Парадокс

После того, как за Каем захлопнулась дверь и Адам побежал следом за ним, я перевожу взгляд с одного знакомого мне человека на другого. Надеюсь, понять что-то по их глазам. Но единственное, что я вижу — печальные взгляды с примесью траура. Будто для них я медленно умираю после получения татуировки и приговора «лабиринт Мёбиуса». — Мне кто-нибудь… — начинаю я шепотом, но потом откашливаюсь и громко произношу: — Кто-нибудь объяснит мне, в чём причина его ухода? Из этого лабиринта не выйти, да? — Без доли надежды смотрю на Максиана, желая получить ответ именно от него. — Вероника, Вам… расскажут о лабиринте, но не здесь. — Даже Максиан жалеет меня, а значит у меня нет и шанса на дальнейшую жизнь. — Хорошо. Тогда у меня есть право на последнее желание? — После произнесённых мною слов Селена вздрагивает и переглядывается с Максианом. — Вероника, у Вас будет шанс… — начинает она успокаивать меня, но её голос и мимика выдают правду. — Может я и совершала ошибки, но я не дура. Шанс есть? — горько усмехаюсь я. — Не у меня. — У Вас есть полное право на последнее желание, — принимая серьёзный вид, произносит Максиан. — И мы его исполним, если оно находится в пределах разумного. — Я хочу, чтобы… чтобы вы пересилили из меня духа. Не хочу тянуть с собой на дно и Ксафана. Ему есть, ради чего жить, — улыбаясь дарю Маркусу полный удовлетворения взгляд. Зал утопает в тишине. Недолгое время. Вскоре начинаются споры, крики и перешептывания. — Прошу тишины, — убедительно произносит Максиан, не поднимая голоса. Замолкает лишь половина присутствующих. — Спокойствие! — неожиданно выкрикивает он, и все вновь затихают. — Я знаю об этой процедуре, она довольно болезненна и… Вы уверены в своём решении? — Это единственное, в чём я могу быть уверена. И единственное, чего я хочу. Вы выполните мою последнюю просьбу? — Меня удивляет, что мой голос до сих пор не дрогнул и я не пустилась в истерику. — Никто из присутствующих не сможет провести этот ритуал. — Моё сердце падает в пятки от ужаса и осознания, что из-за меня погибнет и Ксафан. — Но я знаю того, кто сможет провести его. Я сейчас же свяжусь с ним и попрошу о помощи. — Ещё нам нужно тело муж… — Я знаю. Я обо всём позабочусь, не переживайте, — Максиан кивает головой и идёт к столу, а пьедестал с ларцом судеб тем временем медленно погружается в пол. — После выполнения последней просьбы Вероники мы отправимся в Армагард, где она войдёт в лабиринт Мёбиуса. На этом суд объявляется закрытым. Ко мне подходит Ксафан и ещё несколько мужчин из охраны. Меня выводят под небольшим конвоем из зала. В коридоре дорогу нам снова преграждает женщина в маске. — Что тебе выпало? — интересуется она, не отступая перед натиском Единых. Сзади меня подталкивают мужчины, вынуждая двигаться вперёд, поэтому я молча поднимаю правую руку, позволяя ей разглядеть татуировку. — Что там? — интересуется один из мужчин, находящихся с ней. — Лабиринт Мёбиуса, — отвечает другой мужчина, опережая женщину, и уходит в противоположную от меня сторону. Странно, думаю я, он не смог бы разглядеть мою татуировку и всё же знает, что меня ждёт. Наверное, это чувствуется в воздухе и общем расположении духа. После недолгого, но чувственного диалога с Ксафаном мы оказываемся у маленькой двери. В комнате, которая стала для меня последним пристанищем, после ухода ничего не изменилось. Кроме того, что кто-то прибрался в ванной комнате и убрал последствия моей сломанной психики. Зато теперь я имею новую причёску и стойкие моральные убеждения. Пусть они и даны мне таким странным и моментами постыдным образом, но… что поделать? Это произошло бы, рано или поздно. — Каин, — останавливаю я его от тихого ухода. За всё время он не проронил ни слова. — Могу я попросить тебя достать мне телефон? Я хочу поговорить с мамой, — и наконец ко мне вернулась человечность и встала в горле комом. — Пожалуйста, я не хочу уходить, не поговорив с ней. Он молча кивает и поспешно уходит прочь. Меня беспокоят причины его поведения. Это явно не из-за меня. Да, он мог бы расстроиться, пожалеть меня, может позлиться из-за рока судьбы, но не вести себя так, будто он опустошен и разбит. Я для него совершенно чужой человек, как и он для меня. Ставлю свою жизнь на то, что это как-то связано с его прошлым. А оно, чёрт возьми, ранит намного сильнее ножа. Долго ждать желаемого мне не пришлось. Спустя двадцать минут ко мне в комнату постучался Блейк. Вот кого я точно не ожидала здесь увидеть. В его руке сжат телефон. — Э-э… привет? — неуверенно говорю я, потому что не знаю, как себя вести. — Каин просил передать тебе телефон, — Блейк протягивает мне девайс со стальным корпусом. Ах, вот что здесь делает Блейк! Каин не может сам отдать мне его. Наверняка, из-за своих переживаний. А брат тут оказался как нельзя кстати. — Спасибо, — беру телефон в руки и сажусь на кровать, морально готовя себя к последнему разговору с мамой. От одной мысли меня пронзает дрожь, устремляющаяся в самое сердце. — Это не должно было так закончиться. — В ответ на его слова я ничего не могу произнести, лишь тяжко вздыхаю. — Ника, у тебя есть шанс на выживание. — Что-то ты слишком разговорчив сегодня, — улыбаюсь я, надеясь, что он прекратит давать мне надежду. Она всё испортит. — Кто-то из Единых расскажет тебе о лабиринте, но они умолчат о самой сути этого наказания. Ника, это самое ужасное наказание, которое мог выдать Септимус. — Расскажи мне. Всё. С самыми ужасными подробностями. — Я присяду? — он кивает головой в сторону кресла, а киваю в ответ. — Знаешь ли ты, Ника, что любое существо может выдержать физическую боль и телесные пытки? Это было темой изучения Мёбиуса, и он доказал это. Он пытал много разных существ, в том числе и людей. Спустя некоторое время подопытные ожесточались и привыкали к боли. И тогда он понял одну важную истину — для того, чтобы сломать человека, его волю, все побуждения нужно сломать его разум. Именно там кроется личность людей, там они прячутся от физической боли, зализывая раны. Его слова заставляют меня переосмыслить ожидаемое. Меня ждёт не смерть. Меня просто не станет. Я исчезну, сотрусь. И это пугает меня больше, чем смерть. — Мёбиус построил лабиринт, тянущийся на многие мили во все стороны, недалеко от известного нам замка Армагард, пристанища Иль’ассури. Но это не просто лабиринт. На него наложен сильнейший морок. Это место будет играть с твоим рассудком, потом оно начнёт испытывать и ломать его. Никто не может утверждать, что всё, что ты там увидишь не является реальностью. Само её понятие искажается, когда ты входишь в лабиринт. Ничто больше не является правдой и ложью. Это хуже смерти, Ника. И все это знают. — Чёрт! Надеюсь, Кай не винит себя в этом. Ты не знаешь, он здесь? — Мне очень нужно с ним поговорить. И убедить, что он ни в чём не виноват. — Кай не будет винить себя в этом, благодаря тебе, — слишком уверенно заявляет Блейк. — С чего такие выводы? Мне кажется, его уход говорит сам за себя. — После того, как ты войдешь в лабиринт, воспоминания о тебе начнут исчезать из памяти. У всех, кроме того, кто носит метку судьбы. Они никогда не забывают того, через что прошли. — Как же точно я описала свои мысли после получения информации о лабиринте. Я исчезну. — К… как? — В какой-то момент все присутствующие забудут о тебе. — Хочешь сказать, что они забудут всё? Даже причину того, почему они там стоят? — Всё это кажется какой-то шуткой. Очень плохой и несмешной шуткой. — Нет. Все будут помнить, что они проводили кого-то в лабиринт, а вот кого именно — нет. Ты исчезнешь из памяти людей. — Зато никто не будет себя в чём-то винить, — хоть одна радостная новость. — Если ты выберешься из лабиринта, о тебе тоже никто не вспомнит. — Что?! — вскрикиваю я, удивляясь имеющейся возможности и проклиная лабиринт всеми возможными способами. — О тебе не вспомнят до тех пор, пока не увидят метку судьбы. Тогда память начнёт возвращаться. Мёбиус был сумасшедшим сукиным сыном, но гениальным, раз сумел воплотить всё это в жизнь. — Да уж, чёртов гений! Скажи мне честно, были те, кто выходил из лабиринта? — Все говорят, что у меня есть шанс, но никто не привёл реальных доказательств. — Да. За всю историю существования лабиринта из него живыми, но не здоровыми вышли семь человек. Если твой разум силён, ты будешь восьмой. — А сколько в нём пропало без вести? — Эти цифры я бы тоже хотела узнать, чтобы подсчитать приблизительную вероятность успешного прохождения лабиринта. — По официальным заметкам около сотни. — Не так уж и много, — подёргиваю плечами и начинаю высчитывать свои шансы. 