Парадокс

Стоило лишь предпринять первые шаги, как пути назад уже не было. Меня не хватило на то, чтобы не оборачиваться, и на несколько секунд я обращаю взор за спину. Позади меня уже не видно приглушённого света от фонарей и не слышно тихих вздохов и перешёптываний. На месте прохода возникла стена. Выхода нет. Нужно идти вперёд. Где-то слева раздаётся удар, будто что-то врезалось в стену и упало на землю. По всему телу разбежались мурашки и возникло оцепенение, не сулящее ничего хорошего. Движение впереди напоминает мне о том, что я возможно иду по пятам за мужчиной из прошлого. Если это именно тот, кто вышел из лабиринта, у меня есть шанс на выживание. Правда, если я смогу им воспользоваться. Бегу вдоль стены к резкому повороту направо, за которым скрылся мужчина. Сама бы я никогда не заметила этот проход, он зарос негустым плющом и скрыт туманом. Дорогу впереди тоже почти невозможно разглядеть, и я держусь за стену, чтобы случайно не сбиться с пути. Моя рука натыкается на что-то холодное и мягкое. Не успеваю сразу остановиться, и ощущаю под кожей чьи-то губы и нос. Кожа лица не тёплая, а ледяная, словно у трупа в холодильнике морга. Я одергиваю руку и вскрикиваю, пытаясь закрыть себе рот другой рукой. Мозг отчаянно посылает импульсы телу, чтобы оно бежало и как можно скорее. Но парализующий страх переплёвывает все доводы за побег. Нервная дрожь, затаённое дыхание и оцепеневшая рука, которая до сих пор ощущает холод чьего-то лица. Не ожидала, что лабиринт начнёт испытывать меня так скоро. Слишком быстро, мне уже до чёртиков страшно. Что же будет дальше? Не могу повернуть голову, потому что мне страшно. Чёртова слабачка! Перед глазами предстаёт моё отражение в зеркале, когда я пыталась покончить со всем, и снова повторяет, что я слабая. Это начинает сводить с ума. Но потом в ушах звучит речь каждого, кто говорил, что я сильная. Это подстёгивает меня к действиям, и я резко оборачиваю голову к стене. Сквозь плотный туман не сразу получается чётко разглядеть, чьё лицо находится в стене. Медленно приближаюсь к холодной шершавой поверхности и тут же отталкиваюсь от неё, разрывая горло в крике и больно приземляясь на холодную, пропитанную туманом землю. В стене застыло в вечном сне лицо моего отца, но, когда я на него взглянула, оно исказилось в гримасе чистейшего, первобытного ужаса. Тяжело дыша в попытках восстановить дыхание и прийти в себя, перебираю руками и ногами, чтобы попятиться назад, к противоположной стене. Туман уже плотно сгустился вокруг того места, где я видела его лицо, но воображение упорно продолжает рисовать его жуткий образ, замерший в страхе. Закрываю лицо руками и замечаю, что из моих глаз текут слёзы. Вот он, ужас — ты перестаёшь контролировать свои действия и поддаешься эмоциям, мешающим тебе двигаться дальше. Но мне необходимо двигаться дальше. Иначе я могу навечно застрять здесь из-за сковывающего тело страха. Надо подниматься. Давай же, Ника, ты можешь! В тебя не просто так поверили десятки людей. Пусть это и была вера, основанная лишь на надежде, но ты не можешь подвести их. И в первую очередь себя. — Да, брось ты, это всего лишь игры разума. Проклятый лабиринт мешает тебе двигаться дальше. — Поймав воинственную ноту, ободряю я себя, и постепенно разум начинает проясняться и давать чёткие команды. В порыве храбрости ловко вскакиваю на ноги и, задвинув страх и воспоминания об увиденном в дальней ящик памяти, уверенным шагом двигаюсь в сторону нужного мне витка лабиринта. Я допустила ошибку, возомнив себя пригодной для выживания в этом лабиринте. Это я поняла, как только на моей щиколотке появился цепкий захват мертвенно-холодной ладони. В душе снова проснулся страх, только на этот раз детский и наивный. Вспоминаются те моменты детства, когда ты в темноте бредешь до постели, опасаясь, что из-под кровати чья-то рука схватит тебя за ногу и утащит с собой явно для весёлых игр. — Куда это ты собралась?! — секунду спустя произносит отец недовольным тоном. Внутренний ребёнок сжался, пряча лицо в сгибе локтя и мелко дрожа, а остальная часть меня действует инстинктивно. Плотно сжав челюсти, чтобы больше не резать слух собственными криками, резко выдёргиваю ногу из захвата. На удивление одеревеневшие пальцы разомкнулись, отпуская меня на волю. Я со всех ног бегу подальше от этого места, но вдогонку звучит нарастающий смех, не давая мне почувствовать себя в безопасности. — Беги-беги, дочка! — прерывает голос раскатистый, казалось бы, чужой смех. — Я везде тебя найду. — От тона, ставшего в мгновение серьёзным, в затылке зародилось неприятное ощущение, словно кто-то позади сверлил меня взглядом. Преодолев узкий землистый коридор между холодными каменными стенами, безжалостно возвышающимися надо мной в немой силе, я оказываюсь в больничной палате. — Что? — Резко останавливаюсь и оглядываюсь назад, пытаясь обнаружить позади пространство, ограниченное стенами и заволоченное туманом. Позади меня расположена простенькая больничная койка, аккуратно заправленная чьими-то заботливыми руками. Мне необходимо понять, где я нахожусь. В этом мне, несомненно, поможет занавешенное окно. Схватившись за плотную ткань штор, я прислушиваюсь к окружающей обстановке и напрягаюсь. Гробовая тишина — это плохой знак. И всё же настороженность отходит на второй план, когда я распахиваю шторы в сторону и в меня вонзается душащий взгляд огненных глаз. Сплошное полотно тьмы и две горящих точки, выжигающих всю ту долю храбрости, что я смогла собрать внутри. Тихий стук в дверь, что прервался слишком быстро, заставляет меня в напряжении повернуться в сторону единственного выхода из маленькой клетки. Никто не предпринимает попыток войти в палату. Я снова возвращаю взгляд к окну, но то, что наблюдало за мной, исчезло во тьме ночи. Приглядевшись вниз, обнаруживаю знакомую парковку, что расположена на территории отеля «Венди». Значит я в клинике Томаса. В эту мысль крепко вгрызается другая — я в лабиринте. — Что происходит? — Хватаюсь за голову, отчаянно силясь понять где правда, а где — вымысел. За неимением ответов остаётся один вариант. Двигаться дальше по жестокому сценарию Мёбиуса или по безопасному пути после преодоления лабиринта — иных реалий быть не может. Легонько толкаю дверь палаты, а та открывается с жутким, переворачивающим все внутренности скрипом. Медленно ступив за порог палаты, я оказываюсь в безлюдном коридоре. Перед моим взором лишь пустая инвалидная коляска и моргающая