Ты мой свет

По ощущениям у меня пропала половина лица. И рука. Я, конечно, хочу получить их обратно, но, сдается мне, если я хоть немного пошевелюсь, придется пройти адские мучения. Что ж поехали, надо начинать привыкать, чтобы в котлах с кипящим маслом было уже поприятнее. Словно в слоумоушн беловолосое сонное тело поднимает голову. Если вы на это смотрите, то, наверное, слышите: «Откройте мне веки». Но это лишь игра вашего воображения, веки, ему никто не откроет, и вряд ли сам он это сможет сделать в скором времени. — Ну какого ж хрена, — на грани плача раздается по комнате, напичканной кучей электронной аппаратуры. Теперь мне наверное вонзили топор в шею и усердно делают иглоукалывание в левую руку, которая лишь из благих намерений подпирала мою злосчастную голову. — Всё в порядке, Юнги? — приглушенно за закрытой дверью интересуется Хосок. Ну конечно, же… — Ничего не в порядке. Ничего не в порядке! — Ты опять здесь залипал на Шерлока всю ночь? Я же просил тебя ради исключения поспать дома. И вообще почему ты не отвечаешь, когда я звоню. Ты херовый сосед, знаешь это? Неразборчивое бурчание на это было самым удачным ответом, сгенерировавшимся в голове Юнги. Рука уже отошла, пора задуматься о ногах. Чонгук на его месте бы стал делать зарядку, похрустел бы салатом с капустой и морковкой (но это уже неточно), но Чонгук холоп, не понимающий сути прокрастинации и гедонизма. И стань Юнги заниматься чем-то подобным, он бы разрушил все свои принципы под основание. Хотя Куки вряд ли бы оказался на его месте — путь ЗОЖ имеет свои плюсы. Восставший из-за стола Юнги плетется как настоящий живой мертвец, достигнув двери на негнущихся ногах, он открывает её, чтобы увидеть огромную улыбку на лице младшего. Порой мне кажется, его забавляют мои страдания. — Я принёс завтрак. Юнги наблюдает пустые руки Хоупа и оглядывает с ног до головы, будто еда могла оказаться где-то под одеждой. — А кофе? — И кофе. — Где? — В комнате отдыха. Пошли. Хосок уже разворачивается и поднимает ногу, чтобы совершить шаг по направлению к еде. Но его останавливает нытье за спиной. Юнги вообще магическое существо, он спит большую часть суток, как не в себя просто, а энергии как у тех батареек, что соревнуются с Дюрасел в рекламе и проигрывают. Юнги невыносимо долго (как будто прямо сейчас уснет обратно и скатится по звукоизоляционному покрытию на стене) растягивает слова. — Можно поесть здесь, — умоляющим тоном, за которым скрывается доля чувства вины. Хоуп поворачивается обратно к Юнги и, жмурясь, потирает переносицу с таким видом, будто это поведение старшего донимает его всю последнюю хосокову жизнь. — Сейчас только восемь. Все придут к девяти или даже позже. Это я как сумасшедший несусь к тебе, если не обнаруживаю в квартире. — Они могут придти раньше. — Ты не исправим, — он собирается сказать, что-то вроде «Либо ешь там, либо не ешь ничего», но натыкается на умоляющую сонную мордочку, и вместо задуманного выходит: — Сейчас принесу. Юнги, или Шуга, как написано у него над дверью снаружи, плюхается обратно в компьютерное кожаное кресло, которое вроде и удобное, но вроде Юнги немного семидесятилетний дед во временном промежутке между пробуждением и принятием кофе. Но он выдержит. И кофе должно всё исправить. Может, это он зря, но всё-таки отталкивается от пола и кружится на стуле. Перед глазами черно-белая студия сливается во что-то непонятное и немного тошнотворное, боюсь представить, что было бы, если бы здесь присутствовали и другие цвета. Вечно горящие кнопочки на панели, превращаются в неоновые полосы, оставляющие на сетчатке световые порезы. На крупных белых (всё, что в этой комнате кажется вам белым, на самом деле довольно темные оттенки серого, которые пытаются спасти вас от беспросветной черноты этого помещения) узорах плотных черных штор не удается сосредоточится, но во всяком случае они призваны закрывать большую часть времени стекло в другую комнату, где частенько записывает свою трель соловей Чонгук и другие посетители их звукозаписывающей студии. Но Чонгук просто любимчик компании, с которой они сотрудничают (сотрудничают на грани того, что их скоро выкупят, но какая разница). Юнги просто отличный звукорежиссер, и смена руководства никак не повлияет на его статус. Было бы невероятно глупо сокращать такого работника. В работе с ним возникает много сложностей. Но порой ко всем резко приходит осознание, что их отдел держится на одном человеке, то есть на Юнги. И да, Мин Юнги не против быть этим человеком. Дело только в том, что такая профессия, как и большинство других, не обходится без общения с людьми. Если не присматриваться, то