7/107. М-да, даже оптимизм не победит цифры. Ну ничего, если я выберусь из лабиринта, то восьмёрка станет моим любимым числом. Наивная часть во мне так и норовит сказать «когда», а не «если», но я успешно побеждаю её благоразумием. В конце концов, всё, что я теряю — это семья, к которой я уже приписываю Беллу. И Кая. И ещё двоих замечательных девушек. Многого я нажить не успела, и это к лучшему. Не представляю, какого это — уходить от детей в объятия смерти. Бросать их одних в таком большом и холодном мире. Даже если бы у них был второй родитель, я бы просто не посмела уходить. Начала бы копать, разнюхивать, искать решение. — Ника, давай на чистоту, — после недолгой паузы произносит Блейк, а я активно киваю в знак согласия. — Если Ксафан тебя покинет, твои шансы на выживание в лабиринте будут стремится к нулю. — Я знаю. — Это мы с Ксафаном обсуждали по дороге после суда, и мой ответ был очевиден. — Блейк, я обещала ему. Обещала, что он завершит последнее дело. Я не даю пустых обещаний. Больше нет. — Это говорит разум или сердце? — Он всё ещё пытается меня отговорить, а я по-идиотски улыбаюсь. — Я. А в это понятие входит и то, и другое. Почему ты говоришь мне всё это? — Мне всё-таки хочется понять, что такого изменилось в его отношении ко мне. Смертный приговор повлиял? — Пытаюсь исправить то, что сделал мой друг. Но, видимо, это невозможно. — Да, нет способа подсластить эту пилюлю. Хотя… — задумываюсь я. Кое о ком я ещё могу позаботиться. — Говори. — Я хочу, чтобы ты корректно подтолкнул Сидни в объятия Томаса. Что бы не произошло, но эти двое должны быть вместе. — После моей просьбы Блейк становится мрачнее тучи. — Здесь возникнут проблемы, — выдаёт он после долгого вздоха. — Что-то не так? — изламываю бровь, требуя немедленного объяснения. — Томас стёр её из памяти, и это изменило его. Он снова вернулся в те времена, когда от отчаяния и мести хотел убить всех, кто как-либо связан с кланом Мёрдер. — Это объясняет его поведение на суде. — Как стёр, так и вернёт. — Было бы всё так просто, — вздыхает Блейк, проводя ладонью по лицу. — Во-первых, вмешательство в память не проходит бесследно. А во-вторых, вернуть память можно, только если он сам этого захочет. — И ты думаешь, он не захочет? Нужно всего лишь напомнить ему, как им было хорошо вместе, как Сидни… — Да. Сидни изменила его жизнь. И как бы я не уважал Венди, но Сидни вложила в него больше своей души. Рядом с ней он менялся. И менялся в лучшую сторону. А теперь он в это даже не верит. — В тоне Блейка чувствуется мрачность, которая так упорно отражается на его лице. — Я рассказал ему обо всём, хотя он просил меня этого не делать. — И как он отреагировал? — Рассмеялся. — Даже представить страшно, что почувствовала Сидни, когда узнала о Томасе. — Как Сидни с этим справляется? — Тяжело уходить в такой трудный для неё момент. Мы стали с ней достаточно близки. Кажется, я её единственный друг и то скоро пропаду из её памяти. — Она не знает, — он качает головой, словно сам не может переварить этот факт. — Что?! Блять! — в сердцах вылетает из моего рта. — Всё не так… не так всё у них должно кончиться. А может оно и к лучшему? Томас не будет страдать из-за чувства вины перед своей погибшей дайри, а Сидни найдёт себе другого мужчину, родит ему ребёнка и… — Ты сама себя слышишь? — Блейк злится на меня, оттого желваки заходили по его скулам. — Да, ты прав. Всё дерьмово. У всех. Что, нет никакой хорошей новости напоследок? — Мысленно умоляю всех богов послать хоть что-то хорошее. — Можно? — открылась дверь в комнату, и Нина осторожно просовывает голову в щель. — О, если вы заняты, я потом… — Вот она тебе и расскажет. Только, боюсь, тебе не понравится, — Блейк встаёт со стула и обращается к Нине: — Я уже ухожу. Ника, если ты выберешься, найди меня. И если покажешь мне метку, я попрошу Мэнди приготовить тебе огромную порцию салата, как только память вернётся. — Замётано, — от неожиданно тёплого и дружеского прощания с Блейком на моём лице расплылась улыбка. Нина очень изменилась с тех пор, как я покинула особняк Мёрдера. Вернее, меня увезли, но кому сейчас какое дело. Становление берсерком не прошло бесследно для девушки. Среди светло-русых волос, собранных в хвосте, появилась толстая прядь тёмного, практически чёрного цвета. Прежняя осиная талия начала расширяться посредством укрепления мышечного корсета. Да и в целом её взгляд выражал больше силы и уверенности, чем прежде. Хотя, даже так… в её взгляде наконец появились сила и уверенность. — Как ты? — она села на кровать и лёгким движением касается моего плеча. — Скоро меня покинет Ксафан, и я одна отправлюсь в лабиринт, из которого за всё время его существования живыми вышли примерно семь человек из ста семи. Ах, да, ещё обо мне все забудут. Хотя, это скорее положительный факт, — тараторю всё на одном дыхании, затем глубоко вздыхаю. — В общем, у меня всё нормально. А как тебе с новыми способностями? Уже полностью взяла их под контроль? — Ника… — она хмурится, скорее с сожалением, чем с недовольством. — Нина, пожалуйста, давай не обо мне и не о том, что меня ждёт. Хватит этого на сегодня. Расскажи мне о себе, о Хармане, о том, что происходит в клане. Да обо всём! Я просто хочу отвлечься, — я ловким движением снимаю обувь и поднимаю ноги на кровать, упираясь спиной в стену. — Хорошо, — Нина закидывает одну ногу на кровать и сильнее разворачивается корпусом в мою сторону. — Ну… я ещё учусь контролировать свою силу и ярость, но простым замечанием или колкостью меня уже не выведешь из себя. — Да уж, могу только представить, что ты сделала бы, если кто-то сказал, что ты пересолила суп, — смеюсь я, стараясь вывести себя из состояния, которое в ответ хочет вывести меня из себя. — О да, теперь я точно не отвечу виноватым взглядом, — Нина улыбается, и всё будто становится, как раньше. — Как там твой дядя поживает? Я никогда не забуду того, что он ослушался Кая и принёс мне рюкзак с провизией. — Сейчас прежние мысли и планы кажутся такими глупыми и несущественными. — Дядя… — Нина резко замолкает, переставая даже дышать. — С ним что-то случилось? — хмурюсь я, в очередной раз молясь о хороших новостях, а не плохих. — Только не это. — Харман очень плох, Ника. Он умирает, и никто не в силах не то, что помочь, но и разобраться, в чём причина. Она явно окрепла не только телом, но и духом. Прежняя Нина уже рыдала бы в три ручья, чего мне так хочется сейчас сделать, а нынешняя лишь сжимает кулаки и челюсть из-за незнания причин хвори и невозможности с ней справиться. Я горжусь этой девушкой, и верю, что она найдёт способ вылечить Хармана. Он замечательный и достойный мужчина, которому ещё слишком рано умирать. — Нина, я всё ещё мало, что знаю об этом мире, но вот, в чём я точно уверена — Харман выживет, потому что ты приложишь все усилия и сделаешь для этого всё. Даже невозможное. — Ника, я уже всех, кого можно было, спросила. Никто не знает, чем он болен. — Значит спроси у того, у кого нельзя, — я кладу руку ей на колено, чтобы она подняла взгляд. — Нина, ты справишься. Уж я в этом не сомневаюсь. — Ты права, — девушка расширила глаза, словно к ней пришло осознание чего-то до боли простого. — Спасибо, Ника. Ты просто гений! — Она кинулась ко мне с объятиями, и вот мы чуть ли не падаем с кровати. — Полегче, юный берсерк! — Вскрикиваю я, упираясь всеми силами в перекладину, защитившую нас от падения. — Да, извини, — она отталкивается обеими руками и снова возвращается в прежнее