Морок. Carpe Diem

      Еще ничего не было потеряно. И даже, когда Северус узнал, что Гарри Поттера нашли Люпин и Блэк, он не потерял присутствие духа. Он знал, что ему не пробраться теперь к Блэку домой, и все же… если бы зелье впитало слезы Джинни и привело его к Гарри Поттеру, он сам потерял бы Лину.       Поэтому он ни о чем не жалел. Он явился навестить Руби и справиться о дне похорон Дамблдора. Ведь не могло статься, что Альбус еще жив.       Он поднялся к Руби. Хотел он этого или нет, но он чувствовал огромную ответственность за эту девочку. Он – хотя и на время – но лишил ее свободы и матери.       Руби неожиданно оказалась в хорошем настроении. Едва он вошел в комнату, она кинулась ему на шею и дважды чмокнула в щеку. И это была не уловка, чтобы завладеть его палочкой или выбраться наружу, и даже не издевка над ним. Это было что-то такое, чего она и сама себе не могла объяснить и что постаралась от себя скрыть брошенными следом презрительными словами. В которые Северус уже не поверил.       – Доброго дня тебе, папочка! Как там поживает мамочка? Еще только моя мама? Или ты ей уже своего ребенка заделал?       – Руби!       – А что? Запирать меня в четырех стенах можно, а говорить на такие темы мне еще рано? Ты ведь теперь мой папочка. Может, расскажешь мне, откуда дети берутся, а то я не совсем еще разобралась в этом.       – Руби, – Северус легко проигнорировал ее ядовитые слова и, подойдя ближе, сел на край ее кровати, рядом с ней, полу боком, чтобы лучше ее видеть и уловить изменение в мимике ее лица. – Можно задать тебе вопрос? У вас с мамой были какие-то традиции… даты, которые вы отмечали или…       Руби внимательно посмотрела на мужчину. Она нахмурилась, припоминая какое теперь число, а потом хлопнула себя рукой по коленке.       – А! Так вы напоролись на маму после годовщины.       Северус вопросительно поднял брови, и девочка охотно пояснила ему.       – Каждый год она немного не в духе в этот день и несколько дней позже.       – Почему? Что это за день?       – День смерти моего отца, – только договорив, Руби поняла, что сказала. Это была неправда. Мама лгала ей все это время. А значит… Руби не успела домыслить, что это может значить.       – Твоего отца? Я думал, он еще жив…       – Придуманного отца, очевидно.       – И что она делает в этот день?       – Понятия не имею. Я никогда не видела ее в этот день. Она говорит, что ей нужно потосковать, побыть одной… возвращается через день-два сама не своя. Нервная, усталая… злая…       – И ты никогда не пыталась выяснить, что она делает в этот день одна?       – Да мне мало лет слишком. Когда я подумала, что не плохо это узнать, мне было уже тринадцать… в прошлом году я попыталась… но не получилось. А в этом… по известным вам причинам, я даже попытаться не могла.       – И все-таки… Руби, ты когда-нибудь видела маму… в купальнике с открытой спиной?       Руби задумалась, и тряхнула головой.       – Нет, кажется. А что?       – И спины ее никогда не видела?       – Нет! Зачем бы это? Она не любительница полежать на пляже и позагорать.       – А я видел ее спину.       – Избавьте меня от подробностей! – Руби закатила глаза.       – В прошлом году, я хотел узнать, нет ли на ней Метки твоего отца… и я не придумал ничего лучшего, чем облить ее чесоточным зельем, чтобы заставить раздеться.       Руби хмыкнула, но ничего не сказала.       – Тогда я еще не любил ее… я лишь пытался понять, можно ли ей верить.       – Поняли? И вдруг полюбили?       – Нет, не вдруг… очень долго… и очень нелегко. Этот день ведь сегодня? День смерти твоего выдуманного отца.       – И что?       – Я видел твою маму сегодня.       – И что она делает? – в глазах девочки загорелось неподдельное любопытство.       – Ты можешь увидеть это сама.       – Что? Как?       Северус подошел к столу и достал из кармана все тот же кожаный мешочек, из которого на свет явился омут памяти. Северус налил в него воды из большого стеклянного бутыля. Достав палочку, он выудил из своей головы тонкую серебристо-голубую проволочку воспоминания и кинул ее в омут.       – Все, что тебе нужно – это заглянуть в омут памяти и увидеть то, что несколькими часами раньше увидел я.       