это не так сильно бросается в глаза. Просто паренек, уважающий личное пространство. Но нет, не так всё просто. Он никогда не хотел разбираться в этом, ходить к мозгоправу, выяснять причины. Да в общем, это неважно, раз он чувствует себя комфортно в своём темном уголке, пока ему не приходится находится рядом с людьми, разговаривать с людьми, смотреть на людей, или, упаси господь, прикасаться к людям. Он не собирается в этом разбираться, ведь это бы значило, что ему придется прилагать какие-то усилия и лишний раз с кем-то взаимодействовать. Легче свести эти неприятные контакты к минимуму, и вовсю игнорировать свои триггеры. Не то чтобы он совсем не знал себя, он мог точно сказать, что Хосок для него выпадает из списка ненавистного людского общества. Иногда тот притворяется обиженным на это, а Юнги говорит, что на самом деле Хосок лошадь, и в том, что Юнги с легкостью с ним общается, нет ничего необычного (с животными всегда проще найти общий язык). Хоуп давно рядом, они вместе учились, устроились работать в одно и то же место. Вероятно, Хосок сам понимает, что для друга он спасительная соломинка в этом мире, и просто не может оставить его. Поэтому этот лучик солнца в темном царстве (Хосок, так сказать), несет в это самое темное царство, царство Юнги, пакеты с собственноручно приготовленными сэндвичами и салатом и купленным в Старбаксе кофе. Если хотите, представьте, что вам принес кофе рыцарь в блестящих доспехах, преодолев дремучий лес злобных белок, пустыню, огнедышащего дракона и при этом доставив его в горячем состоянии. Представили? Бесценный кофе. Вот и Юнги будет примерно также бесконечно благодарен, если вы купите ему еду. Хосок складывает провиант на журнальный столик и садится на черный низкий диван рядом, Юнги мастерски подъезжает к нему на своём стуле и возвращает свои силы, припадая к горячему стаканчику. Хосок чрезмерно восхищается своими способностями «шеф-повара», рассказывает про каких-то сомнительных личностей, появившихся на горизонте, нового певца, который изначально пришёл в танцевальный отдел, но открыл в себе и другие таланты. И Юнги не горит желанием знакомиться лично ни с ним, ни с кем-либо еще. Не, ну кто там сказал, что человек не может жить без социума. Юнги было бы гораздо лучше без него, ну может по такой логике он и не человек, но кому оно надо, а? — Ты слушаешь? — Хосок взмахивает палочками перед задумчивым лицом. — Нет, — Мин продолжает просверливать взглядом стену, не отвлекаясь на свою руку, кладущую в рот новый кусочек еды. — Ну круто, люблю твою прямоту, — говорит Хосок, надув щеки от обиды. После таких посиделок Хосок уходит к себе и оставляет друга в одиночестве. Безусловно, он пытался ему помочь, расширять круг знакомых, ну так, ненавязчиво, предлагал сходить к психотерапевту, но Юнги отнекивался. И теперь Хосок избрал стратегию огораживания Мина ото всех, как только он мог. Как технический директор он действительно имел возможность ограничить число взаимодействий с людьми для звукорежиссера (не считая себя). Да, это странно и немного смешно, когда недоумевающие посетители не понимают, почему не могут переговорить с человеком, который собирается записывать для них что-либо, с чем они пришли к ним в студию. Хосок говорит с ними сам, и для незнающих это выглядит так, будто в той темной комнатке сидит дон мафии, с которым они не достойны пересекаться, а Хосок его правая рука или даже сразу обе (в роли левой он приносит ему еду). Но все коллеги в курсе, и почти понимающе они держатся от него подальше, хотя в начале и предпринимали попытки сблизиться и показать себя с лучшей стороны, как делают некоторые девушки, когда им говорят, что парень гей. Но спустя время они поняли бесполезность своих действий и оставили парня-затворника в покое. Все кроме Чонгука. О, Чонгук это просто отдельный кадр. Чтобы сразу было понятно, вспомним мем, где Бог создает человека. Так вот, когда он создавал Чона Чонгука, то случайно насыпал целый вагон настойчивости, смешанной с неслыханной наглостью и идиотским ребячеством. Этот макнэ так упорно лез к Юнги, что тот к нему привык. И никто не стал вопрошать себя, как такое случилось, просто приняли это как факт — Юнги безболезненно может находится в одной комнате только с двумя личностями, упомянутыми выше. После перекуса Юнги погружается в работу, всю свою нерастраченную на ассимиляцию с обществом энергию он тратит на создание музыки. Думаю, многим размышления в одиночестве давали плюс к продуктивности, и Юнги не исключение. Такова жизнь Юнги, и он не может представить себе, чтобы могло быть лучше, всё и так идеально. В основном.