положение. — Ника, я хочу тебе кое-что рассказать. Аманда портит всё, к чему прикасается и до чего добирается. Она хитрая и злобная, но из-за её прошлого… её можно понять. А я не могу больше молчать. Сбивчивая и напористая речь Нины даёт мне понять, что скоро я узнаю что-то серьёзное и касающееся меня, так или иначе. Когда в деле фигурирует Аманда, не жди истории о радужных пони и безгрешных поступках. Это не про неё. Скорее всего речь пойдёт о какой-нибудь очередной интриге, созревшей в блондинистой головке и воплощенной руками с аккуратным, но дерзким маникюром. — Рассказывай, только конструктивно и последовательно. — Усаживаюсь в позу поудобнее, ожидая услышать всё, что угодно. — Твой побег из особняка был спланирован Амандой за спиной у Кая. Он ни о чём не знал, и до сих пор он и все члены клана считают тебе предательницей, перебежавшей в другой клан. Время для меня замедлило свой ход. Даже сердце стало стучать настолько медленно, насколько это возможно для оптимального функционирования организма. Предатель. Вот кем они все меня считают с того самого дня, когда я впервые ступила на территорию отеля «Венди». Вот почему у нас с Каем во время всех разговоров возникали разногласия и недопонимания. Вот к чему были те слова Нины, которые она произнесла после того, как я увидела Кая и Аманду, спускающихся с лестницы на церемонию бракосочетания. Недостающий паззл найден. — Теперь нашли основание многие странные факты прошлого. — Спокойно произношу я. — Ты не расстроена? — удивляется Нина, не замечая на лице и в голосе никаких перемен. — Расстроена, но ничего ведь уже не исправить, да и смысла я в этом не вижу. — Аманда беременна, — словно пулемётная очередь, буквы складываются в слова. Эта новость намного сильнее задевает меня. Да так, что сердце сжимается от боли, и в ушах появляется настойчивый звон. Я должна как можно скорее взять себя и свои эмоции под контроль, иначе быть беде. — И отец, конечно же, Кай? — С недолгой задержкой в ответ получаю лёгкий кивок и жалостный взгляд. — Да, он не сильно этому обрадовался. И тут мне вспоминается мой недавний сон. О Кае и мальчике, как две капли похожего на отца. Это был не сон, приходит мне в голову невообразимая, но ощутимо реальная мысль. Но во сне была и я, а это значит, что я выйду из лабиринта… нет. Хватит дарить самой себе надежду. Это был просто сон и ничего больше. — Он будет рад рождённому наследнику. Нина, Кай будет жить дальше и будет счастлив, а для меня это хорошая новость. — Честно говоря, ты меня сильно удивляешь. — Я с улыбкой усмехаюсь в ответ, потому что-то же самое думала о ней. — Да, стараюсь не терять хватку, — подмигиваю я, спуская ноги на пол. — Ника, думаю, мне пора, — огорчает Нина меня этой новостью. — Что ж, не буду задерживать. У меня есть к тебе просьба, Нина. — И эта просьба пришла мне в голову ровно секунду назад. — Какая? Я постараюсь ей выполнить. — Не приезжай к лабиринту. Мне будет больно видеть вас там опечаленных и разбитых. И если ты уговоришь Кая не приезжать, я буду бесконечно благодарна тебе. Пообещай, что сделаешь всё, возможное, Нина. — С серьёзной просьбой и наивной улыбкой я протягиваю ей мизинец. — Обещаю, что сделаю всё возможное. И ты пообещай мне, Ника, что как только ты выберешься из лабиринта, то приедешь в особняк и позволишь всем о тебе вспомнить, — она протягивает мизинец, но не касается им моего. — Я постараюсь. — Девушка кивает, и мы скрещиваем мизинцы в обещаниях, которых возможно не сможем выполнить. После безмолвного обещания она крепко сжимает меня в объятиях, словно последний раз в жизни. Наверное, так и есть. Я чувствую небольшое защемление в районе груди, но в ответ дарю ей не меньше признательности и благодарности за дружбу и само её существования. — Ты справишься. Даже без Ксафана ты очень сильная, Ника. Никогда об этом не забывай, — сжав мои ладони, она ушла из комнаты уверенным шагом, оставив после себя лишь помятую простынь и лёгкую боль в рёбрах. — Ну что, мама, — произношу я, набирая выученный номер самого близкого, но в то же время далёкого мне человека, — пора прощаться, — и нажимаю на кнопку вызова. И ровно в ту секунду, когда пошли первые гудки, я задумалась о том, а не стоило ли мне подготовиться к морально тяжёлому разговору. Сожаление перед положением, в котором я оставляю маму, разрывает мне сердце. «Я поступаю, как отец», — кружится мысль у меня в голове. Нет, я даже хуже. Я сама подписала маму на вечное одиночество и скорбь по той, кого она даже не вспомнит. — Слушаю, — раздаётся родной голос по другую сторону. Давно я не слышала родного языка. — Привет, мам. — Это всё, на что меня хватает. Надо продумать нашу беседу. Что говорят матерям, когда уходят навсегда? — О, Ника, как давно я тебя не слышала! Я постоянно звоню тебе, но твой телефон не доступен. Ты его потеряла? — Озабоченный мягкий голос матери — это именно то, что мне было необходимо услышать. — Да, мам, такая я растяпа, — смеюсь я, стараясь оставить мысли о лабиринте далеко позади, но это невозможно. — Как дела? Как там бабушка? — У меня всё в порядке, а вот твоя бабушка… кажется, она не понимает, что уже не молода и не полна энергии. Пора бы ей успокоиться, — на заднем фоне слышится активное ворчание бабушки, и я улыбаюсь. — Бабуля как всегда полна сил, — выходит как-то не слишком оптимистично. Да, как бы я не скрывала своё настроение, мама точно поймёт, если что-то не так. — И прыткости. Недавно она… Мама начинает рассказывать очередную жизненную историю, которую бабуля превратила в комедию. Мне всегда интересно было слушать эти истории, коих за всю бабушкину жизнь накопилось миллион. Вот такая нескучная жизнь у моей бабули! Теперь у меня тоже есть, что рассказать, и история будет длиться не один час. Впрочем, скоро будет уже поздно. Долгое время мы проводим с мамой за разговорами, и в конечном итоге мне не удаётся скрыть от неё своё настроение, как бы я не старалась. — У тебя какие-то проблемы, дочка, — скорее утверждала, чем спрашивала мама. — Да. — Врать бесполезно, она всё равно всё поймёт. — У меня возникли некоторые трудности с… законом. Но это неважно. Скоро я со всем разберусь. Если у тебя получается соврать самому себе так, что начинаешь верить в невозможное, то другой несомненно поверит в это. И мама верит, но всё не перестаёт переживать и волноваться. Да, раньше проблем с законом у меня не было. Чёрт меня дёрнул ляпнуть про это! — Я уверена, что там ничего серьёзного, но всё же, дочка, не лезь на рожон. С законом шутки плохи и действенно только молчание или содействие. Ты не глупая, чтобы сделать правильный выбор, — мама говорит это слишком спокойно, что меня удивляет. — И не смей больше нарушать закон! Если я ещё раз об этом услышу, то… — Ладно-ладно, мам. Остынь! — я заливаюсь смехом, понимая, что она не изменилась. С самого детства она была такой: сначала спокойно всё мне растолковывает, а потом уже начинает раздавать тумаки. Не думала, что она поведёт себя так же при такой серьёзной проблеме. Эта женщина всю жизнь меня удивляла. И в хорошем, и в плохом смысле. То она хрупкая и ранимая женщина, которую никакими способами не вытащишь из горя, то жёсткая и устойчивая ко всем невзгодам героиня, что напоминает сталь, не поддающуюся ковке. — Я серьёзно, Ника. Береги свою честь и защищай её, будто она последнее, что осталось в твоей жизни, — даёт мама напутствие, и я понимаю, что разговор близится к концу. — Не давай себя в обиду, дочка. — Я стараюсь, мама. Изо всех сил, — мой голос начинает дрожать, и я затыкаю рот, чтобы случайно не всхлипнуть в трубку. — Ника… ты точно в норме? Может быть приедешь домой? — От одних мысленных образов родного города и дома из глаз бегут слёзы. — Я в порядке, мама, — вздыхаю я, тихонько шмыгая носом. — Пока я не могу приехать, и… мне пора идти, — она начинает отвечать мне что-то в духе «я скучаю, приезжай». — Я люблю тебя, мам. И бабушку. Передавай ей привет. Пока, — завершаю вызов и сжимаю телефон в руке, да так, что он издал неприятный хруст. На боковой панели телефона