Кровь и Гатс

Если бы слова Каски можно было смыть — потом, кровью, водой. Слова так просто не исчезают: они продолжают звучать. «От тебя одни неприятности. Угораздило же Сис тебя подобрать...» «Слыхал, где его подобрали? Под какой-то мертвой бабой. Ох, не к добру это, с нашим ремеслом. Еще накличет на нас беду. Может, и Сис умерла из-за него?» «Я купил тебя на всю ночь. У Гамбино, понял? За три серебряные монеты». «Ты должен был умереть одиннадцать лет назад под трупом своей мамаши». «Я ненавижу тебя. За то, что убил Сис... и что все это время был предан мне, словно шавка. Умри!» «Как он мог его убить?! Гамбино же так хорошо к нему относился». «Жаль, что Гриффит тебя не прикончил!» «Совсем не изменился за эти три года. Такой же, как в день, когда вы сцепились с Гриффитом. Тебе лишь бы крушить все подряд своим долбаным мечом! И плевать ты хотел на остальных. Бешеный пес, вот ты кто!» Меч рассекает воздух со свистом: слова не исчезают, просто становятся тише. Каска неправа. Они все — неправы. Пусть болтают, что хотят: ты знаешь, что бывает по-другому. «Ты мне нравишься». «Спасибо за то, что спасли мне жизнь. Я — Рикерт. Теперь вы мой кумир. Вы очень смелый и сражаетесь почти так же хорошо, как Гриффит!» «Ты будешь сражаться за меня, потому что теперь ты принадлежишь мне. И только я имею право решать, где и когда тебе умереть». «Мы-то думали, ты гад какой-то, а ты ничего! Завел их в лес, столько врагов положили... молодец, новичок!» «Я получил огромное удовольствие, сражаясь с тобой. По мне, если выяснять отношения, то только так». «Ты найдешь в Банде Ястребов свое место». «Пойдем выпьем за твой героический поступок». «Повезло же нам с командиром! То-то другие обзавидуются...» «Забавная вещица, верно?» Непонятная штуковина, красная, как яблоко, которую Гриффит до сих пор носит на шее. Талисман на удачу, не хуже засушенной кроличьей лапки. И почему вспомнилась? Гатс прислонился к стволу дерева: церемония посвящения в рыцари должна была уже закончиться. Гриффит теперь виконт, он идет к своей мечте, а Гатс — не такой, как прежде. Он думает о других, о своем штурмовом отряде — не только о себе. Каска неправа. Но слова не исчезают так просто. *** Наши привязанности могут убить нас, хотя только они способны сделать нас сильнее. Бессмысленно отвергать их, будет хуже. Ты знал это и раньше. Ты — не совсем ты, все чаще наполняет чужое, нежеланное, грань тоньше и тоньше, плоть истаивает, но ты жив. Ничего не закончилось — кроме мира. Что миру есть предел, это и неудивительно: не зря ведь говорят о крае света. Только бездна бесконечна. После боли каждый вздох кажется счастьем, и появляется надежда на лучшее. Глупая вещь — надежда; единственное слово может изменить все, в том числе отношение к жизни. Раньше ты не решался сказать слишком многое, важное — а теперь и не скажешь. К лучшему. Почему по-настоящему значительное мы делаем только от боли? Чтобы убежать от себя; почему? Мир закончился, смотри. На крюке, вбитом в стену, висит тень: какое-то время ты думаешь, что это твоя кожа. Почему не течет кровь? Очень просто: в тебе ее не осталось. Все это время твоей опорой, твоей плотью и кровью были другие люди. Ты брал у них — ты этого хотел на самом деле. А потом Гатс сказал: хватит. Пожертвовать своей плотью — ведь это твоя мечта? Или все было ложью? Он не сказал про ложь, но ты понял и так: оставаться паразитом — не по тебе. Странно: чем меньше тебя остается, тем увереннее ты становишься; чем больше твоя слабость, твоя привязанность, тем больше и сила. Ты что-то упускаешь, когда думаешь об этом. Что-то очень важное. Мир закончился; а ты — по-прежнему в Тысячелетней башне. Отсюда не сбежать. *** Зодд Бессмертный не был человеком. Гатс понял это после первого же удара. Странное чувство, похожее на оцепенение: не страх. Страх пришел позже, когда Зодд стал демоном — рога, хвост, крылья. Ужас и беспомощность — прошло не так много времени. Есть то, что поддерживает, что остается неизменным: меч — продолжение руки, но рано или поздно приходит к этому. Говорить «не тронь меня» можно тому, от кого сумеешь защититься. Защититься от Зодда Гатс не мог: только кричать, кричать, пока арбалетный залп не заставил Зодда отвлечься. — Огонь, — сказал Гриффит, которого здесь быть не должно было. Сначала пятьдесят ребят из штурмового отряда — Гатс знал их по именам и мог рассказать о каждом. А теперь и Гриффит — нельзя вовлекать его в это, он ни при чем. — Идиоты! Бегите отсюда! — После второго залпа Зодд отбросил Гатса в сторону и взялся за людей, с которыми пришел Гриффит. Пусть убираются, живо, это не то, с чем можно бороться, но и отступать нельзя, ни на шаг. Пусть они отступают. — Каска! Выводи людей! Что же ему неймется, а. — Эй! Встать сможешь? — Гриффит оказался рядом, не выпуская сабли, подставил плечо, и стало легче: ужас отступил. Все было ясным и понятным, как