Парадокс

Я воскрешала его в памяти каждый день на протяжении двенадцати лет. Это походило на сладкую пытку: оживлять его в сознании — радоваться, не иметь возможности телесно ощутить тепло его жизни — грустить. Одной мысли о том, что он где-то живой и здоровый, хватало, чтобы оттолкнуть все разумные доводы окружающих о его смерти. Мама тяжело приняла его смерть, но всё-таки приняла. А я, маленькая глупышка, так в это и не поверила. И маленькая глупышка оказалась права. Как странно чувствуешь себя, когда твоя глубоко заветная мечта вдруг оказывается правдой. Казалось бы, невозможное после стольких лет возвращение должно принести облегчение, но ты чувствуешь лишь боль. Боль и обиду. Лёгкая ладонь ложится на моё плечо, возвращая меня к реальности, что смешалась с моими грёзами. Глубоко вдохнув, я, что есть сил, зажмуриваю глаза до тех пор, пока не вижу тёмное пятно со сверкающими на нём звёздами. Этого не может быть. Он правда жив. Отец жив. — Нам стоит продолжить путь, — одна из девушек в красном произносит это тоном матери, уговаривающей ребёнка доесть кашу. — Конечно, стоит, — отвечаю я ей, но мои глаза не отрываются от отца. Ноги, заплетаясь и не слушаясь, неспешно ведут меня вниз по лестнице. Ступенька за ступенькой моё неверие исчезает, и на его место приходит один вопрос: «Почему?». Почему отец покинул нас с матерью? Почему за двенадцать лет он не смог дать нам хоть какую-то надежду на то, что он жив? Почему он не собирался вернуться к нам? Почему он появился здесь? Почему в день моей смерти? Почему? За долгие двенадцать лет я не забыла ни единой черты его лица, ни добрых морщинок в уголках глаз, ни каштановые волосы, ниспадающие до широких плеч. В мыслях всплывает чёткий образ отца в тот день, когда я видела его в последний раз. Он выглядит так же. За первые годы после его смерти мама заметно постарела: лицо осунулось, с него ушёл былой румянец счастливой жизни, под глазами пролегли глубокие морщинки, словно она по сей день продолжает оплакивать потерю, среди русых волос затаились прядки пережитого ужаса. А отец стоит сейчас передо мной таким же, как в тот день, словно течение жизни обошло его стороной, не оставляя на нём следов и потёртостей. Наша процессия безмолвно приближает меня к отцу. Я не могу понять, что он чувствует. Его лицо не выражает ни единой эмоции, но всё же он безотрывно смотрит на меня. А я смотрю на него, пытаясь подобрать необходимые слова. Даже не знаю, что ему сказать: то, что я очень рада видеть его живым или то, что я злюсь на него за несправедливость по отношению к нам с матерью. По приближении к отцу в голове мельтешит мысль вовсе не останавливаться, но всё же, как только мы равняемся с ним, моё тело и разум застывают в единстве. Я ничего не говорю и смотрю ему в глаза, пытаясь понять. — Дочка. — Одно единственное слово из его уст выбивает меня из эмоционального стазиса. Первой на поверхность выходит ярость, за ней боль и обида. Я еле удерживаю себя от того, чтобы не влепить человеку, о возвращении которого я мечтала с девяти лет, заслуженную пощечину. Мои попытки произнести что-то стоящее отметают дрожащие то ли от злости, то ли от обиды губы. — Отец, — звучит голос. Не мой голос. Крепкого телосложения мужчина поднимает голову и смотрит сначала на отца, затем на меня. Я помню его лицо. Это он приходил ко мне в квартиру несколько месяцев назад, чтобы убить. И он называет моего отца… отцом. Этот мужчина — или стоит называть его братом? — выглядит старше меня. Значит, что у отца до матери была семья, но… он нам ничего не рассказывал. От нахлынувшей информации у меня начинает кружиться голова, скорее всего, оттого, что я на продолжительное время забыла, как дышать. И до сих пор не могу вспомнить. Одной рукой я хватаюсь за грудь и потираю её, будто от этого мои лёгкие начнут исправно работать, а другой обхватываю голову. Насколько я помню, всю жизнь у