лампа, претендующая на звание того, что выведет меня из шаткого положения стабильности. — Эй, — мой голос разлетается во все стороны коридора, — здесь кто-нибудь есть? Ответом мне служит тишина и тихий нервирующий звук лампы, явно имеющей недостаток питания. Продвигаясь дальше по коридору, меня не покидает ощущение чужих глаз, но, сколько бы я ни оглядывалась, обнаружить наблюдателя не удалось. Тревожным звоночком звенит в голове представшая предо мной картина. Больничная каталка, наспех отодвинутая к стене, устлана окровавленными разорванными простынями. Недалеко от неё, на полу, бликами отсвечивает яркую люминесцентную лампу лужица крови, от которой идёт смазанный след, теряющийся за углом коридора. Увиденное ясно даёт понять, что кто-то полз отсюда, отчаянно спасаясь от чего-то. Или кого-то. Это подтверждают окровавленные следы ладоней на стенах и разбитые горшки с цветами, что до произошедшего мирно украшали обстановку пропитанных болезнями коридоров. С каждом шагом, приближающим меня к повороту за угол, внутри меня нарастает тревога. Я не увижу здесь живых, промчалась мысль у меня в голове за секунду до её подтверждения. Он лежит на спине в собственной луже крови и, стойкий запах явно подсказывает, мочи. Я заслоняю рукой рот, чтобы не завопить и впоследствии не привлечь внимание того, кто сделал это с беднягой. Возможно, со всеми в этой больнице. От одного взгляда на искорёженное болью лицо и тлеющие глаза мне становится плохо. Я видела его всего пару раз в жизни, но это были самые тяжёлые моменты из прошлого. Первопричины моего присутствия здесь. В лабиринте. — Я всё ещё в лабиринте, не так ли? — тихо вопрошаю я себе под нос, не надеясь на ответ и боясь, что он прозвучит не из моих уст. — Это всё твои проделки… Закрываю глаза псевдопогибшего мужчины с должным почтением и поднимаюсь в твёрдой решимости пройти всё, что приготовил для меня лабиринт. И всё же коридоры, заполненные телами погибших, среди которых есть старики и дети, рушат воздвигнутые стены неверия в реальность происходящего. Не все из них убиты моей способностью… то есть способностью Ксафана. Кому-то из них перерезали горло, кому-то сломали шею, а одна из медсестёр была повешена на окроплённой кровью простыне. После увиденного тело подвело меня, и я упала на колени, пряча щиплющие от боли глаза в пол. Это не может быть Ксафан. Только не он. Он обещал, что не станет таким, как Маркус. Я никогда не замечала у него склонности к насилию. К насилию ради насилия. Все мои попытки оправдать действия Ксафана были раздавлены одним взглядом на старушку с повёрнутой на сто восемьдесят градусов головой. Наблюдая седой затылок там, где должно быть лицо, я разрыдалась. Во мне бурлят чувства иного рода, нежели страх. Это была безнадёжность. Безнадёжность всего, начиная от дальнейшей жизни Ксафана и заканчивая моими попытками пройти… что пройти? Отогнав невнятные мысли прочь, я вытираю невесомой тканью платья, протекшие слабостью, глаза. А почему на мне одето это платье, а не больничная накидка? Хватит. Пора сосредоточиться на том, как выбраться отсюда живой и невредимой. Коридор за коридором повторяется одно и то же: окровавленные стены и полы, тела людей, убитых разными, на грани чудовищной жестокости способами. Я умоляю себя не смотреть по сторонам, но пытливый ум и страх споткнуться о чьё-то тело идут наперекор всем мольбам. Спустя самые долгие пары минут моей жизни я добираюсь до просторного коридора, в котором не наблюдается ни единого следа прошедшей смертоносной бури. Плакаты об описании развития плода от эмбриона до полноценного человека и о правилах здорового питания для беременных дают понять, что недалеко расположено родильное отделение. Справа в стене огромные окна, напоминающие витрины магазина, за которыми обычно расположены ряды маленьких столиков с лежанками для новорожденных. Я останавливаюсь ещё до того, как начинаю проходить мимо. Не смотря на относительно спокойную атмосферу по сравнению с той, что в других отделениях клиники, боюсь даже представить, что могу увидеть там. Я, не поднимая взгляда от пола, двигаюсь дальше по коридору. Все процессы в моём теле словно застывают, когда периферией зрения я вижу тёмный силуэт, стоящий по ту сторону стекла. Я вздрагиваю, отбегаю дальше от окон, боясь нападения, и взираю на… пустую комнату с пустыми лежанками. Тот, кто наблюдал за мной, оставил след своего пребывания — окровавленный отпечаток руки. С осторожностью начинающего вора я подхожу ближе к окнам. Это не Ксафан. Рука слишком маленькая для взрослого крупного мужчины. Тогда кто обладает той же способностью, что и он? В глубине души успеваю порадоваться за то, что он не стал тем, чем боялся стать. И всё же хорошего в этой ситуации мало, ведь убийца до сих пор находится в больнице и следует за мной по пятам. От одной мысли об этом в горле встаёт ком, а руки начинают неистово дрожать, как осенний лист на ветру. Стоило мне немного расслабиться, как вдруг раздаётся женский вопль. Я не думая бегу со всех ног на спасение женщины, не успев раздобыть оружие против убийцы. Крики приводят меня в холл. На полу лежит, облокачиваясь на стойку регистрации спиной, беременная женщина. Её спутанные волосы закрывают лицо от чужих глаз, а просторная футболка задрана к груди, открывая большой округлый живот. На животе кожа прожжена, это заметно по отпечаткам ладоней. — Нет, — вздыхаю я, прикрывая рот рукой. — С вами всё в порядке? Как вы? — На бегу спрашиваю я у женщины, надеясь, что та ещё жива. — Тук-тук-тук, — слышу я знакомый голос и последующий стук за спиной. От невозможности происходящего я распахиваю глаза. Рот застывает в немом крике, когда я вижу за спиной саму себя. Точную копию себя, только с безумным взглядом огненных глаз, бесноватой улыбкой и окровавленными руками, лицом и одеждой. — Кто ты? — В голове никак не укладывается, что передо мной стою я. Наверняка, это сошедший с ума перевёртыш, который точит на меня зуб. А может это один из тех мужчин, что пытались похитить Сидни? Если это так, то я расправлюсь с ним в два счёта… чёрт, я теперь одна. У меня нет способностей и прежней силы. Тогда придётся положиться на ловкость. — Я — это ты, а ты — это я, — не убирая с лица хищной улыбки, моя копия приближается ко мне и вытаскивает из-за спины нож с длинным тонким лезвием. Я ворочаю головой, сосредотачивая внимание то на противнике, то на беременной женщине, нуждающейся в помощи. Взглядом поверхностно