остался след от моего обхвата пальцами. Всё, больше он не пригоден к исправной службе. А ведь я ещё хотела позвонить Белле. Но моё жалкое сердечко так и просит меня этого не делать. И я уступаю ему. Надо набраться душевных сил перед главным испытанием, стоящим под номером «1» в моём списке планов. Спустя около часа мне принесли ужин. Честно признаться, Единые удивили меня своей щедростью по отношению к преступнице и, фактически, приговорённой к смерти. Но если они будут так меня кормить до конца моих дней, который непременно скоро последует, я буду самым счастливым нарушителем закона. Когда спустя несколько часов в дверь коротко стучат, я надеюсь, что они нашли того, кто поможет мне с последним желанием. Потому что мне больше не хочется ни с кем прощаться — это больно. Им ещё больнее, потому что им придётся с этим жить. Недолгое время, но они будут помнить. Сейчас меня только радует тот факт, что исчезну из памяти всех, кто меня знал. Да, Блейк прав, Мёбиус — гениальный ублюдок! — Вероника, Первые зовут Вас к себе. Прибыл гость, он поможет с Вашей просьбой, — произносит молодой парень в одеянии Единых. Почему именно белый цвет? Меня только что серьёзно заинтересовал этот вопрос. — Спасибо, дай мне минутку. — Он кивает и закрывает за собой дверь. Ты готов? «Ника, я не хочу оставлять тебя. Мы должны пройти лабиринт. Вместе и до конца», — Ксафан не теряет надежды на то, что я переобуюсь. Ну уж нет. Если бы я была уверена… ты должен перейти в другое тело. Ради своей семьи и меня. Ради самого себя, Ксафан. «Да, должен», — он с трудом проговаривает слова, услышала я их лишь потому, что меня ничто не отвлекало от собственного сознания. А ведь скоро в моей голове будет пусто. В плане… не будет никаких комментариев и споров на счёт моих действий и решений, не будет поддержки, которую я буду отвергать, но которая будет мне необходима так же, как воздух. Больше не будет никакой силы, с помощью которой я смогу противостоять сверхам, и чудесной регенерации, которая не раз спасала мне жизнь. После этого ритуала я останусь одна и одна отправлюсь в лабиринт. Если я из него выберусь, то уже не тем человеком, каким была раньше. Ибо этот лабиринт — сплошная загадка, сотканная из нитей мучений и страхов, и только сильный, физически и ментально, человек выберется из него. Ну, поехали! Я всё так же полна непоколебимой решимости это сделать, поэтому бодро выхожу в коридор с улыбкой на лице. Парень, ожидающий меня, привалился к стене и о чем-то задумался. — Я готова, — произношу вслух то, что показала своим выходом в коридор. — А, — издаёт парень звук и вздрагивает. — А да… идите за мной. — Его слова противоречат истине, потому что он всё ещё стоит. — Мы сегодня пойдём или мне до завтра подождать? — не стирая улыбки с лица, интересуюсь я. Меня не злит его поведение и рассеянность, скорее забавляет. Он усмехается и тут же твёрдым шагом направляется дальше по коридору. Я следую за ним, не отставая ни на шаг, и боковым зрением разглядываю своего компаньона. Идеально гладкое лицо, ни намёка на морщины, свидетельствующих о тяжёлой жизни, и щетину, которая выдаёт возраст. За всё время своего пребывания в этих стенах я видела десятки мужчин, служащих Единым, но среди них не было ни одного подростка. Что здесь забыл этот мальчишка? — Эм, мисс, — прерывает он молчание, что следовало за нами по пятам от самой комнаты, — можно задать Вам вопрос? — Если он не про возраст и не про вес, то без проблем, — я улыбаюсь и поворачиваюсь к нему, замедляя шаг. Он делает то же самое. — Почему Вы отказываетесь от духа, если знаете, что Вас ожидает? В смысле… он реально может Вам помочь выбраться из лабиринта. Без него шансы на выживание станут катастрофически низкими, и всё же Вы не меняете решения, — он сводит брови к переносице, что выдаёт его глубокую задумчивость. — Если я отвечу на этот вопрос, ответишь ли ты на мой? — Мне всё же не даёт покоя его пребывание здесь. — И перестань обращаться ко мне «на вы»! — Да, я постараюсь. И то, и другое постараюсь. — Хорошо. — Я ненадолго замолкаю, чтобы точнее сформулировать ответ. — Потому что я слаба. В последнее время моя жизнь кардинально изменилась, и в трудные моменты я полагалась только на других. Я не думала ни о ком, кроме себя. Могут ли они мне помочь? Хватит ли им самим сил? Что их волнует сейчас? Меня не волновали эти вопросы, как и их собственные проблемы. — Я ничего не понял, — осмысленным тоном изрекает он, что смешит меня, но я сдерживаю смех. — Никто не знает, каковы его силы, пока их не использует. Я хочу узнать, — приподнимаю плечи и перевожу взгляд на парня. Теперь он понял, потому что его взгляд направлен на меня, но он отсутствует. Решаю не беспокоить его своим вопросом, пока он всё хорошенько не обдумает. Ему это может сильно помочь в дальнейшей жизни. И он не будет совершать тех же ошибок, что и я. — Вы… ты не боишься, да? — С чего ты это взял? — посмеиваюсь я сущему вымыслу. — Ты не выглядишь испуганной. В твоих глазах нет и капли страха, руки не трясутся… и прочие признаки страха, их я у тебя не наблюдаю. — Парень осматривает меня с ног до головы, будто желая, чтобы эти признаки отыскались. — На самом деле этот лабиринт пугает меня до усрачки. Только никому не говори. Я прячу это внутри, — подмигиваю ему и начинаю смотреть на дорогу, ибо уже чуть не споткнулась о невысокий порог. — Всё это было сложно, но, кажется, я Вас… тебя понял. — Его лицо вдруг стало совсем другим, словно он прибавил в возрасте и в опыте проживания бед. — Мы почти пришли. — Я обратила внимание на тяжёлую широкую дверь в конце коридора. — Теперь я могу задать свой вопрос? — Да, конечно. Только если он не про возраст или размер чл… — он вдруг осекается, словно вспоминает, что общается с совершенно незнакомым человеком. — Да уж, — меня пробивает на искренний смех, — я человек простой. Ты можешь произносить всё, что душе угодно. В пределах разумного. — Я подмигиваю ему и только-только замечаю, что мы уже вплотную подошли к нужной двери. — Я видела здесь мужчин-вампиров, но они были намного старше тебя. Так почему же ты здесь и в этом одеянии? — Я останавливаюсь и смотрю на него, стараясь не упустить ни единой эмоции на его лице. — Потому что я как ты. Слабый. — Его взгляд мрачнеет, а руки сжимаются в кулаки. — Все мы с этого начинаем. И… может внешне ты и выглядишь слабым, но внутри тебя есть сила. Поверь мне. — Это всё, чего мне хочется в этот момент. Он должен поверить, и его жизнь станет намного лучше. Кажется, я чувствую себя обязанной делать жизнь других людей лучше, пока у меня есть такая возможность. — Я не… тебе нужно спуститься вниз по лестнице, там тебя встретят. — Он не поверил мне и решил, что будет проще перевести тему. — Слушай, — я уже начала спускаться, как вдруг резко остановилась и поднялась к нему, — мой отец однажды сказал мне хорошие слова. Как сейчас помню. — Я делаю паузу и стараюсь передать тот тон и ритм, с которым мне говорил это отец. — Сознание своих сил увеличивает их. Запомни эти слова и хорошенько поразмышляй над ними. — Ну вот теперь можно спускаться и прощаться с Ксафаном. — До встречи. — До встречи, — тихо произносит он, предварительно усмехнувшись и расплывшись в улыбке. — Эй, ты выживешь. Два этих слова эхом отдаются у меня в голове, пока я спускаюсь по неширокой лестнице. Вдоль стен на высоте моей головы висят факелы, освещающие мне дорогу. Не будь их, наверняка уже переломала бы себе шею. Недалеко впереди проглядывается яркое пятно света. Сойдя с лестницы, я осматриваю просторное помещение. Прямо по курсу стоят Первые: Селена как всегда одета в дорогие одеяния, украшенные дорогими камнями и жемчугом, а Максиан… его мрачный взгляд и тяжёлое дыхание меня пугают. Каин и несколько мужчин находятся ближе к выходу. В отдалении шевелится чья-то тёмная фигура. Мужчина. Он стоит спиной ко мне и переходит от одной свечи к другой, зажигая их. Глядя на это, вспоминаются сцены обрядов и жертвоприношений из фильмов. — Проходите, Вероника, — обращается Максиан, протягивая