***

— Сделай мне чай, хён, — хрипит какое-то чудище из глубины квартиры. — Что с твоим голосом? — более нервной чем обычно походкой Юнги несется в соседнюю комнату. — Мне херово — Ты заболел?! — Ну я вроде вчера не пил, поэтому это не похмелье, — бубнит лохматое нечто в подушку. — Ладно, ладно. Ты сейчас выпьешь таблетки и мы вместе поедем… — Нее… Я никуда не пойду, — громкий кашель заглушается подушкой. Паника. Паника. ПАНИКА. Нужно глубоко вдохнуть и медленно выдохнуть. — Тогда я тоже возьму отгул и пригляжу за тобой. — Вообще-то сегодня среда, и тебе нужно записать кучу народу, тебе нельзя просто так взять и не придти. И я то знаю, что хрен ты на меня клал. Будь мужчиной проживи один день без меня и… — новый приступ кашля заставил Хоупа обратно уткнуться в подушку, — всё, пошёл ты, я больше не буду разговаривать, — едва различимо просипел Хосок. Юнги посидел на краю кровати пару минут, влипая взглядом в стену. За это время хрипение Хосока стало размереннее, должно быть, он уснул. Аккуратно покинув его комнату, Юнги пошёл собираться. Всё выходило у него невыносимо медленно. Казалось, если он не будет торопиться, то необходимость выходить из дома отпадет. То, насколько это жалко, резко ударило ему в голову. Он давненько не злился ни на кого, но сейчас он был так зол на себя. И почувствовав дрожь в руках, когда уже потянулся к ручке входной двери, он был вне себя. Мысли о своей ничтожности, об этих беспочвенных страхах только подливали масла в огонь, высвобождая непонятно откуда взявшуюся энергию. Рванув на себя дверь, он сбежал по лестнице и вывалился на улицу. Свет ненадолго ослепил, и хотя он каждый день выходил из этих дверей, сейчас он почувствовал, что по-настоящему вышел.