прошариваю окружающую обстановку, но не нахожу ничего, что можно было бы применить, как оружие. — Ты нашла её, как и обещала. Но вместо того, чтобы вернуть её вместе с ребёнком мужу, ты убила его. Какая досада! — Другая я заливается в бездушном хохоте. — Я обещала? — Догадка острой иглой вонзается в виски, я убираю с лица женщины волосы, открывая её лицо. — Нет! — вскрикиваю я, похлопывая Ванессу по щекам и прижимая палец к вене на шее, надеясь почувствовать биение жизни. — Мы убийцы, Вероника, ты и я. И навсегда ими останемся. — Нет-нет-нет. — Медленный пульс под пальцами даёт мне надежду на спасение Ванессы, вот только мой настрой сбивает моя копия. — Хотя, знаешь, ты не останешься ею навсегда. Ты сдохнешь. Грубым рывком она оттягивает мои волосы назад. К шее прислоняется холодная сталь ножа. Я уже была готова к концу, как вдруг нож исчез, оставив небольшой надрез. — Я не убью тебя, — моё лицо появляется в поле зрения, прислоняясь щекой к моей щеке, — а заставлю страдать. Такая слабачка, как ты не достойна смерти от моей руки. Тебе следовало покончить со всем ещё тогда, — страстно шепчет она, как если бы признавалась мне в горячих чувствах, — с осколком у горла. Это было бы единственное правильное решение за всю твою жалкую жизнь. Неожиданно она начинает смеяться, трясясь всем телом. Это продолжается недолго, но для меня эта минута казалась вечностью из-за чувства собственной бесполезности и бессилия. Стыд перед самой собой. Стыд перед Ванессой, которую я могла бы спасти, будь сильнее. Стыд перед ребёнком, который даже не успел шагнуть в этот мир. — Смотри, жалкая убийца, — другая я насильно опускает мне голову вниз, чтобы я лицезрела живот Ванессы. — Я не убийца, конченая ты сука! — Выплёвываю я слова, а внутри меня постепенно начинает раздуваться пламя гнева. — Что? — Выражение безумной радости на её лице быстро сменяется на маску злобного равнодушия. — Ты убила всех их и… — договорить мне не дают тиски, сжавшие моё горло. — Я не давала тебе разрешения говорить! — кричит на меня она. — Кто же воспитает тебя лучше, чем ты сама? — после небольшого перерыва произносит она и, крепче схватив мою голову, приближает острие ножа к глазу. — Ты должна остаться здесь, пустышка, навсегда. Остаться здесь? Из недр моего сознания, словно пулемётная очередь, выскакивают слова: наказание, лабиринт, выход. Мне с трудом удаётся сконцентрироваться на собственных воспоминаниях. Я в лабиринте Мёбиуса. Это всё ложь, мешающая мне дойти до конца. Не знаю, дело в тумане или в чём-то другом, что создаёт эти иллюзии, но я не должна верить в то, что вижу. — Неправда. Это всё вымысел. Тебя не существует, — на моих губах играет самодовольная улыбка, а моя копия блаженно улыбается мне в ответ. — Продолжай себе это повторять, пока я буду оставлять следы воспитания у тебя на лице. — Она смачно целует меня в уголок губ и поднимает острие выше, к виску. — Итак, урок первый! Смирись с собственной никчёмностью, — только произнеся это, она кончиком ножа вырезает что-то на моей коже. А я впиваюсь пальцами в её руки и кричу от боли, которую не должна ощущать. Если всё происходящее — влияние мо̀рока Мёбиуса, тогда почему я ощущаю боль от разрезающего кожу ножа? — Видишь, я не вымысел. И твоя никчёмность тоже, — хохочет она, поворачивая нож и снова вонзая его в кожу. — Надеюсь, тебе нравятся римские цифры. Моя копия, с прищуром оценив собственное творение, довольно цокает языком и отталкивает меня от себя. Кожа чуть выше виска пульсирует болью. Я прикасаюсь к нему, ощущая влагу на пальцах. Как такое возможно? Я запуталась, где правда, а где ложь. Во что стоит верить, а во что нет. Я правда убийца? — Хм, — слышу я недалеко и ищу взглядом себя. Другая я сидит на корточках, в недовольстве склонив голову, перед Ванессой и прощупывает её пульс. Появившаяся вскоре злобная ухмылка, наполненная скорее забавой, нежели раздражением, заставляет меня подняться с пола. — Не трогай её! — не поднимая туловище с пола, я со всех бросаюсь на себя. В полете она успевает извернуться и в итоге приземляется поверх меня. — Ты не можешь запомнить то, что написано на твоём лице? — Она приподнимается выше по телу и прижимает коленями мои руки к полу. — Тогда мне стоит преподать тебе второй урок! Нож снова появляется в поле моего зрения, и она наклоняется надо мной, словно хищник над добычей. В её глазах бликами играет безумство, а высунутый наружу язык свидетельствует о том, что для неё всё это сродни игре. Во всём этом я вижу себя и невольно вздрагиваю, представляя своё лицо, которое видели перед смертью брат Маркуса и Билл. В нём не было того азарта, какого я вижу сейчас, но явно была доля безумия. — Придумала! — восторженно вскрикивает она, зажимая зубами нижнюю губу. — Урок второй. Используй чужую слабость, пока они не использовали твою. Горло начинает болеть от раздираемых криками связок, а глаза заволокло слезами телесной и ментальной боли. Закончив своё дикое дело, «я» довольно улыбается, и с ножа, поднятого ею, на моё лицо капают капли крови. — Я не могу этого так оставить, — недовольно надувает она губы. — Когда вернусь, я разберусь с твоей подружкой и с тобой. Никуда не уходи! — Прихватив с собой нож, она вприпрыжку бежит дальше по коридору. — Конченая тварь, — шепчу я, не оценивая иронии всей ситуации, и приподнимаюсь на локтях. Горячей дорожкой по щеке стекает кровь. Она медленно сползает, щекоча кожу, и падает на белоснежную ткань платья, подол которого запачкан землей лабиринта. Красное на белом. Красиво. Боже, о чём это я! Отгоняя прочь глупые мысли, ползу до Ванессы и пытаюсь привести её в чувство. — Ванесса, очнись же ты! Нам надо идти, пожалуйста. — Похлопывания по щекам и мольбы не помогают. Я в потерянности падаю на пятую точку, мысленно перебирая варианты её спасения. — Ванесса, Коул… я должна отвести вас к нему. Он о вас позаботится. Он ждёт вас, ищет. — Она никак не реагирует. Ну что ж, значит я вынесу её отсюда, но куда? Куда нам идти? Ведь лабиринт может привести нас к чему угодно. Я уже встала на ноги, как вдруг меня подкосили собственные размышления. А что если Ванессу похитили и поместили в лабиринт? Что если это действительно она, а не её копия, являющаяся частью испытания? Если я потеряю её здесь, то никогда не прощу себе этого. — Ты ещё бесполезнее, чем я думала, — рядом раздаётся мой скучающий голос. — Ты могла просто вытащить Ванессу за порог больницы и, тем самым, спасти её. Выход был так близко, но