меня ни разу не было панических атак. Кажется, это первая. — Что с тобой, Ника? — Отец делает шаг в мою сторону, но ему закрывает дорогу некто из толпы. — Алекс, нам нельзя прерывать её последний путь, — звучит голос женщины, что недавно помогла мне с подготовкой. И вот наконец я могу глубоко вдохнуть спёртый воздух, который составит компанию боли внутри меня. По телу пробегает неприятная дрожь, заставляющая извилины мозга шевелиться, а губы разомкнуться. — Лучше бы ты остался для меня мёртвым, — слова срываются с моих губ так же неожиданно, каково было увидеть здесь отца. И я ни капли не жалею о том, что произнесла это вслух. Это правда. Теперь я поняла, что считать отца спящим вечным сном намного легче для души и разума, чем считать тем, кто бросил нас таким жестоким образом ради другой семьи. Можно с уверенностью утверждать, что я многого не знаю, но факт остаётся фактом. Никогда бы не подумала, что мой отец настолько низко упадёт. — Вероника, ты ничего не знаешь, — произносит та же женщина, — как ты можешь так поступать с ним? — Я дочь своего отца. — С этими словами я покидаю общество тех, кого не могу больше видеть. И не хочу. Всю оставшуюся дорогу меня мучили мысли и жгучая боль непролитых слёз. Я закусывала губы, не моргала, чтобы ни одна слезинка не упала с моих глаз, но всё же я человек. Слёзы с каким-то отчаянием полились из моих глаз. Не было истошных рыданий, стонов. Это была просто солёная вода, наполненная болью. Никогда не думала, что мне захочется побыстрее зайти в лабиринт и покончить со всем этим, но мне хочется. Только после того, как мы остановились и дорожки слёз уже успели высохнуть на моих глазах, я замечаю, что мы уже вышли на улицу, в прохладную негу ночи приближающейся осени. Вокруг нас образовалось кольцо из жителей Армагарда, Единых и когда-то близких мне вампиров и прочих существ. Нина не выполнила обещание, но это неважно. Я тоже не выполню своё. Признаться честно, окружающая обстановка вселяет в меня неописуемое волнение и страх. И дело не в причине, по которой здесь собралось столько народа, и не в людском настроении. Есть нечто пугающее в самом воздухе, словно что-то тёмное скрывается в туманной дымке вокруг и над нами. Глухая каменная стена, обросшая мхом и плесенью, кажется бесконечно уходящей ввысь из-за густого тумана, скрывающего конец стены, который можно было бы обогнуть. Если у этой стены есть конец. — Вероника, подойдите к нам, — вязкую тишину прерывает голос мужчины преклонного возраста, что разговаривал со мной по приезде в Армагард. Я без промедления преодолеваю разделяющее нас расстояние и встаю между Селеной и Максианом. Кажется, только на них не повлияла гнетущая атмосфера тревожности. Оба выглядят стойкими и спокойными, чего не скажешь обо всех остальных. По глазам каждого в толпе видно, что он хочет, как можно скорее, убраться отсюда. — Вероника, все, собравшиеся здесь, пришли проводить Вас и сказать последние слова. У вас на это не так много времени. Прошу, — он указывает в сторону кучки хорошо знакомых мне людей. Первым на очереди Адам Мёрдер. Я не знаю, с чего начать разговор, поэтому начинаю с главного. — Слушай, я знаю, что вы все считаете меня предателем и… — Мою воодушевляющую речь прерывают его сдержанные, но от этого не менее чувственные объятия. — Мы все знаем, что это не так, — слышу я шепот на ухо. — Кто?.. — Аманда сама призналась. — Эта новость невообразимо удивляет меня. — Она меняется, Ника, потому что… есть причина. — О, видимо Адам ещё не знает, что я знаю. Он что, не может просто прочесть мои мысли? — Потому что она беременна? — Его реакция не заставляет себя долго ждать. — Да, многие говорят, что беременность смягчает женщин. Надеюсь, у неё всё будет хорошо. Проследи за этим, Адам, — лёгкая улыбка появляется на моих губах. — Я сделаю всё возможное, Ника. — Со всей серьёзностью отвечает Адам и чуть кланяется