***

Знаете, бывает ты витаешь в каких-то заоблачных ебенях, но всё равно у тебя выходит пороть всякую чушь, создавая иллюзию, что ты осмысленно говоришь с человеком? Так вот, посмотрев перед собой, Юнги почувствовал, что потерял эту целостность сознания. — Кажется, я сильно отвлекся. — Простите, я не думал, что здесь кто-то сидит, — молвила мужская версия русалочки Ариэль, вместо вилки пытавшаяся расчесаться какой-то палкой. Но Юнги на неё не смотрел, он смотрел на губы, шевелящиеся, чтобы что-то произнести (не совсем правильно с их стороны, потому что они отвлекли Юнги от понимания сказанного). — Это ты так пошутить решил? — Нет, я просто… — парень замялся и немного опустил голову, его челка перекрыла вид на лицо, и с Юнги спало колдовство. Так, Юнги нашёл себе самый отдаленный столик, полагая, что людей рядом не будет. А тут такое. — Что за херней ты тут размахиваешь? — получилось как-то грубо, но как ещё обращаться к человеку, посягнувшему на его пространство? — Э-это трость… я ничего не вижу Вот чего-чего, а такого Юнги явно не ожидал, мало ли кто может шляться в темных круглых очках в наше время. За пару секунд он успевает вспомнить их неудавшийся диалог, мысленно стукнуть себя по лицу, а еще опять засмотреться на тонкие губы. В них в общем-то нет ничего необычного, но чёрт бы его побрал, теперь Юнги до жути интересно увидеть и его глаза. Поэтому ведомый тёмными силами любопытства он тянется к очкам парня, с целью их снять. — Я, наверное… — красноволосый парень уже собирается подняться. — Что ты делаешь?! — он судорожно пытается удержать очки на месте и сжимает только что пойманное с поличным запястье Юнги. Он усаживается обратно, но руку не отпускает, а Юнги даже забыл о том, что обычно людей не трогает. Только забавляется частым дыханием всполошенного паренька напротив и посмеивается. — Почему ты такой нервный? — Эспрессо, — холодно доносится где-то над столом. — Что-нибудь ещё? — Что ты будешь? — в ответ лишь молчание. — Мм, язык проглотил? — Можно латте, пожалуйста. — Здесь? — Тэхен кивнул. — Хорошо. — Латте отвратительно. — А по-моему эспрессо — Молоко портит весь вкус, для какого хера спрашивается, вообще африканские дешевые рабочие собирали эти великолепные зерна, если ты тратишь их впустую. Эспрессо для настоящих мужчин, уважающих чужой труд, а это сладкое молоко для сопливых неженок. — Ты имеешь что-то против сопливых неженок? — улыбается парень. — Ну и что ты смеешься? — Ты забавно говоришь. — А ты забавно выглядишь, но я же молчу. Он смеется пуще прежнего растягиваясь в такой милой квадратной улыбке, которая плавит разум Юнги. А потом парень резко замирает с каменным лицом. — Забыл выключить утюг? — интересуется Юнги с издевкой, стоящей у него по умолчанию, потому что он, вроде как, опять не осознает, что говорит. — Нет, просто я давно не смеялся. — Какое откровение. Йааа! Поэтому ты решил посмеяться над несчастным любителем эспрессо? — Ты здесь кого-то ждёшь? — Э, нет. Мне пришлось выйти в свет за этим, — Юнги приподнял стакан, забывая, что этот жест не увидят, — в свой обеденный перерыв. Не думаешь, что я бы заметил садящегося за мой стол человека, если бы ждал кого-то. — Ну да, логично. Обеденный перерыв от чего? — Студия звукозаписи в соседнем здании. Официант принёс латте и счёт. Длинные пальцы осторожно обхватывают кружку. И то, что парень не видит как Юнги безбожно пялится на его руки, весьма успокаивает. — И давно ты ничего не видишь? — сглатывая образовавшийся в горле ком и пытаясь избавиться от наваждения, спрашивает Юнги. — Может около года. — Этого достаточно, чтобы научиться жить с этим? — Кажется, мне никогда не будет достаточно. Шуга кивнул, принимая такой ответ, и вложил деньги в книжечку со счётом. — Я Юнги, — он сделал паузу, немного призадумавшись. — Руки мы уже вроде как пожали. — Тэхён. — Предполагаю, ты сюда обычно не ходишь? — Я редко выхожу из дома, не знаю, что на меня сегодня нашло. — Ох, мне бы так. Но работа зовёт. Это значит, ты вряд ли снова придёшь? — Может и приду. Дома, знаешь ли, не получается такой вкусный кофе. — Не забывайся, ты пока не пробовал здешний божественный кофе, а довольствовался лишь его отдаленным подобием. — Ладно, ладно, в следующий раз закажу что-нибудь другое, если ты так хочешь. — Другое дело, — вставая, отозвался Юнги. — Мне пора. Следующий раз — это завтра? — Да, завтра. — Значит, завтра я снова буду обедать здесь, — когда он развернулся и заметил остальных людей в кафе, вспомнил, кто он вообще такой, и быстро помчался на выход. После обеда работа всегда шла как-то неохотно, а теперь и вовсе всё шло наперекосяк. Возможно, потому что каждая извилина Юнги была занята лохматым чудом из кафе, которое заставило противоречить самому себе, но почему нет, если это было так приятно.