ты решила погонять глупые мысли в своей голове. Идиотка. Я поворачиваю голову, а моя копия взирает на меня с долей разочарования, сжимая в одной из рук небольшую баночку с голубой этикеткой. Мне не сразу удаётся определить, что у неё в руке. — Что ж, я дам тебе последний урок, а потом мы это всё закрепим, — она изображает азарт, покачивая в руке баночкой. Соль. Вот, что у неё в руке. Не успеваю я дёрнуться, как она тут же оказывается на мне. Все мои попытки оставить свободными руки были безуспешны, они вновь оказались прижаты её коленями. — Итак, заключительный урок, — торопливо произносит она, вытягивая уголки губ в лисьей улыбке. — Рви глотки за то, что принадлежит тебе. Три-и-и, — восторгается она собственной находчивостью и продолжает дополнять рисунки на моём лице. На этот раз я уже не кричу. Боль стала похожа на тихую челесту средь гомона симфонического оркестра. Она есть, но где-то в отдалении. Еле ощутимая, но дополняющая общую картину самочувствия. — Ты молчишь! — изумляется злобная копия. — Значит мои уроки не проходят даром. Отрадно слышать. Как только она откладывает нож и принимается за открытие баночки с солью, я молниеносно хватаю рукоять и вонзаю тонкое лезвие в её бедро. Пока она расширяет глаза от удивления, даже не удостоив борьбу со мной криком боли, я скидываю её с себя и поднимаюсь. Кровь из раны затекла в глаз, отчего зрение не время помутнело. Пока я пыталась проморгаться, чтобы вернуть себе полноту видения, она пришла в себя. — Признаться честно, — я получаю от неё удар в живот и падаю на колени, удерживая равновесие одной рукой, упирающейся в пол, — ты меня поразила! Я горжусь тобой. Её пальцы стальным захватом фиксируют мою голову. Слышится стук крышечки о пол, эхом разносящийся по коридору, я тут же закрываю глаза, а затем следует боль. Она высыпает на раны соль, не жалея всей банки. От этой боли уже не спрячешься. Она целиком пожирает все мои стремления к трезвому мышлению. Она сводит с ума, заставляя истошно кричать и вызывая желание содрать с себя кожу. Вот что такое безумие. Оно находится по ту сторону боли. Мои попытки стряхнуть соль с вырезанных на коже цифр привели к усилению мук. Соль проникла глубже в рану. Вдруг в глазах темнеет, а речь второй меня превращается в монотонный лепет. Боль ставится на паузу, но я не в силах пошевелить даже пальцем. — … постоянно мешают нам… — до сознания добираются лишь отрывки речи моей противницы, но постепенно я прихожу в себя. — Ты слаба, но ты знаешь, что с этим нужно сделать. — Она кивает на нож, лежащий недалеко от меня. — Возьми его и фить, — она тихо просвистывает губами и проводит ладонью по горлу, — облегчи другим жизнь. Моё внимание целиком поглощает нож, неоднократно испачканный моей кровью. — Да, так будет легче. Всем без меня будет легче, — хрипло произношу я, еле шевеля губами. — Вот та-а-ак, — она подбирает нож, а затем отдаёт его мне, сжимая его в моей руке. — Закончи это. Покажи, чего ты стоишь. — Ей явно нравится всё происходящее, потому что выглядит она чересчур возбуждённой. — Я покажу. — Душевный порыв обращается в силу, и вот я сижу, наблюдая, как изо рта моей копии вытекает тёмно-алая кровь. Нож аккурат вонзился под нижнее ребро, а сила, направленная снизу-вверх, позволила лезвию достать до сердца. Я ожидала того, что она начнёт смеяться. Это было частью её образа. Образа той, кем я никогда не стану и кем себя считала. Безжалостной убийцей. — Ты успешно прошла обучение, — захлебываясь кровью, она перестаёт смеяться. — Не забудь уроки, отпечатанные не только в твоей памяти, но и на лице. — Она падает на пол, снова начиная истерично смеяться. Звук смеха прерывается бульканьем и шипением. — Я не проиграла, — она оборачивается, и её взгляд навечно застывает на мне. Секунду спустя на её месте образуется туман, растворяющийся столь же стремительно, сколь быстро он появился. Лишь нож с тонким лезвием напоминает о том, что я убила свою слабость. Убила зло. — Ванесса, я вытащу тебя, — на четвереньках доползаю до неё и хватаю за плечи, намереваясь вытащить за пределы клиники. Она испуганно распахивает глаза, оглядываясь по сторонам, а когда видит меня, кричит и отчаянно пытается оттолкнуть меня. — Ванесса! Это я, Ника, я хочу помочь тебе. Я не она, — оборачиваюсь я в ту сторону, где ранее лежало тело. Увидев окровавленный нож, Ванесса тяжело задышала и схватилась за живот. Я тяну к ней ладони в беззащитном жесте, а она рывком хватает меня за них. — Это ты сделала, — кричит и плачет Ванесса, прожигая меня ненавистным взглядом. Она приближает мои ладони к животу до тех пор, пока я не коснулась тёплой кожи. Мои ладони точно совпадают с тёмными отпечатками, оставленными убийцей. — Я не… — поднимаю на неё глаза, что уже заполнили слёзы отчаяния. И тут сокрушительная волна плотного воздуха отталкивает меня, как бы я не старалась зацепиться за Ванессу. Готовая к удару о стену я напрягаюсь всем телом. Вместо столкновения с твёрдой поверхностью я… я сижу на мягкой траве, щедро прогретой солнцем. Недалеко находится море, потому что я отчётливо слышу звук прибоя. Ослепительно яркое солнце не позволяет мне быстро оглядеть местность. Как только глаза привыкли к свету, я пытаюсь подняться. Это даётся мне нелегко. Что-то изменилось в моём самоощущении и координации. Я сразу понимаю, в чём причина, опустив глаза вниз. — Этого не может быть, — опешила я, округляя глаза на свой подросший живот. Я беременна. Может быть на седьмом месяце? Живот гордо выпирает вперёд, натягивая ткань платья. После нескольких успешных попыток мне удаётся подняться. Я на просторной равнине, заросшей мягкой сочной травой. Позади меня виднеется небольшой лесок, который приветливо машет мне верхушками деревьев. Лёгкий морской ветер ласкает мою кожу, подхватывая волосы, зовя с собой. Не смотря на быструю смену локации, я всё ещё помню, что происходило недавно в клинике. Касаюсь лица слева. Ничего. Рисунки, оставленные мне мной, исчезли. Платье тоже идеально чистое, хотя оно было изрядно испачкано кровью и землей. Хмурюсь, пытаясь понять, к чему может привести нынешнее испытание. По-моему, прошлое я провалила. Да, вынесла оттуда кое-что очень важное, но провалилась. В ушах до сих пор звучит: «Это ты сделала», а перед глазами стоит картина моих ладоней, совпадающих с отпечатками, оставленными моим вторым я. Я убийца. Слабачка, но убийца. Теперь я это понимаю. Три урока, данные мне недавно, глубоко засели в голове. Не смотря