Девочка не спешила подниматься на ноги и со странным чувством опаски и любопытства смотрела на мужчину и на поблескивающую воду омута памяти.       – Вы предлагаете мне шпионить за ней? Это… как-то…       – Ты должна это увидеть, Руби. Тебе _пора_ это увидеть.       Это было не сухое сообщение о том, что ее отец изнасиловал ее мать, чтобы зачать ребенка. Это были не бездушные обвинения, словно бессильная попытка ярости. Это было доказательство. Это было _последствие_.       Неоспоримое и непреложное.       Вряд ли девочке действительно «пора» было узнать эту тяжелую правду. Но все зашло слишком далеко. Она должна была уже понять, на чью сторону встала.        «Добро ничто без помощи зла» - в который раз повторил себе Северус. Что ж, ему придется сегодня быть злом до конца.       Он перевел взгляд с девочки на омут памяти, и лишь боковым взглядом отметил, как очень медленно она все же поднялась на ноги и подошла ближе.       – Нужно просто посмотреть?       – Да. Наклонись над ним… и ты увидишь…       Бросив последний, почти отчаянный взгляд на Северуса, девочка решительно склонилась над водой.        «Можно, только не смотри…»       Северус не смотрел на Руби – девочку поглотили воспоминания. Он и на Омут памяти не смотрел совсем. И все равно он слышал, что происходило по ту сторону воспоминаний. Может, он просто вспоминал все заново сам.        «Шестнадцать лет…»        «Раны сами затянутся к вечеру. Мне нужно только потерпеть. Пить кровевостанавливающее зелье и постараться не сдохнуть. Северус, я четырнадцать лет с этим справлялась. Справлюсь и теперь как-нибудь…»        «Теперь тебе не нужно как-нибудь…»        «Sanguine chezare…»              Руби вскрикнула, выныривая из обрывка воспоминания – Северус отдал ей почти все, кроме последнего разговора о прощении.       – Это неправда! – сказала она обеими руками пытаясь вытереть со щек слезы, но они снова и снова выкатывались из глаз нескончаемым потоком.       – Это правда.       – Он изнасиловал ее, чтобы я родилась?       – Да. И он оставил на ее спине проклятье памяти, чтобы она об этом никогда не забыла.       – Зачем? Он ведь всегда был властным и сильным… любая бы пошла к нему. Зачем мама? – Руби с трудом говорила, давясь слезами.       – Она потомок Гриффиндора, а он потомок Слизерина. Ему нужен был ребенок от этого союза.       – Союза?! Сою-за! Как насилие можно назвать союзом?       – И все же ты родилась.       Руби закусила губу. Она с трудом дышала и с трудом соображала. Но вдруг лицо ее разгладилось. Глаза блеснули.       – Нет! Нет! Мой день рождения! Он не через девять месяцев после сегодня! Вы говорите, это было только однажды! Но я родилась спустя… десять… одиннадцать! Одиннадцать месяцев! Столько не ходят беременными!       – Ты знаешь, что это не так. Назови дату… назову эту дементорову дату! – Северус даже прикрикнул на нее, заставляя _сдаться_. Она и сама это чувствовала. Неплохая волшебница, она не могла не чувствовать настоящий день своего рождения.       – Одиннадцатое февраля. Я родилась одиннадцатого февраля, – с глубоким вздохом повторила Руби. – Мама специально подвинула дату… чтобы он не нашел меня… почему она не сказала мне сразу? Я имела право знать, что мой отец чудовище! И зачем вы это говорите мне! Вы – а не она.       – Война – это жертва.       – И чем вы жертвуете? Моей душой? Я – ребенок, которого зачали в ненависти и боли!       – Главное, что воспитали в любви.       – Она не простит вам того, что вы это рассказали мне, – чуть подумав, заключила Руби.       – Ты думаешь?       – Я знаю маму. Она пыталась защитить меня все это время. От всего на свете… и от этой правды тоже. А вы так легко ее рассказали.       – У меня не было выбора. В своей слепой любви к отцу ты зашла слишком далеко.       – Правда? А вам никогда не приходило в голову, что это тоже могло быть игрой?       – Что?       – Так заигрались в свои игры, что не заметили очевидного? Мама… это ведь моя мама, глупый вы человек!.. Простите, – вдруг выдохнула она. – Вы были лишены этого и откуда вам знать. Вас, как и всех здесь в Англии сплавляют на весь год, кроме лета в школу, и вы знать не знаете своих родителей. В Америке не так. В Америке нет закрытых школ. А кроме того, мама работала в той, где я училась. Я живу с ней уже пятнадцать лет. Я не видела и не знала от нее ничего плохого. Вы думаете, я могла предать ее ради него? Вы думаете, я ничего о нем не знаю?       – Тогда что все это значило?       – Я пыталась помочь вам! Вы компрометировали себя. Так глупо, бесполезно, бессмысленно… вы потеряли единственного шпиона, который у вас был. И я осталась за вас. Вот и все.       – Ты или очень храбрая, или нагло врешь теперь. Я пока не могу понять что именно.       – Но вы можете прочитать. Вы ведь умеете читать мысли. Так и читайте. Я не возражаю.       – Это слишком легко. Он мог научить тебя скрывать свои истинные мысли. Это не так сложно, как многие думают.       – Правда. Но я вам не лгу. Все это время я не могла понять, почему моя мама… почему он выбрал ее, а не Беллу. Я понимала, что ребенок ему для чего-то нужен был. Но до того, что ему нужен ребенок этого союза я не дошла. Я, впрочем, догадывалась, как именно это произошло… и что совсем не добровольно. Если бы мама любила его хоть когда-либо, я бы это знала. Но мама не любила отца. Всякий раз, когда мы разговаривали о нем, это было настоящей мукой. Я хотела знать правду, а мама умело сочиняла ложь, которую я все равно чувствовала. Придумала этот день – горести и печали… о смерти несуществующего человека. Если бы ей нужен был день, чтобы горевать о смерти моего отца, тогда в доме была бы хотя бы одна его фотография. Но у него не было даже имени. Ни имени, ни лица… только дата смерти. Как-то странно… Но я не спрашивала ее ни о чем. Знала, что не получу ответ.       По лицу Руби текли соленые слезы. она слизнула их языком и чуть поморщилась.       – Профессор… отведите меня к маме.       Северус качнул головой.       – Вы ведь мне верите.       – Я верю тебе, Руби. Но есть вещи сильнее веры.       – Доверие? Я ведь тоже компрометировала себя… тогда просто скажите ей, что я люблю ее. За то, что она родила меня. Несмотря ни на что. Я не уверена, что сама смогла бы оставить ребенка, случись со мной подобное… это как… но…       Она громко шмыгнула носом, пытаясь проглотить накатывающиеся на нее рыдания. Но у нее это не получилось. И она горько заплакала.       Северус подвинулся к ней ближе и притянул ее к себе, склоняя ее голову себе на грудь.       – Все хорошо, Руби. Теперь все хорошо…       Он говорил еще какие-то утешительные слова, но девочка все равно плакала. И тогда он просто оставил ее в покое, давая ей время. Он гладил ее по плечу и волосам, прижимал к себе и вытирал своим платком ее мокрое лицо.       Он верил ей. И все равно, он не мог ставить свою веру выше целой войны.       Она не скоро успокоилась. От выплаканных слез ее клонило в сон, и она так и заснула у него на плече. Почувствовав это, он переложил ее на кровать и укрыл пледом.       Бедная девочка.       Впрочем, в этой войне слишком много было бедных. И с этим тоже пора было заканчивать.       В своем бесконечном хождении туда и сюда, он упустил из виду что-то важное… но, впрочем, хождение не было бесцельным. Он спас Лину. Он смог пробить панцирь на душе Руби. Он знал, что она сказала не всю правду. Нет, он знал, что теперь она вернулась на сторону матери, но все же какое-то время она искренне верила в своего отца. Так сыграть это в начале у нее бы не получилось. А теперь, она просто хотела казаться умнее и проницательнее, чем была – нормальное желание для совсем еще девчонки.       Ей исполнилось пятнадцать лет. Всего пятнадцать лет…       Он посидел рядом с ней еще немного. Странным делом, но он чувствовал рядом с ней себя спокойно и легко. Почти так же, как рядом с ее матерью.       И ответ на вопрос, что теперь делать пришел сам собой…        **       Был поздний вечер, когда в дверь штаб-квартиры Ордена постучали. Пароль был назван правильно, но все равно увидеть стоявшего за дверями никто не ожидал.       – Вы так надолго нас оставили, – невесело усмехнувшись, проговорил Блэк, – что мы уже подумали, вы давно куда-нибудь канули.       – Как видите, я еще жив, – из-за седой бороды было не видно улыбка или ухмылка появилась на губах Дамблдора.