ко мне ладонь. — Я хочу Вас познакомить с моим старым другом. Тень позади замирает и оборачивается, открывая своё лицо свету свечей и факелов в углах комнаты. Сначала я думала, что мне показалось. Просто игра разума или света. Знакомые чёрные глаза, волосы до плеч, вычерченные светом острые черты лица. И когда блики на его лице исчезли, появляется чёткая картинка. — Гордон? — Моё лицо в этот момент выражает полнейшее изумление. Хорошо, что челюсть не может отпасть по физиологическим причинам, иначе это бы произошло. — Видимо, представлять вас не имеет смысла. — На лице Максиана играет еле заметная улыбка. — Рад снова видеть тебя, Ника, — его улыбка кажется искренней, и я тоже искренне рада его видеть. Кажется, любой человек из прошлого в данный период времени будет восприниматься мною так ностальгически, что я вот-вот буду готова бежать к нему в объятия. А он этому явно не обрадуется. Как бы там не было я очень рада его видеть. — И я очень рада видеть тебя. И кто же ты у нас? Шаман? Говорящий с духами? — Одно моё предположение становится абсурднее и круче предыдущего, поэтому я замолкаю в ожидании ответа. — Он ведьмак, — отвечает Селена, потому что сам Гордон делать это не торопится. — И что… ты колдуешь? — Ко мне снова возвращается то задорное и заинтригованное состояние, когда я впервые узнала о другой части нашего мира. — Типа всякие заклинания, порчи и привороты — это про тебя? — Мне не нравится, как ты всё это описываешь, — он в недовольстве закатывает глаза, качает головой, — но да… в этом моя суть. — Круто! — Бодро прохожу мимо троицы и встаю, как вкопанная, от лицезрения не очень приятной картины. За спинами ожидающих меня вампиров находятся два каменных возвышения, размерами с высоким и массивным человеком. Одно из них свободно, а другое занимает тело мужчины. — Так вот каким ты будешь, — медленно произношу я, обращаясь к Ксафану. Я обхожу тело с другой стороны, чтобы лучше рассмотреть его внешность и как следует запомнить его. Это достаточно крупный мужчина, его физические параметры на высоте. Лишь бы внешность оказалось не отталкивающей. Ой, что за глупые мысли у меня в голове! Хотя, меня это очень волнует. Ему же ещё долго жить с этим лицом. Внешность меня удивляет, но радует. Грубые черты лица удивительно сочетаются с пухлыми губами. Подбородок уже покрыла щетина, а коротко побритая голова тянет за собой прошлое этого мужчины. На его черепе четко проглядывается тату чёрного цвета с именем «Сара». Тебе нравится? «Выглядит… печально, — он глубоко вздыхает. — Спроси у них, не против ли его женщина». — Нас тут волнует один момент… — оборачиваюсь и перевожу взгляд с Максиана на Гордона, с него на Селену, — … его женщина, Сара, она не против того, что Ксафан займёт его тело? — Она погибла задолго до того, как он погрузился в вечный сон. — Отвечает мне Максиан, напряженно складывая руки перед собой. — А его семья… они не против? Не хочется причинять кому-то боль тем, что они будут видеть родного человека, но внутри тот уже будет чужим. — Да, я не против, — отвечает Максиан, всеми силами стараясь избежать взглядом тело мужчины. — О, — на несколько секунд я теряюсь и не знаю, что сказать, — соболезную. Кто он для Вас? Брат? — Ведь я понимаю, что лучше молчать и не бередить свежую рану, но язык сам продолжает молоть то, что подсказывает ему любопытство. — Он супруг моей сестры. — Опа-на! Да, тут комбо страданий. — Я… лучше перестану спрашивать, — наконец выдаю я разумную мысль, и, кажется, Максиан мне благодарен за это. Сомневаюсь, что ты будешь проводить время с Едиными. Так что Максиан никогда не увидит брата, хорошо это или плохо. «Я удивлён тем, что он отдал тело своего брата для меня. Это далось ему не легко», — рассуждает Ксафан в голове, перебивая начавшуюся речь Гордона. — Это заметно, — случайно отвечаю я Ксафану вслух. — Что, «заметно»? — Гордон улыбается, но чуть хмурится, пытаясь понять, к чему я это произнесла. — Это не… я отвлеклась. Можно повторить то, что ты сказал? — Перестаю ходить кругами вокруг тела мужчины и подхожу ко второму каменному ложе, предназначенное для меня, вероятно. — Сейчас тебе лучше послушать меня, а не Ксафана. — Своим серьёзным взглядом он убеждает меня в этом, и я бодро киваю, давая понять, что настроена так же серьёзно, как и он. — Для проведения ритуала переселения должны быть соблюдены несколько условий… — Тело должно быть того же пола и опустошено не более шести часов, — в точности вспоминаю я слова Разрушителя, невежливо прерывая Гордона. Он выглядит недовольным, но не выносит это на слух. Ненадолго закрыв глаза, он открывает их, будто надеется, что сейчас перед ним появится собранная, ответственная и, что самое главное, вежливая девушка. Вынуждена его огорчить. Хотя, признаюсь мне стыдно. Просто я начинаю сильно волноваться о том, пройдёт ли всё успешно, оттого и много говорю. Надо заткнуться. — Извини, я больше не буду тебя прерывать, — делаю жест, будто закрываю рот на замок. Главное, чтобы он был прочным. — Перестань волноваться. По статистике после этого ритуала не умирает ни один человек, но мне нужно уточнить некоторые факты. — Вся эта ситуация напоминает мне приём у доктора перед операцией. — Конечно, я расскажу всё, что знаю. — Ксафан согласен добровольно перейти в тело вампира? — От первого вопроса мои глаза расширяются, а сердце невольно начинает стучать быстрее из-за переживаний о том, что Ксафан откажется. — Что?! Вампир? — Хватаюсь руками за голову, злясь на себя за то, что не задала такого очевидного вопроса, занятая трагедией Максиана. — Да, но он не чистокровный вампир, — отвечает Максиан, подходя к нам ближе. — Чёрт, — чувствуя внутренние сомнения, понимаю, что необходимо убедиться в добровольности этого решения, — мне необходимо убедиться. Дайте мне минуту. Ксафан… «Ника, чёрт возьми, я не могу стать тем, что убило мою семью. Я понимаю, что не все вампиры так ужасны, как Маркус, но… я не смогу питаться, а для вампира это равно смерти». Тебе будет необязательно питаться из вены. Есть много других способов. Мне жаль, Ксафан, что всё так в итоге получилось, но у нас нет другого выхода. «Есть. Лабиринт», — его решительность начинает меня пугать. Мне казалось, что мы всё уже решили. «Я согласился добровольно переселиться в тело, но… стать вампиром — это всё меняет, Ника. Ты же знаешь». Я прошу тебя. Нет, я тебя умоляю, прими его. Сейчас у нас нет возможности выбирать, а я хочу спасти тебя. И если ты станешь вампиром, ты не станешь таким же, как Маркус. Ты будешь намного лучше. «Ника… — он тяжело вздыхает, — … ты права. У нас нет другого выбора. Хорошо, я готов стать… вампиром». Ох, Ксафан… спасибо. — Да, он добровольно примет тело, — озвучиваю я вслух наше общее решение, принятое под давлением необходимости. — Хорошо, — Гордон кивает, удовлетворённый моим ответом. — У него не должно быть никаких сомнений, иначе это усложнит и замедлит процесс перехода. Следующее, что меня интересует — вы прошли Слияние? Слияние? Ах, да, Ксафан как-то говорил про это. Оно происходило, когда мы переживали самые тяжёлые моменты жизни друг друга. И Ксафан подтвердил это тихим «прошли». — Да. Это всё усложнит, верно? — Мне хочется, чтобы он ответил нет. — Да. Помнишь, когда-то я обещал тебе, что не причиню вреда? Мне придётся нарушить данное обещание, потому что тебе будет очень больно. Серьёзно, очень больно. — У меня создаётся впечатление, что Гордон хочет напугать меня, но ему это без надобности. — Эту боль ничем не заглушить? — Всё-таки я немного пугаюсь предстоящей боли, потому что, когда тебе это говорит опытный доминант, тебе следует бояться. — Нет. Ни морфин, ни какое-либо другое обезболивающее не поможет. Это будет не физическая боль, а… будет чувство, словно из тебя вытаскивают душу. Всё внутри тебя будет сопротивляться, потому что после Слияния дух Ксафана можно сравнить с твоим собственным. — Значит потерплю, если сознание не потеряю, — мудро изрекаю я саму истину человеческого организма. — Не потеряешь. Сам ритуал не позволит тебе