на безумность слов второй меня, она права во многом, а я долго не хотела принимать этого. Поэтому и оказалась здесь, в лабиринте. Вот уж правы были те, кто говорил, что если ты и вернешься из лабиринта, то уже не тем, кем был раньше. Краем глаза я замечаю движение справа. Если кто-то нападёт на меня, то в таком положении я не смогу защищаться. Медленно оборачиваюсь и приглядываюсь к тёмной фигуре, стоящей почти на краю берега. Я не могу сдержать улыбки, когда понимаю, кто стоит передо мной. С неприсущей мне неповоротливостью со всех ног бегу в сторону Кая, зовя его и требуя к себе внимания. Он как обычно одет в чёрный костюм. Из-за распахнутого пиджака виднеется кристально белая рубашка. — Кай, — кидаюсь я в его объятия, — я думала, что никогда не увижу тебя больше. В момент, когда он кладёт свою руку мне на спину, медленно поглаживая вверх-вниз, меня ударяет током осознание, что это иллюзия. И в то же время мой разум затмевается, а мысли застилает туман. Реальность и иллюзия, навеянная мороком, становятся единым целым. — Я так долго ждал тебя, — знакомые тёплые нотки в голосе дарят мне ощущение тепла и расслабленности. Теперь я в безопасности. — Извини, я… — хмурюсь, потому что вновь понимаю, что стоящий передо мной человек вовсе не тот, кого я люблю. Разрываю наши объятия и немного отдаляюсь от него. Он хмурится, но тут же скрывает свои эмоции. — С тобой всё в порядке? — заботливо интересуется он, приближаясь ко мне. — Это не ты. — Я закрываю глаза, чтобы не смотреть на него и точно убедить себя в лживости происходящего. — О чём ты говоришь? — Я ощущаю на животе горячую ладонь, которая нежно поглаживает его круговыми движениями. — Как ты поживаешь, мой мальчик? Я тебя очень ждал. Распахиваю глаза, и передо мной открывается милая сердцу картина. Внутри всё сжимается от неправильности происходящего. Я бы очень хотела, чтобы это было правдой, но я не могу остаться здесь из-за желания быть счастливой. Быть живой — вот, что гораздо важнее. — Отойди от меня, — пытаюсь я серьёзно произнести эти слова, но голос дрожит, а из глаз нехотя текут слёзы. — Дайри, ты чего? — Его брови сходятся, он явно сбит с толку моим поведением. — Тебе меня уже не обмануть, Мёбиус! — Кричу я, обращаясь ко всему и ни к чему определённому. — Ты что, приболела? — Кай тянет ладонь к моему лбу, а я небрежно отталкиваю её. Он хмурится ещё сильнее. — Объясни мне, что происходит. — Ты мне только видишься. Это игры разума. Мёбиус… чёртов гений! — иронизирую я, вытирая с щёк слёзы. — Ника, — он подходит ко мне, обхватывая ладонями полушарие живота, — если бы я был выдумкой, ты бы ощущала это? — Нежные поглаживания по животу, и вдруг внутри меня начинает шевелиться ребёнок. Он подаётся прямо навстречу рукам Кая. — Вот видишь, всё это реально. — Его ладонь перемещается с живота на щеку, мягко укутывая её тёплым пленом. — Я люблю тебя, Ника… — эти слова отрезвляюще действуют на меня, вытаскивая из омута фальши. Кай не смог ответить тем же при прощании. Сомневаюсь, что он так легко произнёс бы эти слова. Обеими руками я толкаю его в грудь, и он, не готовый к удару, еле удерживает равновесие. Кай опустил голову, поэтому я не могу разобрать, что за эмоции он сейчас испытывает. Неожиданная боль выводит меня из строя, и я падаю на колени, подхватывая живот снизу. Ребёнок снова зашевелился, только на этот раз активнее и с большей амплитудой. Меня охватывает ужас, когда сквозь ткань платья отчётливо видятся маленькие детские ладошки. Ребёнок словно хочет вырваться из плена утробы и с каждым разом всё сильнее растягивает меня изнутри, причиняя острую боль. — Я хотел по-хорошему, — Кай возникает рядом, словно призрак. В руках он держит кинжал. — Ты не оставила мне выбора. Он останется со мной. Кай тянет ладонь навстречу маленькой ручке, что всё сильнее вытягивается вперёд. От ощущения, что меня сейчас разорвут изнутри, я могу только кричать во всё горло. Эта боль не идёт в сравнение даже с солью на свежих ранах. — Ты не сможешь его защитить. Ты никого не можешь защитить, — со сталью в голосе произносит Кай. — Я заберу его у тебя. Он удобнее хватается за рукоять кинжала, а я пытаюсь отползти, как можно дальше. Не успокаивающееся дитя мешает моим попыткам. — Нет-нет-нет! — Кай опрокидывает меня на землю, раздвигая мои ноги и устраиваясь между ними. — Прекрати, — молю я его, но он уже не реагирует на мой голос, целиком поглощенный шевелящимся животом. — Скоро всё закончится, Ника, — комментирует он и аккуратно делает разрез внизу живота. — Хватит! — Крики, мольбы и плач смешались в единое целое, образуя симфонию чистого ужаса и страданий. Боль загоняет меня в клетку, из которой только один выход — смерть. Спустя время мне удаётся перевести дух и судорожно вдохнуть порцию свежего воздуха, но длится это недолго. Кай рывком погружает в меня руки. От боли я начинаю задыхаться, а он всё продолжает копошиться внутри меня, переворачивая все мои внутренности. Сознание покидает меня. В глазах темнеет. Слипшиеся от холодного пота волосы мешают мне взглянуть на Кая. Воздух прорезает детский плач. Он вырывает меня из темноты, захватывающей мой разум и тело. Дрожащими руками отлепляю волосы от лица, открывая себе обзор. — Он прекрасен, Ника, — восторгается Кай. Его улыбка выбивает меня из колеи, но всё, чего мне сейчас хочется, это взглянуть на сына. Не давая мне шанса даже взглянуть на ребёнка, Кай разворачивается и идёт напрямик к обрыву. — Нет, Кай! — Я собираю всю волю и силу и, превозмогая адскую боль, медленно ползу к краю пропасти. Происходит то, что разрывает моё сердце на маленькие кусочки. Кай делает шаг в невесомость и вместе с ребёнком падает вниз, унося прочь детский плач. — Не-е-ет! — в безумии рву я горло и не думая следую за ними. Последнее, что предстаёт перед моими глазами — это бурлящие волны, разбивающиеся о пики острых скал и исходящие пеной. А ещё большой всплеск воды, от эпицентра которого кругами расходится вода. Тяжело дыша, я вырываюсь из объятий мягкого матраса и скидываю на пол одеяло. Боль, переворачивающая все внутренности, не отступила. Я поднимаю белую ткань, но пореза на животе как не бывало. Он исчез так же, как и цифры на лице. Я чувствую себя изнурённой, веки то и дело норовят сомкнуться и больше не открываться. Всё внутри меня пылает усталостью, но огонь былого настроя погас. Мой разум, изрядно потрёпанный прошедшими пытками, перестаёт сомневаться во всем, что видит. Это грозит мне вечным