Лилия, что украшала клинок самурая.

      Утром Изуру ушел. Тихо. Он не прощался с парнем. Не хотел его будить. Лишь еще раз посмотрел на него. На его хрупкое тело, заботливо укрытое кимоно, красную кожу глаз, так контрастирующую с белыми ресницами, и тонкие пальцы, что лежали рядом на подушке. Камукуре не хотелось уходить. Было неприятно снова ощущать это. Эти чувства. Чувство тревоги, чувство ненависти, чувство вины. Но он научился с ними жить. Так что ему почти не больно. Возможно, эти чувства они делят на двоих.       Закрыв дверь, он прошел по длинному коридору, ведущему к лестнице, по пути надевая капюшон. Вдруг его остановили. Легкое, почти невесомое касание плеча и такой же голос. — Доброе утро, почтенный гость, — девушка не планировала показывать лицо, так что осталась за спиной. Так было принято. Рассматривать клиента в лицо, когда он всячески пытается скрыть свою личность — дурной тон. Для начала. А кончиться он мог смертью любопытной особы. — Я уже ухожу, — спокойно ответил мужчина. Его частно останавливали для «продолжения». Он богат, красив, не имеет «особых» пожеланий. Слухи разносятся быстро. — Я понимаю, поэтому буду быстра, — девушка приблизила губы к уху мужчины и закрыла их веером с другой строны, — Ойран запрещено любить. И если об этом кто-либо узнает, то ее ждет наказание. Еще раз я Вас здесь увижу с ним — плохо будет только ему. — Я спрашивал у шлюхи разрешения? — усмехнулся Изуру и слегка повернулся к говорящей. С такого ракурса можно было увидеть форму носа и цвет глаз. Этого было достаточно. Им обоим. — О каком разрешении может идти речь, мой господин? — ойран продолжила, — Я просто предупредила.       Самурай закрыл глаза и посчитал до десяти. Ему всегда это помогало. — Думаю, вы будете на шоу огней, — послышался шелест кимоно мужчины, — Могу я попросить вас об одной услуге? — Ну что Вы… Мы не будем разгуливать на улицах во время фестиваля. У нас, знаете… Другие предпочтения в статусе гостей, — она почти оскорбилась. Как можно быть настолько наглым, чтобы сравнивать их с развлечениями торговцев? — Странно… А мне казалось, что вам уже отсылали «список», — легкая ухмылка, — Мару меня заверил, что я могу расчитывать на любые услуги от любой из вас… Тем более от вас, Павлин, — Камукура, как бы кончая разговор, снова спрятал свое лицо в капюшон. Он и не надеялся встретить ее. Столь популярную в узких кругах особу. Но, не исключая такой возможности, все же взял с собой план «С». «А» был слишком прост. «В» — основан на математическом расчете и коммуникативных способностях. «С» — удача. И он сорвал куш.       Девушка нервно сглотнула. Мару. Марушикава, один из кандидатов в повышение. Марушикава Шуи. По совместительству — организатор сегодняшнего вечера. «Вечера огней». — По взгляду вижу, вы меня не разочаруете, — самурай вытащил сверток из карамана, — Это подарок лично вам.       Девушка лишь молча приняла конверт. Она знала, зачем такие используют. И в такой форме обращения. — Я прошу прощения за грубость… и… — Нет, нет, что вы. Я просто предупредил.       На этом их разговор закончился. Уж слишком много ушей уже прилеглось к стенам. И это ощущалось.       Изуру молча ушел. У него сегодня трудный день. А девушка лишь удалилась в свои покои и открыла послание. Ну конечно, это была «просьба». Вот только трудно отказать человеку, который лично знает хозяина всех публичных заведений города. Спустя пару часов.       Нагито тяжело просыпался. Только открыв глаза, он через пару мгновений снова забывался в утреннем бреде. Ему казалось, что он все еще рядом. Иногда парень даже слышал его дыхание. И лишь это желание ощутить присутствие самурая снова и снова заставляло его закрыть глаза. Потому что он был только там. В мире грез.       Юноша окончательно проснулся лишь к десяти часам. Тихо сев на кровать, он аккуратно повернул голову на соседнюю сторону. Надежда умирает последней. Пусто. Это к лучшему.       