но эта мнимая лёгкость только усилила тревогу. Я чувствовал, как сердце на миг остановилось, а затем забилось с новой силой, словно пытаясь пробиться сквозь плёнку страха и недосказанности. — Из прошлого я помню только несколько слов и имён, — осторожно начал я, стараясь уловить хоть какой-то намёк в его лице. — Поэтому, возможно, ты прав, меня действительно можно считать другим человеком… или Благородным. Рейзел кивнул, его глаза сузились, как будто он наконец-то нашёл ответ на свой вопрос. — Именно это и даёт мне ту самую надежду, — его голос стал почти дружелюбным, но всё равно оставался холодным, как лёд. — Дензел, скажи, находясь среди людей столько времени, не чувствуешь ли ты чего-то... странного? Его вопрос заставил меня насторожиться. В нём было нечто зловещее, что-то, что заставляло меня сомневаться в себе и своих ощущениях. — Что ты имеешь в виду под «странным»? — спросил я, чувствуя, как напряжение вновь поднимается, словно невидимая рука сжимает моё горло. — В прошлом у нас был один неприятный разговор, — его голос звучал почти механически, как будто он читал заученный текст. — Ты тогда рассказал мне, что чувствуешь, просто думая о людях. Вот об этом я и спрашиваю. — А, понял, о чём ты, — кивнул я, но внутри меня всё сжалось от неуверенности. — Правда? — Когда я пробудился в этом новом для себя мире, я начал черпать информацию, используя свои способности. Проникая в сознания людей, я случайно научился этим навыкам. Возможно, из-за этого я сейчас не испытываю к ним особых чувств, как обычный человек, — я допил чай и поставил чашку на блюдце, чувствуя, как напряжение спадает. — Однако, когда думаю о том, чтобы... заняться с человеком чем-то интимным, меня охватывает отвращение. Меня едва не стошнило, когда я пытался сделать это. Это скорее рефлекс или остаток старой памяти, который проявляется таким образом, но это единственный момент, который выделяется на общем фоне. Рейзел слушал меня с возрастающим удивлением. Его глаза медленно расширялись, а брови поднимались всё выше, как будто я открыл перед ним новую истину. — Да, ты говорил об этом раньше, но только касаясь мыслей... Хм, Франкенштейн мне этого не сообщил, — его голос звучал задумчиво, почти растерянно. — Потому что я ему об этом не рассказывал, — я пожал плечами, пытаясь скрыть свою тревогу. — Это слишком личное, чтобы делиться с кем-то, кроме близких. К слову, у нас больше нет родственников? Рейзел немного помедлил, словно обдумывая мой вопрос. — Нет, — наконец ответил он, покачав головой. — Только очень дальние из других кланов. Мы последние представители нашего клана. Ты — его глава по праву старшинства. Он вдруг повернул голову к двери, и в ту же секунду она открылась, впуская в комнату Виктора. Франкенштейн, как всегда, был серьёзен и сосредоточен. Он внимательно посмотрел на нас обоих, явно ожидая какого-то знака от Рейзела. — Франкенштейн рассказал мне, что ты стал учителем. Больше я тебя не задерживаю. Можешь вернуться к своим ученикам и продолжить обучение. Прости, что отвлёк, но ситуация требовала этого, — Рейзел говорил, не отрывая взгляда от меня, словно пытаясь прочитать на моём лице реакцию на свои слова. — Мастер? — обеспокоенно произнёс Франкенштейн, присаживаясь рядом с Рейзелом и наливая ему ещё чая. — Разговором я удовлетворён…