Морок. Carpe Diem

      Лина давно научилась справляться со своими эмоциями и переживаниями. Пережив слишком или недостаточно много, она научилась сохранять лицо, даже когда ей плохо.       Из состояния равновесия ее могли вывести разве что детские слезы, потому что детей она очень любила. Она не видела в них зла. И даже в самых злобных из них она всегда могла увидеть добро. Может, поэтому она и стала учительницей. До Хогвартса она преподавала в одной магической школе за океаном. Причины, по которым она вернулась в Хогвартс, были известны ей одной. И может самую малость Дамблдору.       Поведение Северуса Снейпа надолго вывело ее из состояния равновесия. И хотя она научилась смело смотреть в лицо всему, что с ней случалось, не прятаться и не обманывать хотя бы саму себя, признаться себе в том, что с ней происходит, ей было непросто.       Она думала, что никогда больше не полюбит. После предательства и стольких лет, что она пыталась научиться жить заново, это никогда не было просто.       Но то, что она чувствовала по отношению к Северусу Снейпу, простой дружбой назвать было нельзя.       И когда он вчера прикоснулся к ее губам… весь мир остановился. И она внезапно перестала бояться. Словно вечно одна против всех, она нашла себе союзника. И сердечное одиночество, горькое как ране весенняя полынь, наконец-то оставило ее.       Она не сомкнула глаз во всю ночь, сначала еще пыталась заснуть, ворочаясь с боку на бок, а потом оставила бесцельные попытки и принялась практиковаться в заклинаниях, которые уже сто лет как хотела разучить. Если бы мадам Помфри это увидала, она бы схватилась руками за голову – кто же после сотрясения мозга так нагружает голову, но лекарка сладко спала в своей кровати, а Лина мучилась бессонницей.       За этим занятием ее и застал Северус, явившийся в госпиталь ни свет, ни заря.       Лина радостно посмотрела на него. Она улыбнулась ему так мягко и светло, как только была способна. Пусть он увидит! Пусть узнает, что она совсем не против их отношений.       Внезапно из опытной и уверенной женщины, она превратилась в совсем еще юную девчонку, краснеющую от собственных чувств и боящуюся в этих чувствах признаться.       – Доброе утро, Северус, – проговорила она.       Он ничего не ответил. Постоял немного напротив ее кровати, мрачно смотря на нее, а потом со вздохом проговорил.       – Давайте, покончим с этим быстрее.       И голос его звучал жестче, чем металл. **       Все смешалось в одну бесконечную белую полосу. Снег. Дело в снеге. Разумеется, в снеге. В чем же еще? Что еще может делать его жизнь белой, словно ярко выбеленный лист зимней земли.       У белого был отчаянный вкус холода и безнадежности. А еще боли.       И отсутствия надежды.       Северус Снейп встал утром очень рано. Точнее будет сказано, что он совсем и не ложился. Просидел всю ночь за рабочим столом, положив голову на руки и стараясь ни о чем не думать. Составление облегченного рецепта приготовления одного из самых сложных зелий не увенчалось успехом. Мысли его блуждали далеко от работы.       Он был несчастен и обречен.       Он никогда не был ни дураком, ни идиотом, иначе бы его так не ценили оба и Дамблдор и Волан-де-Морт. Но, однако же, теперь он думал, что лучше бы он вовсе был безумным.       Сумасшедшие – они счастливые. Они не знают, что их жизнь – сплошное страдание. Они живут в собственном выдуманном мире и им ничего не нужно.       А ему?       Что было нужно ему?       Он впервые в жизни не знал, что ему нужно. Вернее, он знал. Но он не понимал, как до этого могло дойти и что с этим теперь делать.       Он влюбился.       Какое дурацкое, пошлое слово. От этого слова Северуса Снейпа всего передергивало. Это не могла быть банальная влюбленность, вроде той, которой страдают мальчишки в шестнадцать лет. И вместе с тем это было не влечение его тела, которое должно было бы уже, как могло показаться, истосковаться по женской близости.       Он, как уже было сказано, был далеко не дурак и не идиот.       Чувства, которые он испытывал к Лине были совершенно другого порядка.       Он полюбил?       Несколько месяцев, что она просидела рядом с ним за преподавательским столом. Все эти недели и дни, что он случайно или почти случайно сталкивался с ней в коридорах, встречался за трапезой медленно и верно вели к неизбежному исходу.       Исход этот стал очевиден и обречен, когда рядом с Линой он стал видеть другие воспоминания о самом себе, о своем прошлом. Воспоминания, в которых не было Лили. И значит, не было боли, не было отчаяния, не было смерти.       Так постепенно, миллиметр за миллиметром, стежок за стежком, а полотно было выткано и вышито – и он вспомнил, что был _человеком_. Простым обычным человеком, мальчишкой, что мечтал о звездах и о счастье… и мужчиной, который на веки вечные отказался от этого счастья из-за единственной любви.       Человеком, а не рабом невзаимной любви. Проклятой любви. Пусть и светлой. Пусть и спасающей его в самые тяжелые дни его жизни. Но любви все равно проклятой.       Невзаимная любовь не может не быть проклятием.       Он это не теперь понял, но в слова облек эту мысль только сегодня ночью.       И что теперь?       Новое проклятье?       Разве возможно, чтобы Лина его полюбила в ответ?       Что значили ее поцелуи в руку? И то, что из всех она попросила помощи у него? Что значило яблоко?.. и что значило то, что она так и не пригласила его посмотреть на птенца птицы-горевестника, после того, как все сорвалось из-за Руби?       