мне, растапливая моё, скованное возвращением отца, сердце. Далее я попрощалась с Мэри, с Рэем и Зои, с Итаном, пыталась утешить Шаю, потонувшую в потере своего возлюбленного, Алекса. Все они просили прощения за то, что ошиблись. Я никого из них не винила и с легкостью на сердце призналась им в этом. Прощание с Ниной было тяжёлым. Наружу вырывалась её сущность, требуя смести всё на пути, лишь бы не дать мне уйти за пределы возвышающихся стен и навеки исчезнуть из памяти. Я снова напомнила ей о своём обещании, и она немного успокоилась, целиком доверившись моим словам. Когда дело дошло до Коула, единственное, чего мне хотелось — это узнать, что произошло. Он до сих пор сам не свой. Как бы он не старался нацепить улыбку на лицо, выходило фальшиво. — Ника, ты должна нам всем, — опережая мой вопрос и кладя руку мне на плечо, произносит Коул. — Э-э, что должна? — Изгибаю бровь в попытке вспомнить, что я могла задолжать Мёрдерам. — То время, что у нас украли Гарсиа. — В ответ я смеюсь, скорее из-за неожиданности полученного ответа. — Боюсь, я не смогу вернуть вам долг. — Улыбка на моём лице угасает. А я задумываюсь, как изменилась бы моя судьба, если бы в тот день Аманда не сдала меня с потрохами Блейку. Или жизнь всё равно бы извернулась так, чтобы привести меня к суду, а из него к лабиринту Мёбиуса? Возможно. Чёрт, жизнь такая сложная штука. Вот стоит, улыбается, но ты не знаешь, что за спиной она держит в руке нож, чтобы при первом удобном случае воткнуть его тебе в спину, да побольнее. — Ника, мне правда… — Очень жаль? — догадываюсь, как он хочет закончить мысль. — Я знаю и не виню ни одного из вас в недоверии. Мы были знакомы-то всего месяц. А теперь ты должен мне сказать кое-что, — мгновенно серьёзнею. — Что у тебя случилось? — Коул меняется в лице: то опустошение и боль, что заполняли его в больнице отеля, вернулись. — Сейчас тебе стоит волноваться о своей жизни. — Заботливо отшивает меня Коул, но я не отстану, пока не узнаю. — Коул, если ты сейчас же не расскажешь мне, что происходит, я даже не буду пытаться. — Что, не будешь пытаться? — Его брови сдвигаются к переносице, а рассеянный взгляд обращается ко мне. — Не буду пытаться волноваться о своей жизни. — В ответ он морщится и массирует переносицу большим и указательным пальцами. — Ох, Ника, не стоит тебе грузить себя лишними пробле… хорошо, — одного взгляда на моё лицо было достаточно, чтобы начать говорить, и он сдаётся. — Ванессу кто-то похитил. С этой новостью всё внутри меня падает в пропасть. А в голове, как на зло, крутится сюжет новостей о девушке, из которой вырезали ребёнка, а потом бросили на улицу. Теперь мне ясна причина его состояния. Он будто и не жив вовсе. Находится у поверхности, но никак не может всплыть, потому что что-то тянет его на дно. Отсутствие Ванессы тянет его на дно. — Никаких зацепок? — Никаких, — произносит он, как проклятие. — О, Коул, — я бросаюсь к нему со своей поддержкой в виде объятий. Сначала он напрягается, а потом заметно расслабляется. Он устал. — Вау, это приятно, — тихо произносит он, чтобы никто не услышал. — Если вернусь, я сделаю всё для того, чтобы найти её. Клянусь, Коул. — Я размыкаю объятия и перекрещиванием кладу ему руку на плечо, произнося слова, которые буду обязана выполнить любой ценой. — Ты хороший человек, Ника. В лабиринте… не верь всему, что видишь. Не дай ему тебя победить, — Коул похлопывает по моей руке на плече. — Спасибо, я постараюсь. — Возможно в последний раз улыбаюсь ему и двигаюсь дальше. А дальше меня ждёт самое сложное — Кай. Как только меня привели сюда, я сразу ощутила его взгляд на себе, но не смогла посмотреть в ответ. Он неотрывно шарит глазами по моему лицу, телу, словно стараясь запечатлеть в памяти каждый дюйм. И он хмурится в осознании, что это бесполезно, потому что скоро в его памяти от меня не останется ничего. Я встаю напротив него и наконец поднимаю