потерять сознание до его окончания. — Вот это сюрприз. Значит от боли никуда не сбежишь. — Поняла. — Окончательное понимание ситуации заставляет меня собраться и перестать трястись, хотя внутри всё ещё можно заметить дрожь. — Мы начнём, как только ты будешь готова, — Гордон кладёт руку мне на плечо и мягко сжимает. — Я готова, — тут же произношу я. — Начинай, Гордон, — кивает ему Максиан, а затем обращается ко мне: — Мы будем рядом. И лучше тебе зажать это между зубами, — он протягивает мне кусок жесткой кожи. — Всё пройдёт, — многозначительно произносит он, а я не понимаю, к чему он это сказал. Скорее всего, чтобы поддержать. — Спасибо. — Я сжимаю кожу в руке и вплотную подхожу к возвышенности. — Я так понимаю, это место забронировано для меня? — истерично посмеиваюсь, чтобы снять напряжённость во всём теле. — Правильно понимаешь, — подтверждает Гордон то, что и не требовало ответа. — Ложись, — не просит, а командует он. Я послушно ложусь на каменное ложе. От прикосновения горячей кожи с холодным камнем по всему телу пробегает дрожь, призывающая стадо мурашек. Пока я делюсь своим теплом с камнем, Гордон подходит ко мне с какой-то чашей. Воздух мгновенно наполняют вязкие нотки дурманяще сладкого аромата. Пара вдохов — и моё тело расслабляется, сердечный ритм замедляется. Кажется, словно меня затягивает в мягкую уютную оболочку. Хочется спать. Гордон проводит какие-то манипуляции с чашей, и вскоре я ощущаю на лбу что-то мокрое. Еле приподнимаю голову и устремляю глаза ко лбу, отчего у меня чуть не закружилась голова. Гордон прочерчивает на моём лбу непонятные мне рисунки. Затем чуть спускает с меня кофту и рисует вдоль ключиц. Снова возвращается к лицу и проводит пальцами по щекам. Тишина вокруг убаюкивает, а сладкий запах, щекочущий ноздри, ослабляется. Что-то скользнуло на периферии зрения. Поворачиваю голову, и мой взгляд натыкается на мужчину. Мы лежим лицом к лицу. Гордон лёгкими движениями, полными уважения, поворачивает его голову так, чтобы он смотрел в потолок с изображением смены дня и ночи. Звёздную тьму ночи заменяет яркое сияние утра. Словно смерть и жизнь. Мой взгляд прикован к потолку до тех пор, пока я не слышу голос Гордона. — Ника, мы начинаем. Лучше тебе сразу закусить кожу. — Как бы я не пыталась, увидеть его не представляется возможным, поэтому я послушно закладываю клочок кожи в рот и легонько прикусываю. Приятный голос произносит непонятные мне, но звучные и завораживающие слова. Кажется, будто каждое слово нежно касается всех внутренностей, добираясь до сердца. До души. Вскоре в моих глазах расплывается картинка потолка, а в ушах звучат не слова, а нечленораздельные звуки. Я закрываю глаза. Неожиданно в самое сердце прошибает удар. Боль, словно от разряда молнии, резкая и невыносимая, лишающая способности думать и двигаться. Мои зубы впиваются в кусок жёсткой кожи. Хочется кричать, биться в агонии, несравненной ни с чем, что я проживала ранее. Но моё тело больше мне не принадлежит. Его парализовало, и это пугает меня ещё сильнее. Всё, что я могу — это сжимать клочок кожи, лить слёзы и, будто раненое животное, реветь сквозь зубы. Боль уходит так же резко, как и появилась. Без предупреждения и намёка на возвращение. Но она ушла, чтобы через несколько секунд, которых мне не хватило, чтобы отдышаться, вернутся снова. Только намного сильнее и беспощаднее. Голова раскалывается на части. В ушах раздаётся стук сердца, смешанный с моими истошными, полными отчаяния криками. Кожа между зубами успешно выполняет свою миссию, не позволяя мне сломать их из-за давления, которое я оказываю, чтобы похоронить боль. Но на деле боль хоронит меня. Стук в ушах замедляется, как и потоки времени, протекающие мимо меня. Мне становится холодно. Моё тело покидает тепло жизни, которое я сквозь рык пытаюсь сохранить. Каждая клеточка моего тела сопротивляется чему-то, что уходит вместе с болью. Я его теряю. Эта чёткая мысль вклинивается в мою голову, и я начинаю бороться неизвестно с чем. С борьбой боль возвращается, и каждая её волна сильнее и сокрушительнее предыдущей. На фоне раздаются непонятные звуки, голоса. Кто-то касается моего плеча, и я обретаю способность двигаться. Обхватываю руку неизвестного стальным захватом и отцепляю от себя. — Ника, — через уши голос успешно доставляется к сознанию, — отпусти его. Последний шаг. Он этого хочет. Ты должна. Моя борьба сходит на нет. И не по причине того, кто так страстно и яростно говорил мне это. Просто я уже устала терпеть боль, кричать ослабшими связками и чувствовать ледяной пот, облепивший всё моё тело, словно внешний слой кожи. — Вот так… — полный удовлетворения спокойный голос заставляет меня вскочить с камня. От резкой смены положения в глазах потемнело. Слабость не даёт удержаться на месте, и я падаю вниз, встречая холодные плиты, из которых выстлан пол, лицом. Удар. И темнота.

***

— …ца?! И ты не мог её поймать? Без него она не имеет такой регенерации, как у нас. Думаешь, когда Ника проснётся, ей понравится отражение в зеркале? — Вернувшись в сознание, я не открываю глаза, но моих ушей не может избежать зловещий шепот. — В ритуал нельзя вмешиваться никому, кроме ведьмака. И перестань вопить, Трикс! У меня от твоего недовольного бормотания уже голова раскалывается. — Каин. Его голос я узнаю из тысячи. — Э… — я открываю глаза и пытаюсь произнести хоть слово, но вместо него выходит приглушенный хрип. Горло першит, и меня накрывает приступ кашля. Лёгкие явно просятся наружу. А ещё у меня почему-то онемела левая часть лица. — Держи, попей. Маленькими глоточками. — Трикс подставляет к моим губам стакан. Еле разлепив сухие губы, присасываюсь к стакану. Из ниоткуда меня накрывает волна жажды, и я жадно пью воду крупными глотками. — Не жадничай! — Сразу после её слов вода попадает не в то горло, и я истошно откашливаю воду из дыхательных путей. — Как всё прошло? — отдышавшись и прочистив горло, спрашиваю я. — Гордон сказал, что ритуал проведён успешно. — От этой новости я с облегчением вздыхаю и улыбаюсь. — Я могу его… — откидываю лёгкое одеяло и спускаю ноги на пол, — … увидеть? Где он? — Полегче-полегче, — Каин удерживает меня на месте почти невесомыми прикосновениями. — Этот ритуал забрал у тебя много сил и… — … и я готова встретиться с Ксафаном, — бодро произношу я, поднимаясь на ноги, которые еле удерживают мой вес. — Веди меня, Каин. — Ника… — Каин! — Его имя из моих уст прозвучало слишком резко и грубо, словно я на сторожевого пса рявкнула. — Ладно. — Он сдался, понимая, что меня не отговорить от задумки. — Только он ещё не очнулся, так что поговорить вам не удастся. — В самом начале предложения я застыла в испуге. — Что-то не так? — Если он не выживет, это убьёт меня. — Нет, как я сказал, ритуал проведён успешно. Но Ксафан ещё не до конца принял тело, потому и не очнулся. Гордон сказал, что такое бывает. Иногда для этого требуется от нескольких часов до пяти суток. — Ух, — я хватаюсь за сердце, с облегчением выдыхая отфильтрованную мозгом информацию, — это прекрасно! А почему нам не удастся поговорить?.. Каин останавливается, а я произношу лишь «оу», мысленно ответив самой себе на вопрос. Предпоследний шаг в жизни пройден — душа Ксафана спасена и обрела телесную форму. Остаётся последний шаг — в глубины пугающего лабиринта. В руки самой смерти. Или чего-то похуже. — Ты идёшь? — Каин осматривает меня, время от времени поглядывая на Трикс. — Да, я хочу увидеть его, — выделяю последнее слово и медленным шагом следую за Каином. — Слушай, тебе лучше надеть ботинки. — Оборачиваюсь на голос. Трикс протягивает мне пару ботинок из чёрной кожи. — Да. Спасибо, — с благодарностью принимаю их и тут же сажусь на стул возле кровати, вялыми пальцами расслабляя шнурки. — А кто меня переодел? — Я не могла не заметить то, что сейчас на мне надеты штаны свободного кроя и футболка большого размера. — Каин, — без доли насмешки произносит Трикс, а я расширяю глаза. — О, Единые, конечно же, я! Дай помогу. — Она быстро метнулась ко мне и в ответ на моё сопротивление