Он тихо начал убираться. Парень не любил чужих людей в его покоях, особенно, когда они трогали его вещи. Конечно, за исключением клиентов. Их он ненавидел. И трогали они не вещи. Нагито намочил одно из чистых полотенец в том же тазе с водой под кроватью и начал протирать стол. Его успокаивала уборка. Ему нравилась чистота. К сожалению, он сам никогда не был чистым. Но он любил чистых людей. Он всегда завидовал соседским детям, которые ходили в чистой одежде. По-доброму, он никогда не желал никому зла. И вот, он сам в чистой одежде, с чистыми волосами и приятным ароматом. А внутри грязный. Мерзкий. Внутри он тоже чисто-белый, иногда с примесью красного. Но это не чисто. Белое — не всегда чистое. Он никогда уже не смоет эту грязь. Но ему и не надо. Интересно, а если бы все было по-другому. И не сейчас. Потом, очень потом. Они бы встретились. Он и Изуру. И он, то есть Нагито — не шлюха. И Изуру — не самурай. И войны нет. И любить мужчину, нет, просто любить — можно. Они бы были вместе?       Какая разница. Сейчас что-то болит. Сильно. Парень бросает тряпку и аккуратно садится на пол. И начинает задыхаться. Перед глазами темнеет. А в ушах лишь его смех. «Нет, как я могу ненавидеть вещь?» Вещь. Так если он вещь, то почему ему сейчас так плохо?       На ощупь парень добирается до кровати и берет с нее халат. Самый обычный, для личного использования. Если он сейчас задохнется, то было бы стыдно умереть почти голым. Даже для него. Но боль проходит. Но Нагито не чувствует облегчения. Его ноги немеют. Юноша закрывает глаза. Темно. Это успокаивает. Его рука трясется. Только одна. Он ненавидит это. Снова образы. Нет. Очередной бред. Ойран не придает значения этим картинкам. На них Камукура. Он улыбается. Но он не может улыбаться вместе с юношей. Нагито лишь вещь. И так лучше. Так лучше. Так лучше. Так всегда было лучше, потому что. Потому что что-то сыпется. Или льется. Льется из него. На него. По нему. Его душат. Об него тушат модные сигары. Его тащат. Все красное. Потом черное. Красно-черно-белое. Соленый привкус на губах. Вязкость. Рвота. Сладкий сок на его губах. Он не целует. Потому что вещь не нужно целовать. Он лишь уходит. И смеется. Смеется над Нагито. Он такой слабый, и жалкий, и мерзкий, и отвратительный, и грязный, грязный, грязный, грязный. Хватит смеяться. Его поругают дома, потому что он снова порвал свою одежду. Но посмотрите, это новая одежда. Такая красивая. Она переливается в узорах. Над ним больше никто не смеется. Над ней больше никто не смеется. Над шлюхой больше никто никогда — Смеется. Почему все снова смеются? Гордость, которой нет. Горькое вино. Горечь вины. За то, что он не может быть рядом. Он причиняет боль. Ему причиняют боль. Тишина. Крик. Голос. «Ложись.» Хватит.       Нагито продолжает задыхаться. Наконец он может позволить себе это удовольствие — не переживать за свою жизнь. Жизнь. Ему нечего терять. Он уже все потерял. Он потерял надежду. А это единственное, что было у него в жизни. Теперь он может умереть без сожалений. Потому что он не никогда не видел смысла в жизни шлюхи. В своей жизни.       Он может позволить себе улыбнуться. Ведь он дождался. Ведь все эти годы ожидания были не зря. Ведь не зря? Спустя полчаса.       Послышался стук в дверь. Девушка, держащая в руках маленькую деревянную коробку, в очередной раз дернула за ручку. Но никто не открыл. — Не можешь справится даже с таким легким поручением? — раздраженно сказала Павлин. — Она закрыта, извините… Я не могу вламываться в покои… — она опустила взгляд. Ее госпожа с самого утра раздражена. И все молнии хватает она.       Павлин лишь молча достала запасной ключ и без предупреждения вошла в покои. Ее взгляд прошелся по комнате. В углу, опираясь на кровать, сидел Нагито и смотрел в окно. Его рука периодически вздрагивала, а взгляд был пуст.       Старшая ойран подбежала к юноше. Аккуратно взяла в руки его лицо. Его взгляд не дрогнул. Его тело не отвечает на внешние раздражители. На щелчки, голос, крик, тряску, легкие пощечины, пощечины, щипки, слезы. Павлин перестала. Юноша просто смотрел вдаль. Его температура была ниже среднего.       Девушка аккуратно положила его на подушки, что покоились на полу. Она знала, что с ним. И боялась этого больше всего. — Нагито… — одна из ее рук легла на лоб, а другая начала качаться над его лицом, пытаясь привлечь зрение, — Сколько пальцев… Нагито, сколько.?       Неважно. Что бы она не говорила, парень не реагировал. Он лишь продолжал смотреть в одну точку. Раньше там было окно. С небом. И звездами.       Час. Два. Три. Непростительная растрата времени для такой профессии. Она продолжала сидеть с ним. Гладила его по голове. Но ничего не могла изменить. Нагито будто не было здесь. А она не успела всего на одну ночь. А самое мерзкое — то, что даже это не отменяет их работы. Еще час, может два. И надо собираться. Она тихо говорит это парню.       