глаза, чтобы встретить глубокий пронзительный взгляд зелёных глаз. Никто из нас ничего не произносит, наверное, потому, что не знает, какие слова подобрать. Я обещала больше не подпускать его к себе, но разве теперь это имеет значение? Единственная причина, по которой я благодарна побочному эффекту лабиринта Мёбиуса, это то, что мне не приходится отталкивать от себя Кая. Сейчас он винит себе во многом, это заметно, но скоро он забудет. Уверена, многие говорили ему то, что он не виноват. Осталась только я. — Ты же знаешь, что тебе не в чем себя винить? — наконец прерываю я молчание. — Ника, — он хмурится и потирает уставшее лицо ладонями, — мне это утверждает каждый, кому не лень. — Каждый, кому небезразлична твоя жизнь, Кай, — я изменяю направление хода его мыслей, а мои руки сами тянутся, чтобы коснуться его. Как только я касаюсь его ладони, он, не сдерживая душевного порыва, хватает меня в охапку и душит своими объятиями. Ради такого можно и потерпеть лёгкое удушение. Да ради такого можно вытерпеть всё, что угодно. — О, Ника, я так виноват перед тобой, — шепчет он мне на ухо, выплескивая всю гамму накопившихся эмоций. — Я слишком слаб, чтобы беречь то, что имею. С самого начала я вёл себя как чёртов придурок. Не уверен, что достоин и пары тех дней, что мы провели вместе. Я всё испортил. Какой же идиот! Я просто… я хочу сказать, что… — Кай, — мягко произношу я, медленно освобождаясь от объятий, но его руки лишь спускаются на талию, не желая расцепляться, — ты не виноват. Ну может быть капельку. Сейчас я просто хочу, чтобы ты забыл всё плохое, что произошло между нами. — Это и сейчас происходит. Всё это, — он обводит руками окружение, — последствие моих действий. Я тебя подвёл. И это не исправить никакими словами или поступками. Уже поздно. В какой-то степени, он прав. И как бы мне не хотелось, чтобы в последние минуты он не чувствовал себя виновником происходящего, этого не изменить. Поможет лишь лабиринт. Становится даже горько от осознания того, что исчезновение меня из памяти близких людей облегчит их жизнь. Будто само моё существование является проблемой. Так… всё, пора прекращать эти размышления. Кажется, Кай заразил меня самоедством. — Слушай меня внимательно, Кай, и не перебивай, — произношу я в слух и перехожу на шепот, прижимаясь к нему и стараясь, чтобы эти слова остались только между нами: — Ты один из самых сильных людей, которых я когда-либо встречала. Да, ты ошибался, но… ошибаются даже самые лучшие из нас. Я знаю, что Аманда беременна, — в этот момент он заметно напрягся и открыл было рот, чтобы что-то произнести, — я просила не перебивать, Кай. Так вот, я знаю, что у тебя будет ребёнок. Сын с такими же зелёными глазами и аккуратным беспорядком на голове. И ты будешь самым счастливым отцом на свете, вот увидишь. Просто не отталкивай Аманду от себя. Я не знаю, что произошло с ней в прошлом, но она исправляется. Дай ей шанс. — Я никогда не прощу ей того, что она плела интриги против тебя и меня. Не отталкивать… об этом не может быть и речи, — Кай отворачивается. Это ясно даёт понять, что он не хочет больше говорить на эту тему. — Вероника, пора, — словно из ниоткуда звучит голос Селены. — Кай, дай Аманде шанс. Это моя последняя просьба. Будь добр, выполни её, даже если не вспомнишь об этом. Пора уходить. Последний раз я смотрю в любимые глаза и прикасаюсь к горячей коже, пахнущей мускусом. Все эмоции вдруг разом обрушились на меня, и в порыве я обняла шею Кая, прильнув к его губам. Это был медленный, чувственный поцелуй, наполненный печалью прощания. — Я люблю тебя, — шепчу я ему в губы, медленно проводя кончиками пальцев по идеально ровной коже щёк и подбородка. Отделившись от его тепла, бросаю на него последний взгляд. Он выглядит до испуга ошарашенным, будто не ожидал, что кто-то однажды скажет ему эти слова. Его рот застыл в немом удивлении, а грудь тяжело