Он никогда не был дураком, но сейчас он чувствовал себя натуральной бестолочью, которая не может в голове сложить два и два, и даже поставить котел на огонь для нее непосильная задачка.       Обязательно налить немного воды и только потом поставить на уже разожженную горелку.       Правило. Аксиомы. Азбуки зельеварения.       Если бы была написана подобная азбука любви и жизни…              Но самое страшное было не в том вопросе, на который он пытался найти ответ – может ли Лина полюбить его в ответ. А в том, который он не мог задать себе даже про себя.       Вопрос застрял у него в глотке, сводил ее судорогой, мешал дышать и засыпал все вокруг белоснежным снегом – колючим и холодным.       Это был даже не вопрос – предупреждение, страх и невозможность.       Не сейчас… когда идет война.       Не теперь… когда иметь близкого человека – это быть уязвимым и беспомощным.       Нельзя.       Северус повел затекшими плечами, слушая неприятный хруст. Как мало он хотел. Просто почувствовать немного тепла – для него.       И даже это малое было недосягаемо и невозможно.       Он поставил себя на ноги и отвел в ванную. Привел себя в порядок и пошел прямиком в госпиталь.       Лина, конечно же, еще спит… так и зачем он идет? Зачем идет, если знает, что все равно не удастся поговорить?       Да потому что он не хотел говорить, не хотел давать себе лишнюю надежду. Когда он заговорит с ней, он пресечет на корню всю возможность развития их отношений. Он скажет ей, что это невозможно. И впредь будет не добр, а груб с ней. Никогда больше не будет добр.       И только он сам знал, насколько ему это будет непросто. Впервые в жизни ему не хотелось быть циничным и мерзким. Но ему придется.       Но сейчас, пока она еще спит… он ведь может просто посмотреть на нее…       Просто посмотреть?       Неужели и этого много?       Очевидно, судьба решила, что много, потому что, когда он бесшумно вошел в палату, Лина не спала. Она сидела на кровати, по-турецки сложив ноги, и практиковала какое-то заклинание.       – Вам не объяснили, что необходимо соблюдать режим сна? – спросил он резче, чем хотел. Лина однако же не обратила внимания на тон его голоса. Она просто искренне удивилась, что он пришел к ней в такую рань.       – Доброе утро, Северус.       Он промолчал.       – Давайте, быстрее с этим покончим.       Теперь женщина уже заметила произошедшую в нем перемену, но понять ее причину еще не могла. Может, показалось? Ну, ведь не может же так быть, чтобы после тех нежных прикосновений вчера, он вдруг так сильно переменился за одну ночь?       Но ночь была долгой. И, смотря на его лицо, она понимала, что и для него эта ночь прошла без сна. И он передумал многое.       – Сейчас вы удобно сядете и расслабитесь, – продолжал между тем Северус. – Я знаю, что вы владеете достаточно хорошими навыками окклюменции. Что ж, сейчас вам придется на время забыть о защите. Я поставлю свою палочку к вашему виску и попытаюсь определить природу вашей амнезии. Должен вас предупредить, что кроме этого, я могу увидеть все, о чем бы вы не подумали сейчас. Так что хорошенько следите за тем, что думаете. Вы готовы?       Лина кивнула, и Северус протянул руку с палочкой к ней, когда она резко остановила его.       – Секунду… мне нужно спрятать подальше ненужный хлам, – улыбнулась она, держа его за руку и не отпуская. Лицо ее выражало сосредоточенность и некоторое усилие, с которым она разбиралась с собственными воспоминаниями.       Потом она еще раз кивнула и отпустила его руку, закрывая глаза.       Если она и сказала «хлам», то убрала подальше уж точно не обрывки мыслей о том, как проводить уроки и прочий _действительный_ хлам. Она спрятала подальше, что-то посерьезнее, чем это.       И Северус безумно хотел это узнать… но он ничего не сделал, чтобы проникнуть в такие далекие воспоминания. Хватит с него деяний, о которых он потом сожалеет.       Она доверяла ему не для того, чтобы он предавал ее доверие.       По крайней мере, не тогда, когда он может не предавать.       – Подумайте о том, что вы помните самым последним… когда трансгрессировали из Хогвартса. Вы помните свой дом? Птицу? Вспоминайте…       Он видел заплатки, так искусно поставленные на ее воспоминаниях, за которыми были спрятаны эти несколько дней. И он знал, что это было совсем не из-за аварии…        «Поцелуйте меня» - он едва не вздрогнул от этой мысли, вдруг появившейся в голове женщины.       Он посмотрел на ее лицо. Ее глаза были закрыты, а щеки смутно розовели. Она пыталась прогнать эту мысль. Но мысль была сильнее.       Ее губы приоткрылись…        «Поцелуйте меня, Северус…»– снова позвала она его.       Неужели? Неужели, возможно, чтобы она тоже это чувствовала? И тоже его любила?       Нет! Бред! Так не бывает! Его нельзя любить. Он – мрак, пожиратель, зло.       Может, она специально думает так, чтобы сбить его с толку? Чтобы отвлечь от других мыслей и других воспоминаний. Пытается таким образом защитить свой разум?       Северус бы и хотел знать от чего. Но он даже не попытался проникнуть в ее сознание дальше, чем это нужно было, чтобы дать ей ответ, который она хотела услышать. Или совсем другой ответ.              Он убрал палочку.       – Открывайте глаза, – голос его против воли смягчился. Изображать высокомерие, смотря на женщину, которую любишь? Это куда как сложнее, чем обманывать самого Темного лорда. – Все хорошо?       – Да, – Лина смущенно отводила взгляд. А потом все же набралась смелости и посмотрела прямо ему в глаза. – И?       Северус покачал головой.       – Ничего, мисс Роуди. Ничем не могу вас утешить. Это все лишь последствия сотрясения мозга. Никто ничего не делал с вашей памятью.