начинает молча завязывать мне шнурки. — А ещё, — говорит она, как только работа была выполнена, — тебе лучше не трогать левую часть лица. Я смазала её гридисом. Твоя былая регенерация ушла, и теперь всё заживает со скоростью улитки. — Точно, — усмехаюсь я, осознавая, что теперь надо учиться жить, полагаясь только на себя и свои человеческие силы. — Спасибо тебе! — Перед отъездом я навещу тебя ещё раз, если позволят, чтобы обработать твои… — она пытается изобразить что-то на своём лице. — Здесь гематомы, да? — Я тянусь к лицу, но вспыхнувший взгляд Трикс заставляет меня остановиться в нескольких сантиметрах от кожи. — Да. — По шкале от одного до десяти… — Ника, мы идём? — Каин не даёт мне продолжить мысль, открывая выходную дверь для меня. — Я тоже, пожалуй, вернусь в храм. Шестёрочка, — шепчет она мне, изламывая брови в сожалении. — Кто ж меня дёрнул, вставать посреди ритуала?! — Ругаю сама себя всю дорогу, а Каин остаётся при своём молчании с тех пор, как мы шагнули в коридор. — Каин, если тебе надоел мой трёп, ты можешь просто заткнуть меня, но, я прошу тебя, не молчи. — Нет, продолжай. Меня это отвлекает. — Отвлекает от чего? — Я спотыкаюсь на ровном месте, а Каин подхватывает меня подмышки, закидывая одну руку на свои плечи. — Ну, я же не инвалид. Мне нужно научиться справляться самой. — Я убираю руку с его плеч, ловлю баланс и медленно продолжаю ход. — Хорошо. Тебе это может пригодится. — Когда? — Одного слова хватает, чтобы мы друг друга поняли. — Было приказано привести тебя сразу, как только ты очнёшься. — И ты этого не сделал. — Не сделал, — качает он головой. — Всё-таки, он — твоё последнее желание. С лёгкой улыбкой на губах я смотрю на него и мечтаю, чтобы он отпустил то, что так глубоко ранило его в прошлом. И нашёл своё счастье. Он, чёрт возьми, этого достоин. — Вот здесь, — он указывает на металлическую дверь. — Я подожду тебя снаружи. Без промедления я дергаю ручку вниз, и дверь с еле слышимым скрипом открывается. На широкой двуспальной кровати лежит он. Такой незнакомый, но такой близкий человек. Подхожу ближе и сажусь рядом на край кровати. — Привет, — еле касаюсь кончиками пальцев его лица, и от трогательности момента из моих глаз вырывается пара слезинок. — Вот как всё вышло в итоге… Ответом мне служит тихое дыхание и пиликанье прибора рядом с кроватью. Я вглядываюсь в его лицо, стараясь впитать в себя новые черты. Около пяти минут я просидела возле него в тишине, легонько положив свою ладонь на его. — Жаль, что мы больше не увидимся. Прощай. — Секундный порыв, и я касаюсь губами колючей щеки, оставляя на ней солёную капельку. — Ты в порядке? — Спрашивает Каин на автомате, как только я выхожу из комнаты-палаты. — Я сообщил, что ты очнулся. Нас уже ждёт машина. Все, кто захочет тебя проводить, были уведомлены. — Лучше бы никто туда не приезжал. Особенно те, кого я не хочу ранить. — Ника, то, что ты не увидишь человека в последний раз, ранит намного сильнее. — Наверное, ты прав. Но… да, ты прав, — вздыхаю я, с легкой ненавистью разглядывая метку на запястье. — И от этого не легче.

***

Молчание, сопровождающее меня всю дорогу до Армагарда, раскрывалось с двух сторон: как милый сердцу собеседник, от которого требовалось одно — успокаивать, и как лютый враг, единственное желание которого растоптать и вдавить тебя в грязь размышлений о смерти. Одни мыслительные процессы не успевали закончиться, как появлялись новые. И отвлекает меня от них лицезрение незамысловатых, местами прекрасных, пейзажей, что иногда проскальзывали в моих глазах пёстрым нелепым пятном. — Охренеть! Такая реакция будет у каждого, кто увидит то, что вижу я. Машина замедлила свой ход, и я могу внимательно разглядеть каждый кусочек ландшафта и огромной постройки, величественно возвышающейся далеко спереди. Так вот какой он, Армагард. Неприступная крепость, защищённая со всех сторон не только стенами, но и самой природой. Позади гордого великана, замок, закрывают горы, а со всех других сторон он окружен густым непроглядным лесом. Единственный вход в эту обитель — высокие мощёные ворота, выглядевшие настолько прочными и несокрушимыми, как и моя надежда. По мере приближения к воротам вокруг появляется больше людей в разноцветных плащах, среди которых, мать твою, есть люди в чёрных плащах, подпоясанных красной лентой. Я умру в окружении тех, кто уже пытался меня убить. Надеюсь, они порадуются скорому зрелищу. Среди всех проползающих мимо лиц людей, которых еле видно из-под натянутого капюшона, пытаюсь найти того, кто приходил ко мне в квартиру, чтобы убить. В тот день он ушёл живым. И для чего мне это? Не знаю. Наверное, в очередной раз убедиться, что мерзавцы всегда выживают. Если я выживу после лабиринта, мне стоит задуматься над тем, чтобы стать той, кто будет выживать. Стану отморозком — и минус проблемы с каждодневной угрозой смерти. Миновав ворота, мы заезжаем на просторную площадь, на которой собралась целая толпа однообразных, но разноцветных людей в плащах. Многие пытаются вглядеться в окна пассажирских сидений, гадая, кого же привезли на верную смерть, а остальные активно беседуют, образовав обособленные группы и не обращая внимания на процессию. — Выходим, — обращается ко мне незнакомый мужчина. Да, ранее я немного расстроилась, осознав, что Каин не поедет со мной в одной машине. Как старший по званию в замысловатой иерархии Единых, его обязанностью является сопровождать и защищать Первых. — Наша остановочка, — оповещаю я. Выйдя наружу, мужчина оборачивается и усмехается, придерживая для меня дверь. — Спасибо. С моим явлением на свет многие из местных обитателей были ошарашены. Нескрываемое удивление, смешанное с неверием и безумством самой мысли о том, что я являюсь тем, кем меня им представили. От одной мысли об этом мне становится смешно, я нацепляю на лицо уверенную улыбку и иду следом за моим спутником. Позади и по бокам от меня выстраиваются воины Единых, образуя форму копыта. Вскоре спереди к ним примыкают люди в чёрных плащах, образовав вокруг меня плотное кольцо. Конечно, всё ради их безопасности, но как же они будут смеяться, узнав, что внутри меня нет больше сильного духа и максимум силы, который я сейчас способна показать — это уверенная ходьба без пошатывания и падений. Отдых во время поездки дал мне время, чтобы набраться сил для последних шагов. Но моя надежда всё так же не увядает, и в душе нарастают силы сопротивления, придавая телу сил и стойкости. — Здравствуй, дитя, — обращается ко мне мужчина, внешне выглядевший лет на сорок-сорок пять. Бордовый плащ на нём, который так идёт его карим глазам с красноватым оттенком, полуприкрыт, а капюшон висит на спине. Он единственный здесь, кто не скрывает лицо. — Здравствуйте, — всё так же улыбаясь, киваю ему и ловлю на себе его чуть удовлетворенный взгляд. Только чем доволен, не ясно. — Жаль, что Вы посетили нас при таких скверных обстоятельствах. — Я останавливаюсь и упорно пытаюсь понять, действительно ли, сочувствие в его глазах искреннее. — Мне тоже, но этого не изменить. — Он кажется искренним. Ещё раз киваю ему и следую дальше, к открытой двустворчатой металлической двери. Внешний вид замка совсем не предполагает того, что ты видишь внутри. От очаровательной старины остаются лишь вымощенные камнем стены и факелы, изредка развешанные вдоль стен. Основным источником света здесь являются длинные плафоны с диодами, прикреплённые к потолку. Почти каждая дверь узкого коридора, по которому меня ведут, выглядит непробиваемойи оснащена панелями для подтверждения личности. Эти культисты или кто они там могут посоревноваться с госслужбами по качеству безопасности и обороны. Да, никогда не узнаешь, какая конфетка прячется за фантиком. Один из местных провожатых выходит вперёд, прислоняет ладонь к панели двери, и она с комфортным жужжанием вдвигается в стену. Затем он молча стоит, сложив руки за спиной. Наверное, он так приглашает меня войти. Я делаю небольшой шаг вперёд и только после того, как убеждаюсь, что меня никто не спешит