вздымается и опускается. — Прощай, Кай, и выполни мою просьбу. Быстро разворачиваюсь, чтобы больше не возникло желания сделать что-то необдуманное. На моей кисти появляется крепкий захват. Я оборачиваюсь и вижу, что Кай удерживает меня, но он всё также не в состоянии что-то произнести. Я улыбаюсь, и с небольшим усилием кисть, а затем пальцы медленно начинают выскальзывать из его ладони. Желание прекратить его страдания стоит выше, чем желание утешить себя мыслью, что я кому-то до потери сознания важна. Не оборачиваясь широкими шагами иду к Селене, Максиану и мужчине в бордовом плаще. Ничто не заставит меня обернуться. Скоро я для них исчезну, и это к лучшему. Всё, происходящее здесь, останется не более, чем белым памятном в памяти каждого из присутствующих. — Мы должны сообщить Вам о тёмной стороне этого лабиринта, — старик в плаще произносит еле слышно, словно эти слова предназначаются лишь для меня. — Мне рассказали кое-что о нём. — На мгновение оборачиваюсь, чтобы найти в толпе Блейка, но тут же возвращаю взгляд на мужчину напротив. С чего я взяла, что Гарсиа придут сюда? — Тогда Вам известно, что из этого лабиринта могут выйти лишь сильные разумом, духом и телом. Остальных же ждёт участь вечных мук и хождений во тьме. Они превращаются в ничто и ничем остаются. Навечно в этом лабиринте. Сожалею, что Вам выпала такая доля и я ничем не могу помочь. Никто не может. — Его лоб пересекает глубокие морщины. Мне непонятно, искренен ли он в своих переживаниях на счёт меня, но от этого на секунду становится тепло. — Не стоит переживать, Вы… — В эту же секунду по затылку пробегает странная дрожь, и появляется ощущение, что пространство вокруг меня расслаивается, а время замедляет свой ход. Я вижу перед собой Селену, Максиана и старого мужчину в плаще. Вот только это словно параллельная реальность, и происходящее там накладывается поверх настоящей реальности. Мужчина оборачивается, к нему тут же подходит девушка в сером плаще и передает ему что-то. Небольшой кинжал, который всем своим видом выдаёт ценность и традиционность. В настоящем же он до сих пор стоит и печально смотрит на меня. Мужчина приближается ко мне, крепко сжимая кинжал в руке, и заносит надо мной руку, словно вот-вот ударит… Я поднимаю над собой руки, защищая слабые места, на которые вот-вот будет совершено покушение. И ничего. Удара не последовало. Не опуская рук, я вглядываюсь в картину перед собой. — Вероника, что с Вами? — спрашивает Максиан, с тревогой и осторожностью осматривая меня. Мир вокруг снова стал прежним. Троица стоит передо мной и взволнованно пытается понять, что происходит. Никакого кинжала в руках у старика я не вижу. Правда я нахожу взглядом ту девушку в сером плаще. Она стоит недалеко, почти у самого входа в лабиринт, и всё внимание уделяет мрачному, затянутому таинственным туманом проходу. — Вероника, — привлекает моё внимание Селена, мягко касаясь моего плеча. — Я… — на доли секунды задумываюсь, стоит ли рассказывать им об этой странности, — … нет, ничего. Всё в порядке. — Не стоит забивать им голову лишней информацией. — Готовы ли Вы ступить в лабиринт или Вам необходимо ещё время? — старик переводит взгляд с меня на кого-то, кто стоит позади. Оборачиваюсь и не чувствую ничего, кроме сожаления с ноткой ненависти. Отец со своей семьей пришёл, чтобы проводить меня в последний путь. Как благородно. Вот только я больше не нуждаюсь в нём, и ночами меня не будут донимать мысли «а может он жив?». Впрочем, есть вероятность, что меня уже никогда не будут донимать мысли о насущном. Я погружусь в вечный холод и мрак лабиринта, оставляя за своей силой решение о собственном выживании. Мне бы не хотелось врать самой себе на счёт своих шансов на выживание и на счёт того, что сейчас мне необходима поддержка отца. Да, он оказался не тем, кем мы все его считали, но всё же… он мой отец. И это не изменится. Ни у кого нет