заключением в лабиринте. Я больше не могу. Звук открывающейся двери заставляет меня напрячься и приготовиться к следующему раунду безумных игр. Поднимаю глаза и вижу перед собой обстановку своей комнаты в старой квартире. В квартире, где мы счастливо жили с отцом и матерью. Жаль, что недолго. — Ох, ты не спишь, — немного растерянно произносит отец, прикрывая за собой дверь. Я внимательно начинаю осматривать его с ног до головы, выискивая нож или пистолет, спрятанные за спиной или в складках куртки. От боли, что резким ударом пришла в голову, в глазах мутнеет. Назойливый писк в ушах приглушает то, что говорит мне отец. — … дать таблетку? — Раздражительный шум в ушах постепенно отдаляется, и я разбираю речь отца. — А может лучше врача? — Он садится рядом на кровать и взволнованно трогает мой лоб. — Да ты вся горишь! Я вызову врача, — он вот-вот соскочит с кровати, но я хватаю его за руку. Слабость одолела не только моё тело, но и разум. Главным моим желанием на данный момент является просто посидеть с отцом наедине. Я так давно об этом мечтала. И только здесь это возможно. — Пап, просто посиди со мной. Не надо никуда уходить. Пожалуйста. — На последнем слове голос срывается, и я замолкаю, чтобы не сказать ничего, что может спровоцировать его вести себя по правилам лабиринта и, тем самым, украсть у меня столь ценный момент. — С тобой точно всё в порядке? — Я медленно киваю, а он поудобнее устраивается на кровати, упокоив мою голову на тёплой груди. — Да, пап. Давай просто помолчим. Вскоре он начинает медленными движениями гладить меня от макушки до копчика, что успокаивает меня ещё сильнее, позволяя забыть обо всём на свете. Этот момент уединения стоит всей прожитой жизни после потери отца. Он стоит всего, через что я прошла ранее. Присущий семье уют и покой убаюкивает меня. Глаза медленно смыкаются, а голова безвольно падает на плечо отца. — Давай уложим тебя поудобнее, белочка, — он, мягко поддерживая мою голову, встает и укладывает меня на подушки. Затем мягко подтыкает одеяло и целует в лоб. Прямо как в детстве. — Пап, — хватаю его за руку, когда он разворачивается, — ты больше никуда не уйдешь? — Нет, крошка, я навсегда останусь здесь с тобой. — Еле ощутимое поглаживание по макушке. — А теперь спи, завтра в школу. — Да, очень хочется спать. — Меня не смутило ни одно его слово, потому что всё внутри меня умоляло прикрыть глаза и уснуть. Крепко и надолго. Как только свет погас, комфорт тепла пушистого одеяла постепенно утаскивает меня в объятия Морфея. Но зародившаяся в душе тревога мешала заснуть. Я ворочаюсь под одеялом, с тяжестью переворачиваясь с одного бока на другой. Я не должна спать. Эта мысль затмила все другие, словно она долго зрела в моей маленькой головке и выросла до небывалых размеров, заглушая остальные «посевы». Пора выбираться отсюда. Ещё одна мысль озарила мой поникший ум. Всё вокруг так мило и знакомо, но всё же что-то терзает мою душу. Что-то неправильно. Пара неловких движений, и вот я уже тихо крадусь из своей комнаты на единственный источник света в квартире. Яркий свет заставляет меня прищуриться, мешая понять, кому из родителей не спится. Когда глаза более-менее привыкают к тёплому свету лампы, я понимаю, что не спится маме. Она сидит на стуле спиной ко мне, лицом — к холодильнику. Гадая, что же могло её в нём заинтересовать настолько, что она сидит и пялится на него не двигаясь, я крадучись обхожу кухонный стол, замечая за углом деревянную ручку от чего-то. Во мне просыпается детский азарт и игривость. Сейчас её немного испугаем! Но на деле испугалась я. До чёртиков. Открывшаяся мне картина острыми когтями царапает мой разум и сжимает горло в тисках. Дикий крик застывает в глубине горла. Нет, только не это! Это никогда не прекращалось, да? Я всё ещё в западне. Мама сидит, привязанная к стулу, едва в сознании. Её рот плотно склеен лентой. Под правым глазом и на скулах красуются чёрно-синие с фиолетовыми вкраплениями синяки, пугающие не только своим видом, но и размерами. Чем ниже я опускаю взгляд, тем страшнее становится картина. Сорочка нежно-розового цвета измазана кровью и задрана вверх до живота. Я закрываю рот руками, чтобы не забиться в истерике, когда вижу, что сделали с мамой. Помимо избиения и, возможно, насилия её серьёзно ранили. Её ранили самым садистским способом, какой только был возможен. На одном из оголённых бёдер срезаны пласты мяса так, что моему взгляду представляется бедренная кость, белым кусочком выглядывающая из-под оставшегося тонкого слоя мяса. К горлу подкатывает желчь, а к глазам слёзы. Я падаю на колени, и в этот момент мама в ужасе распахивает глаза, начиная что-то мычать сквозь слой изоленты. Её вид отрезвляет меня, и я подскакиваю к ней. Попытки развязать верёвки трясущимися руками успешно провалены. Недолго думая, я хватаю нож, а мама тем временем что-то жалобно скулит и активно качает головой. — Я помогу. Боже, кто это с тобой сделал? — Я успела разрезать путы на её левой руке, как на кухню вошёл отец с невозмутимым выражением на лице. — Зря ты решила сбежать. Я же сказал, что везде тебя найду. — Без эмоций в голосе произносит отец, качая головой. В памяти всплывает сцена, когда я только вошла в лабиринт. Голова отца в стене, чужой голос и пугающее обещание найти меня, куда бы я не пошла. Он исполнил его. — Зачем ты всё это делаешь?! — сквозь слёзы кричу я. Мои пальцы запутались в верёвках, сковывающих тело мамы. — Разве тебе не ясно? Всё это, — он обводит руками окружающую обстановку, затем касается своего виска, а затем живота, — чтобы тебя сломать. На удивление ты оказалась крепче, чем я предполагал. Но даже если сожжённый разум не сломает тебя, раны не дадут выйти тебе живой. — Какие раны? — Мне с трудом удаётся уловить суть его слов. — Скоро сама узнаешь, если доживёшь. — Отец с хладнокровным спокойствием достаёт из стойки мясницкий нож, а я не в силах сдвинуться из-за охватившей меня паники. — Пришло время распотрошить дочурку, — с этими словами он медленно двинулся ко мне. — Нет, хватит, папа! — Сама мысль, что из-за меня он снова будет мёртв, заглушает крики инстинктов самосохранения. — Прекрати! — Я парирую его первый замах, и лезвие рассекает воздух недалеко от моего лица. — Не сопротивляйся, Ника. Больно будет только в начале. — Я обегаю стол, а он всё такими же медленными шагами следует за мной. — Потом придёт блаженное спокойствие. — Не подходи, папа! — Я пячусь назад, а отец делает рывок, и