Но он лишь смотрит на нее. Он не понимает слов. Он слышит их, но смысл ему непонятен. Его рука перестала трястись. Теперь дрожь охватила ноги.       Ему страшно. Он боялся этих приступов. Так было лишь пару раз, но зато он мог взять дополнительно несколько дней отдыха. Хотя, это скорее связано с тем, что он плохо понимал, что происходит. Обычно, это проходило к вечеру. Но ему так нравилось видеть эти фантазии. И кошмары. Конечно, кошмаров всегда больше, но— Но что сейчас случилось с его фантазией? Он больше не видит ее. Он видит лишь самодовольную улыбку. Он слышит лишь одно слово. «Вещь.»       Оно повторяется у него в голове. Тем же голосом.       Рядом сидит Павлин. А на привозном манекене уже висит кимоно. Самое красивое его кимоно. Точно, сегодня же вечер у больших гостей. А Павлин обещала найти ему пару. Может, оно и к лучшему — немой и дрожащий он точно никому не нужен. Поэтому парень лишь кивает. Надежда умирает последней. Пять часов спустя. Замок … .       Полумрак, шепот и смех. Все похвалы уже сказаны, все головы уже срублены. Остается лишь насладиться коротким пьяным вечером и сухой громкой ночью. Тут нет масок, тут нет доспехов, нет оружия. Ну, почти нет. Мужчины уже надоели сами себе, поэтому каждый собрал вокруг себя общество дам. Тут не жен, детей или стариков. Хотя, последние все же есть. Давайте будем честны, первые тоже. Только вот тут нет ни одного «мужа». Острые слова, обжигающие слова. Длинные волосы, длинные струны на сямисэнах, длинные кимоно. Длинные обнаженные ноги на таких же, только мужских. И запах похоти. Это лучший из публиных домов — самый дорогой, самый недоступный. Однако, еще не все собрались. Представительницы «Дома, окруженного озером» только переступили порог. — Плохо, плохо, — хихикнул мужчина, встречая их. — Мару-сан, не сердитесь на нас, — уж было начала лить сладкую, липкую, как мед, но только с ядом, речь Змея, как ее перебили. — Я не сержусь, вы просто задерживаете нас… Делаете заказы, а потом опаздывайте… Грубо, — он затянул трубку и поправил длинный локон золотистой челки. — С назначением, Мару, — Павлин слегка поклонилась. Тут особый этикет, который надо уметь парировать. — Спасибо. Жаль, что не в небо выбился конечно… Но так даже лучше. Теплее коту у своего порога, так сказать, — его рука начала быстро показывать номера диванов, за которыми сидели счастливчики. Благо, диванов здесь было всего пятнадцать. — Спасибо, — каждая из девушек сказала это шепотом или про себя. За всех все равно говорила Павлин. — Я желаю вам удачи. Как бы смешно бы это не звучало.       И он удалился, растворяясь в темноте помещения.       Все девушки знали, что Мару больше по… Немного по-своему понимает этот мир. Ведь как он ищет для них богатых избранников, так и они ищут для него высоких и сильных мужчин, не брезгающих капризным блондином.       Павлин лишь кивнула, и девушки молча разошлись «на поиски». Сама она держала за руку Лилию. Кисть снова тряслась. — Я доведу тебя, дальше — сам, — девушка еще раз осмотрела юношу. Он еле ходит, он еле понимает, он еле дышит. Его глаза все так же смотрят в одну точку, а рука, что не дрожит, прижата к груди.       Они пошли. Нагито аккуратно ступал по деревянному полу. Для него каждый шаг был чем-то очень тяжёлым, его дыхание сбивалось, его мысли путались. За это время он полностью погрузился в них. Он не заботился о внешнем виде или стратегии поведения. Он не собирался кого-то соблазнять. Сейчас его приведут к какому-нибудь довольно зрелому мужчине, который «не против». Не против такого бремени, как он. А юноша будет лишь податливо выполнять все его прихоти. Хотя, он не слышит. Вернее, не понимает. И не видит ничего, кроме пола. Да и не хочет видеть.       Его мысли. Они его душат. Он чувствует руки на своей шее и молится, чтобы это было не плодом его фантазии. У него больше ничего нет. Даже права умереть — нет. Есть лишь клеймо проститутки. Есть избитое тело и такая же душа. Есть образ Изуру. Он был всегда. Смешно, ведь ему не позволят забрать ту картину под подушкой. Для него теперь один образ и это —       Самодовольный самурай, окруженный девушками и даже парнем, и который смотрит на него, как на вещь.