возможности выбрать семью так же, как и разорвать узы связи между её членами. И всё же… — Я готова, — громко и уверенно извещаю я окружающих. Напряжение в воздухе достигло своего апогея: оно трещит, искрится и тонкими скрюченными пальцами играет на нервах. Меня пропускают вперёд, а жители Армагарда тем временем начинают что-то произносить. Их слова сливаются в четкую монотонную речь, резонирующую в голове эхом. Чем-то смахивает на ритуальные чтения, только наполненные желанием не принести в жертву, а спасти тебя от чего-то воистину страшного. По мере приближения к широкому проёму в стенах лабиринта кошки активно начали скрести в душе, острыми коготками подцепляя и вытягивая наружу мои тревогу и страх. Если бы я взглянула на фото этого места, то сказала бы, что оно напоминает локацию из неплохого фильма ужасов. Но присутствие здесь заставляет быстрее бежать кровь по венам, при этом сковывая части тела, парализуя душу медленным ядом. Даже вне лабиринта ты не чувствуешь себя в безопасности, а что ждёт в нём? — Сегодня мы провожаем в лабиринт Мёбиуса Веронику Грэм. — Громко обращается ко всем старик, после этого толпа прерывает речь, и её прореживают тихие перешёптывания. — Девушку со благими намерениями, но жестокой судьбой. — От его слов по телу пробегает дрожь. Эти слова так точно описывают мою жизнь, что мне хочется удавиться своими благими намерениями. — Ничто не спасёт тебя от ужасов, таящихся в стенах лабиринта, — он поворачивается ко мне, уделяя всё внимание моим глазам, в которых, как оказалось, застыли слёзы, — кроме тебя самой. Доверься себе и своей силе, и свет никогда тебя не покинет, дитя. Мы будем помнить тебя даже в забытьи жестокой силы. Ступай и возвращайся к нам. — Спасибо, — одними губами произношу я, стараясь не моргать как можно дольше, чтобы из глаз не потекли слёзы. Но лёгкое пощипывание и тяжесть на нижних веках даёт понять, что я ненадолго останусь в амплуа сильной и уверенной в себе девушки. Не бросая взгляд ни на кого на своём пути, я медленно веду себя ко входу в лабиринт. Внутри разливается жгучая и едкая грусть по жизни, которой у меня никогда не будет. Даже если мне каким-то чудом удастся выйти оттуда, прежней я уже не буду. Это очевидно ровно настолько же, насколько печально. Ко мне снова подступает лёгкая дрожь, словно кто-то невидимой рукой нежно касается моего затылка. Ощущение приятное, но выводящее из состояния комфорта. Мир вокруг снова стал двухслойным, но никаких образов я больше не вижу. До тех пор, пока сквозь меня не проходит мужчина в белых одеждах. Вздрагиваю от неожиданности момента, но сосредотачиваюсь на ощущении того, что я ничего не почувствовала. Совсем. Через меня словно проплыл призрак из прошлого. Мужчина выглядит решительным. Всем своим видом он внушает силу и упорство. Это он вышел из лабиринта. Три года назад. Мысленно предполагаю я, ожидая что, кто-то подтвердит мои догадки. Но тишина в голове лишь напоминает о том, кого я потеряла. Мужчина тем временем останавливается при самом входе. И бросает взгляд глубоких синих глаз, омрачённых то ли происходящими событиями, то ли личными переживаниями, на кого-то позади. Его профиль чётко отпечатывается в моей памяти: стрижка ёжиком, нос с горбинкой и зажившие глубокие рубцы, пересекающие лицо по диагонали. Следы от когтей. Что же с тобой произошло? Резче, чем в мою голову ударила эта мысль, он оборачивается и быстро уходит вглубь лабиринта. Первым порывом было остановиться и поразмышлять о том, что происходит, но что-то внутри шепчет мне: «Беги за ним». Если это, действительно, тот, кто выбрался из лабиринта три года назад, то он может помочь мне выйти из него. Если я пройду его путём, у меня будет больше шансов. Надежда придаёт мне твёрдую решимость, и я со всех ног бегу в лабиринт. Раздаётся многозвучный вздох удивления, но я оставляю его позади. Только бы найти его. Только бы успеть.