лезвие задевает плечо. Я не ожидаю, что после этого удара ему удастся повторить манёвр, но он это делает. Он цепко удерживает меня за плечи, занося руку с ножом над головой. С размаху ударяю его промеж ног, и он сгибается в резкой боли. Здесь есть хотя бы что-то реальное. Пока отец сидит на коленях, зажимая ушибленное место обеими руками, я хватаю с пола нож и бегу к двери, ведущей в подъезд. Мне не стоило и надеяться — она закрыта на ключ. Быстро прошариваю ближайшие полки и куртки. Ключей нет. Мне выбраться отсюда этим путём. Все мои инстинкты закричали об опасности, и в зеркале у двери я наблюдаю летящий в меня топор. Я делаю резкий выпад вправо, и мне удаётся избежать потери одной из конечностей. Откуда только он взял этот топор? Адреналин в крови помогает молниеносно добраться до своей комнаты и запереть дверь. Забаррикадировать её тумбой не хватает времени, потому что топор уже прорубает себе путь в комнату. Надо найти, куда спрятаться, и оттуда совершить неожиданный удар. Самым подходящим вариантом оказывается широкий дубовый шкаф. Я залезаю на полку для обуви, сажусь поверх коробок и прикрываю дверцу. Чтобы сдержать сбившееся дыхание и не выдать своё местонахождение раньше времени, закрываю рот рукой, а другой крепко сжимаю нож, готовя его к нападению. Громкий звук ломающегося дерева подсказывает, что отец уже внутри комнаты. — Ника, ты, что же, решила поиграть со мной в прятки? — Холодно посмеивается он, а я стискиваю челюсти, чтобы сдержать порыв сейчас же вылезти из шкафа. — Как я тебе уже говорил, я везде тебя найду. Вдруг комнату окутывает полнейшая тишина. Она играет на моих нервах, рисуя в голове всевозможные исходы событий, в которых я оказываюсь побеждённой. Дверь шкафа резко открывается, и я вздрагиваю. Нож едва не выскочил у меня из рук. — Нашёл! — Победоносно подмечает отец и тянет меня за волосы из шкафа. Я кубарем вываливаюсь из дубового плена, оказавшегося безопасным на недолгое время. Лежа на ковре, мне удаётся извернуться, чтобы избежать ещё одного прямолинейного удара топора. Нож всё-таки вылетел из моих рук и сейчас лежит слева от меня на расстоянии вытянутой руки. Я пинаю отца в колено, чтобы выкроить несколько секунд для того, чтобы схватить нож, но я в чём-то просчиталась. Как в замедленной съёмке я наблюдаю свою тянущуюся за ножом руку, которую одним точёным ударом разрубает чуть ниже локтя. Я истошно кричу, но от шока не сразу ощущаю всю гамму боли и успеваю схватить нож другой рукой. Пока отец пытается вытащить топор, застрявший в полу и меж костных тканей, я отчаянно делаю рывок здоровой рукой. Руки отца отпускают топор и тянутся к горлу, на котором красуется идеально ровный разрез. Хлюпанье, отчаянные попытки сжать смертельную рану, и я с дикой улыбкой наблюдающая за его смертью. Было в этом моменте что-то лирическое и по тёмному красивое. — Поздр… — ему не удаётся договорить. Вместо слов выходит очередное бульканье, и он медленно растворяется в воздухе, падая на меня водопадом плотного тумана с запахом сырой земли.

***

Кай Столь неожиданно было услышать те три слова, произнесённые ею на выдохе, что я застопорился, дыхание замедлилось, а в душе всё перевернулось. Я не был готов к тому, что она это скажет. Не был готов к тому, что она до сих пор… любит? В голове не укладывается, как такое может быть. Те несколько дней безмятежного счастья с регулярным божественным сексом заменили мне целые десятилетия. Никто из нас не высказывал вслух свои чувства, но, думаю, оба ощущали их через слова, прикосновения, взгляды. Да нам и не нужно было говорить. Мы просто чувствовали. Это чувство даёт каждому смысл просыпаться по утрам, бороться и защищать то, что дорого. И Связь добавляет этим ощущениям космическую силу. С ней я был непобедим. Чёрт возьми, я был так счастлив! Но всё хорошее когда-нибудь кончается. Я виню себя в слабости. Я сдался напору импульсивных порывов. Я сдался желанию плоти. Я сдался. Я. Она всё это время терпела все мои выходки. Она медленно горела, а я подливал масло в огонь. Потом она исчезла. Боль, что я испытал, когда обнаружил её отсутствие, не идёт в сравнение даже с ампутацией конечности без морфина. Я потерял важную часть себя, свою душу. И сейчас, стоя здесь среди густого тумана, медленно парящего вокруг и проникающего в мысли своим холодом, я снова потерял её. Я никогда не верил в чудеса, но мне хотелось верить. Только чудо может помочь ей выжить в лабиринте и дойти до конца. Чёрт! Как я допустил это? Отпустить мою маленькую нежную девочку в этот проклятый жизнью лабиринт сравни агонии. Яркой, пылающей болью моё сердце охватывает вина. Чья-то рука ложится на моё плечо. Мягко сжимает. — Кай, — льётся в уши звучный голос брата, — пойдём. Ты стоишь здесь уже два часа. Два часа? Я словно выныриваю из забытья, медленно оглядываясь по сторонам. Почти все разошлись, кроме моей семьи. Хотя, есть здесь ещё один человек, который, как и я, безмолвно наблюдает за входом в лабиринт. Возможно, он также надеется на чудо. Или хоронит дочь, мысленно сооружая для неё гранитное надгробие с чудесной эпитафией. Во взгляде его полуприкрытых глаз затаилась вина. Я тоже причастен к этой истории. У меня было тысячу шансов сказать ей, но я не смог. Неведение — это счастье, в случае с Никой уж так точно. Поэтому я каждый раз улыбался, закапывая в куче мыслей информацию о том, что её отец жив. Не хотел причинять ей боль, но хотел помочь её избежать. С этим я тоже облажался. Опустошающая информация обрушилась на неё в самый тяжёлый момент. И опустошённой она ушла в испытывающее дух место. Как же тяжело признавать, у неё нет шансов. Приезжая сюда, я знал, что эта наша встреча будет последней, если я что-нибудь не предприму. Продумал с Адамом план, поговорил об этом с кланом — все согласились. И в последний момент я что-то увидел в её залитых слезами всё ещё золотистых глазах. Борьба. Между жизнью и смертью. Я отступил. На удивление, она объективно оценивала свои возможности, и неожиданный рывок в сторону лабиринта — она всё для себя решила. Я не смогу с этим смириться. До тех пор, пока проклятие лабиринта не овладеет моим разумом и не сотрёт всё, что было связано с ней. — Кай, — осторожно произносит Коул, — это не происходит сразу. — Сейчас ему приходится нелегко, но он явно всё понимает. Он всегда понимает. Я жду. Жду момента, когда смогу обо всём забыть. Сама мысль об этом убивает меня, но мой разум устал разрываться между желанием и долгом. Хочу