остановить, уверенно шагаю в комнату. — Скоро к Вам придут, — оповещает меня провожатый, снова прислоняет руку к панели, и дверь закрывается. Здравствуй, новый дом! Не слыша в ответ ничего, кроме молчания, я на секунду задумываюсь, что же такого натворила. И только после того, как хмурюсь и чувствую боль, исходящую от верхней левой стороны лица, осознаю, что больше мне никто не ответит. — Хорошо. — Лениво двигаюсь к низкой неприметной кровати в углу комнатки и сажусь на неё. — Я одна, — шумно вздыхаю, потирая лицо ладонями. Мы рождаемся и попадаем в тёплые объятия матери, которые окутывают нас на протяжении всего детства. Но, в большинстве своём, умираем мы в одиночестве. И я не чувствую ни капли грусти по этому поводу. Это правильно. Никто не должен смотреть, как ты покидаешь этот мир, испуская последний вздох. Жаль, что я пойду в объятия смерти не в одиночестве. Мои мысли при каждой возможности возвращаются к лабиринту, а глаза упорно отпечатывают на сетчатке метку. Безумство. Вот что я непременно встречу в лабиринте. Блейк объяснил мне суть наказания. Лабиринт хочет сломать мой разум, чтобы я потеряла себя и свою волю. Справлюсь ли я? Не думаю. Впервые за всё время я честна сама с собой. Не обманываю себя ложными надеждами на спасение. Я, чёрт возьми, не в фильме, в котором в конечном итоге всё складывается в пользу главного героя. Это реальная жизнь, и скоро я умру. Страшно ли мне? Да. Всё это время я упорно сдерживала дрожь в коленях и руках. Держала спину ровно, а взгляд уверенным. Сейчас же всё, чего мне хочется, это не притворяться, а сесть в угол и показать внешне своё самоощущение. И я расслабляюсь: плечи никнут, спина горбится, руки опускаются, а взгляд становится немым воплощением предсмертной агонии. Открывающаяся дверь заставляет меня выпрямиться и натянуть непоколебимую уверенность на лицо. Я усмехаюсь инстинктивному желанию казаться сильной и поворачиваюсь к прибывшему гостю. Хотя… это я здесь гость. — Вам стоит надеть это, и ноги должны быть босыми. — На пороге стоит женщина в чёрном плаще, подпоясанном красной лентой. Это заставляет меня поморщиться, но я встаю и принимаю из её рук что-то белое. Развернув презент, укладываю его на кровати и недоумеваю, почему я должна одевать в лабиринт-убийцу белоснежное лёгкое платье, больше напоминающее ночную сорочку. — Стоит поторопиться, скоро за Вами придут. Я помогу подготовиться, — женщина, не снимая капюшона с головы, идёт к небольшому туалетному столику, установленному слева от двери, и ставит на его поверхность маленький сундучок, что принесла с собой. Долго не раздумывая, я стягиваю с себя всю одежду, кроме трусов. Женщина неожиданно поворачивается, наблюдая, как я тяну руки к платью. — Нижнее белье тоже полагается снимать. Замена лежит в платье, — она снова возвращается к своему важному делу. Несколько мгновений тупо пялюсь на свои чёрные трусы и понимаю, что да, белье лучше сменить. В платье аккуратным комочком свёрнуты белые трусы. Да они подготовились. Только меня не покидает ощущение, что моя казнь становится всё больше похожа на культистский обряд. Одели овечку в белое и повели на заклание. Когда я заканчиваю с платьем, поправляя подол, который достаёт мне почти до щиколоток, женщина жестом приглашает меня сесть за туалетный столик. Я послушно следую её указанию: сажусь на невысокий табурет с четырьмя изогнутыми ножками и поднимаю взгляд. От своего отражения в зеркале хочется спрятаться. Мешки под глазами — это малая часть проблемы, я бы сказала, несущественная. А вот фиолетовая гематома с проскальзывающими кое-где синими крапинками, чем не проблема? Все запомнят меня побитой хрупкой девушкой. Минуточку… девушкой-убийцей. — Я это исправлю, Вероника. Только я хочу что-нибудь возразить, как женщина измазывает пальцы в непонятной смеси из баночки и начинает рисовать что-то на своей руке. Закончив она подходит ко мне сзади, кладёт руки по обе стороны моей головы и начинает произносить непонятные слова. В моих ушах появляется тихий назойливый звон, кожа покрывается мурашками, а из рук женщины словно выходит тепло, плавно перетекающее внутрь меня. Только я закрываю глаза от нахлынувшего облегчения и спокойствия, как она убирает руки, и всё пропадает. Нехотя открываю глаза и смотрю на неё через зеркало: бесполезно. Из-под капюшона видно лишь мягкое очертание подбородка. — Теперь уложим тебе волосы. — Её фраза чересчур выбивается из контекста всего происходящего. — Да, — соглашаюсь я и перевожу взгляд на своё лицо. Ого! Так вот, что она исправила. Гематома на моей коже почти полностью сведена на нет. Напоминанием о ней служат маленькие тёмные пятнышки, оставшиеся на её месте. — Спасибо, — всё ещё удивлённая произношу я. Казалось бы, давно пора привыкнуть к регенерации, которая стала для меня привычным делом благодаря Ксафану, но без него я снова стала простым смертным без особых способностей и возможностей. Нужно ценить любую помощь. — Не стоит, — тихо шепчет она, продолжая расчесывать мои волосы. — Вот так, — произносит она, когда мой внешний вид становится похож на человеческий, и достаёт из сундучка маленькое украшение, на основе которого голубыми камнями выложен глаз. Такой, как на моём тату. — Тонкая работа. — У наших мастеров было достаточно времени, чтобы создать его. Женщины редкие гостьи в лабиринте. — Она ловко прикрепляет украшение на верхней части затылка, чуть собрав им волосы. — А можно вопрос? — Любопытство — это то, за что я однажды попаду в ад. Скоро. — Спрашивайте, — всё так же вежливо отвечает женщина. — Как давно вы провожали кого-то в лабиринт? В смысле, когда в последний раз… — Я поняла, — она приподнимает руку, останавливая меня. — В последний раз это был мужчина-вампир. Почти два года назад. — Он вышел из лабиринта? — Мы не можем утверждать этого, но до нас дошли слухи о мужчине, примкнувшем к Безликим. У него на запястье было тату такое же, как у Вас. Ответ: да. Вероятно, это он. Она проводит рукой по моим волосам, приглаживая непослушные локоны. Раздаётся тихий сигнал, и женщина отходит от меня. — Пора. Будьте сильной, Вероника. От этого зависит не только Ваша жизнь. — Обращается ко мне женщина перед тем, как я выхожу из комнаты. — Спасибо. — Недоумеваю, что ещё можно ей сказать в ответ на столь неоднозначное напутствие. Она прислоняет руку к панели, и дверь поспешно отъезжает внутрь стены, словно торопясь проводить меня в последний раз. Снаружи меня ожидают две девушки, тонкие фигуры которых прикрывают красные полупрозрачные одеяния. А за ними следуют женщины в чёрных накидках, но не таких, в каких ходят местные жители. Я выхожу к ним, ступая по красному мягкому ковру. Впереди стоящие девушки держат в руках небольшого размера сосуды, на одном из которых изображена женщина, облачённая в лёгкую накидку, а на другом мужчина, держащий в руке нечто вроде копья. Что-то всё это мне напоминает, но я не могу вспомнить что. Девушки в красном медленным шагом двинулись вперёд, и я следую за ними, почти не отставая. Конечным итогом нашего недолгого путешествия по коридорам Армагарда становятся не привлекающие внимания двустворчатые двери, высотой примерно в семнадцать футов. Вскоре двери распахиваются, чтобы явить моему взору огромное количество людей, возможно, и вампиров в чёрных плащах. Никто из присутствующих не смотрит на меня, они словно в почтении склоняют головы. Я уверенно двигаюсь вперёд, разглядывая окружение и гадая, где расположен вход в лабиринт, как он выглядит и приехали ли те, кого я не хотела бы здесь видеть. Останавливаюсь перед широкой лестницей прежде, чем сделать шаг, и ощущаю на себе чей-то взгляд. Это чувство ни с чем не спутаешь. Поднимаю голову, устремляя взгляд в толпу. Найти источник взгляда было легко, но нелегко было признать то, что я вижу. Эти глаза я не спутаю ни с одними другими. Это лицо, которое ничуть не тронул возраст, навсегда отпечаталось в моей памяти. Я застываю, готовая вот-вот истерично засмеяться или заплакать. Никогда прежде мои детские мечты не причиняли мне столько боли.