забыть то прекрасное, что подарила мне Ника, сама того не осознавая. — Брат… — начал было Адам, но я поднимаю ладонь, подавая им знак ожидания. Все мои мысли сосредоточены на человеке, к которому меня несут ноги. Я должен узнать, пока помню. Чувствую огромную ответственность перед Никой за это происшествие. — Вы жалеете о том, что оставили её? — Требовательно вопрошаю я у Алекса, отца Ники. Он не сразу реагирует на мои слова. Медленно его взгляд поднимается и фокусируется на моём лице. В глазах нет ничего живого, лишь пепел прошлого. Поза настоящего бойца, готового к бою, выдаёт напряжение. — Всю жизнь я не жалел о том, как поступал. Считал, что это удел слабых, а сильные рвутся напролом без оглядки, — он хмыкает, скашивая губы в ироничной улыбке. — Да. Я жалею. — Он поворачивает сначала корпус, а затем и всё тело в противоположную от лабиринта сторону. — Никогда не оставляй любимых навсегда. Даже когда тебе кажется, что это правильно. Я уже оставил. Не успеваю я и слова вставить, как он твёрдыми шагами уносит прочь обременённое виной состояние. Но это состояние осталось. Во мне. — Я должен снова с тобой прощаться. Надеюсь, твой конец будет лёгким, — провожу ладонью по влажной поверхности шероховатого камня стены, словно надеюсь, что она почувствует хоть что-то. В этот момент я её отпустил. Лёгкая боль в висках. Сощуриваюсь в попытке расслабиться и отпустить боль. Приходит облегчение, словно тяжёлое бремя спадает с моих плеч, ласково распутывая узел на шее. Глубоко вдыхаю и выдыхаю. Открывая глаза, я смутился местом, в которое меня занесло. Из рассказов отца я почти сразу смог определить, что это за место. Лабиринт Мёбиуса. Кладбище потерянных душ и праведной воли. Преступники очень редко попадают сюда и тем, несомненно, благодарят богов и покровителей. Недалеко от меня врассыпную расположилась часть моей семьи. Как нас занесло в это место? Кого мы проводили? И кем является этот «кто-то» для нас? Ответов не вспомнит ни один из нас. И спустя время мы перестанем задавать себе эти вопросы. Такова воля Мёбиуса. В любом случае, кто бы не проходил сейчас испытание разума, он не выйдет оттуда таким, каким зашёл. И мы можем пожелать ему только собранности и силы. А мне пора решать дела клана. И свои личные. В конце концов, у меня будет наследник! Не от той женщины, которую я представлял, но… всё же это моя кровь и плоть. — Адам, отправляемся домой. — Похлопываю по плечу брата, выглядевшего потерянным из-за отсутствия части памяти. — Нас ждут неотложные дела. — Кого мы потеряли? — Скорбно произносит Адам, не отрывая глаз от прохода в лабиринт, локонами ловя поднявшийся со стороны лабиринта ветер. Каждый из нас зашевелил ноздрями, вдыхая отчетливый металлический запах крови. Кажется, кто-то не прошёл не испытание. Мне жаль, но это нас не касается. Двигаюсь к выходу, попутно размышляя об изменении статуса Аманды, как моей королевы. Уже садясь в машину, я отчетливо слышу женский истошный вопль, полный боли и безысходности. Оглядываюсь на остальных. Никто внешне не проявляет реакцию на услышанное. Наверное, показалось.

***

Тело охватила слабость и боль. Дыхание всё тяжелее даётся с каждым вдохом. Оно замедляется. Как и биение сердца. С ранами, полученными после первых двух испытаний, у меня был шанс встать и добраться до больницы, но с отрубленной рукой? Отнюдь. Как я могла понять, что раны, полученные в лабиринте, не были помутнением рассудка? Ну, сейчас поняла, лежа в луже собственной крови, рывками вытекающей из обрубка руки и медленно из раны на животе. Темнота приближается. Я уже слышу её шаги. Вот и конец. Из полотна серого тумана отделяется тёмный силуэт. Он приближается ко мне. У него нет лица. Только два выделяющихся тёмных отверстия вместо глаз. Ну же, забирай меня скорее, Смерть. Почему ты медлишь, словно раздумывая пришло ли моё время? Я хочу закончить всё это. Боль. Мне так больно, что лучше умереть сию же секунду, чем терпеть её ещё пару минут. Я с трудом сглатываю вязкую слюну, ставшей эталоном вкуса крови. — Ты хочешь умереть? — Звучит простой вопрос, разорвавший тишину нечеловеческим голосом. — Б-боль-но, — еле произношу я и задыхаюсь в порыве кровавого кашля. В голове раздаётся какой-то треск, и всё тело немеет. Всё кругом поплыло, как и этот… мужчина. Он садится на колени возле меня и снимает своё лицо. После лабиринта меня не уже не пугает то, что я вижу. Глаза ловят фокус, и я понимаю, что он снял… не лицо. Это была маска, а под ней скрывается… не может быть. — Ты, — многозначительно шепчу я на выдохе. — Ты хочешь вернуться к своему Связанному? — Раздаётся хрипловатый голос, воплощение тестостерона. Чёрт возьми, ты хочешь помочь мне ещё раз? Над его вопросом я даже не задумываюсь. Ответ очевиден. Попытка произнести своё желание вслух проваливается. Получается жалкая пародия рыбы, открывающей и закрывающей рот от потери жизненно необходимой порции воды. Я потеряла слишком много крови. Из последних сил качаю головой, надеясь, что он заметит движение малой амплитуды. — Я понял, — лаконично отвечает он. В ту же секунду он закатывает рукава, открывая доступ к смуглой коже запястья. В поле зрения попадают клыки, которые тут же погружаются в запястье. Он грубым движением вытаскивает клыки из кожи, раздирая тонкие дырочки укуса. Кровь торопливо вытекает из раны, словно требуя, чтобы её использовали. Мужчина немного приподнимает меня и подносит запястье к губам, а я мотаю головой и сжимаю губы, требуя, чтобы меня оставили в покое. Я догадываюсь, чем это кончится. Он силой размыкает мои губы и сжимает челюсти, размещая запястье у рта. Кровь с необычным привкусом быстро заполняет рот. Из-за того, что я не глотаю ни капли, она выливается наружу, стекая по губам, подбородку, шее. — Если ты захочешь умереть, когда боль исчезнет, я сам помогу тебе с этим. А сейчас — пей, — жестко произносит мужчина с царапинами на лице. Звучит как приказ, и я начинаю глотать. Сначала выходит вяло, и я захлёбываюсь, но, когда получается уравнять ритм тяжёлого дыхания и глотков, большие порции крови поступают внутрь, прожигая всё на своём пути. Хочется рычать от боли, но вместо этого я крепче впиваюсь в запястье мужчины. Да, лабиринт меняет людей. Той жалкой, слабой Ники уже нет. Сейчас рождается новый человек. Человек без прошлого, привязанностей и слабости. Всё моё нутро начинает пульсировать и гореть под кожей, подтверждая этот факт. Нет. Рождается не человек… Рождён новый вампир.