до встречи с Бессмертным Зоддом. Кто сказал, что его нельзя убить? Больно, тело как чужое, но: не невозможно. — Придурок! Зачем ты пришел?! — Потом объясню, — в голосе Гриффита звучало нетерпение — и сила. Волей-неволей поднимешься. — Для начала разберемся с этим выродком. — Почему? — Язык заплетался, Гатс сам не понимал, что говорит. — Почему все так вышло? Проклятье! Взгляд Гриффита удерживал надежнее плеча: а ведь ему наверняка нелегко. За прошедшие три года Гатс стал выше и тяжелее — и приобрел дурную привычку полагаться на друзей, втягивать их в то, от чего нужно держаться подальше. — Куда это ты собрался? — спросил Бессмертный Зодд. — Ты все еще жив, и я не позволю тебе уйти. Если бы они не пришли — с ними бы ничего не случилось, но Гриффит не уйдет. Об этом даже думать нечего. — Сражайся, пока я не избавлю тебя от твоей никчемной жизни! «Неужели это конец для нас обоих?» — Сможешь стоять? — Должен, иначе он нас прикончит! — Зачем Гриффит спрашивает, это же понятно и так. Хорошо, что он спрашивает. — Влево! Они оба сумели ранить Зодда, но устоять на ногах Гатс не смог, и Гриффит, конечно же, поступил самым правильным, самым идиотским образом — бросился его поднимать. — Давай! Уходим отсюда! — Гриффит! Сзади! — это была Каска, и она не успела совсем чуть-чуть: Гриффит только оглянулся — а его уже снесло в сторону, и рука, которой Гатс хотел сжать протянутую ладонь, без толку мазнула по воздуху. Похожее выражение лица у Гриффита было три года назад, когда он поймал Гатса в захват, чтобы потом вывернуть ему руку: боль? Злость? Поражение. — Гриффит! — Глаз заплыл, горло саднило от криков; встать! Гриффит сполз по колонне и потерял сознание. Одновременно Гатс понял, что все-таки стоит, опираясь на меч, но Зодд почти сразу сбил его с ног собственной отрубленной лапой, используя ее как дубинку. Он собирался начать с Гриффита, потом остановился, сказал «бехелит», и Гатс подумал: причем тут это, бесполезная штуковина. Зодд не считал бехелит бесполезным. Нужно было воспользоваться заминкой, встать, быстрее, пока еще можно что-то сделать, пока... Зодд развернулся к Гатсу: — Можешь прислушаться к моему совету... пророчеству. Если ты считаешь себя другом этого человека, готовься! Когда его безумные мечты развеются, ты узришь собственную смерть! — Зодд расправил крылья. — И тебе этого не избежать! Он проломил потолок легко, будто крышу из гнилой соломы, и был таков. Смерть, подумал Гатс. Ничего нового. Они всегда говорят о смерти. Он все же смог встать; упасть заново не позволил Гастон. Опираясь на него, Гатс двинулся к причитавшей Каске, склонившейся над Гриффитом. Зодд хотел добить его, значит, жив. — Гриффит, ты как? Каска взмахнула рукой, не позволила подойти: — Не смей прикасаться к нему! Это ты виноват... из-за тебя его чуть не убили! — Руками она удерживала голову Гриффита у себя на коленях. — Это ты во всем виноват! На лице Каски блестели слезы. «От тебя одни неприятности». «В бою следи за спиной». «Как же я помогу тебе? Ведь ты меня убил». Она была права. С самого начала. *** Волосы ты отращивал с детства, тщательно расчесывал, мыл так часто, как мог, чтобы не завелись вши, и не позволял обрезать даже самым известным цирюльникам — зачем, если достаточно собрать в хвост на приемах? У судьбы есть чувство юмора: лучшим из цирюльников оказался палач. Это он укоротил твои волосы, неровно, кое-как. Не исключено, что из практических соображений: мыть и расчесывать тебя он не собирался, а тягать узника за жирные патлы — не самое приятное занятие. Да и до шеи добраться легче, чтобы срезать с нее кожу. Вши тут вряд ли завелись бы. Волосы отрастут и будут торчать из-под маски — в этом ты не сомневаешься. А вот цвет у них наверняка изменился. Тебе кажется, что можешь почувствовать это: наполовину седые, хотя и двадцати пяти еще нет. Седина будет не слишком заметна, подходящий цвет. Может, благодаря этому ты до сих пор держишься — молодость, здоровье, не все волосы успели поседеть. У судьбы есть чувство юмора... Нет никакой судьбы. Твой выбор, и только. Сейчас ты понимаешь это яснее, чем раньше, бездна разума скрыта под поляной — выжженной, не зеленеющей, но вполне осязаемой. Ты осознаешь себя. Прийти к Гатсу на помощь в замке, занятом Бессмертным Зоддом, — это был твой выбор. И в ответ на его вопрос — почему пришел, ради обычного бойца, три года назад ответил, что не хочешь потерять хорошего воина, но слишком рассудителен, почему? — в ответ на его вопрос сказать: «Нет никакой причины. Разве мне нужна причина, чтобы рискнуть ради тебя жизнью?» — это тоже был твой выбор. Ты мог сказать иначе, так, чтобы не осталось сомнений и двусмысленности; мог бы вспомнить, как смотрел на него всякий раз, когда он был ранен, и думал: это изнеможение, оно от боли, но на пике страсти его лицо, должно быть, выглядит точно так же. Ты мог узнать, так ли это; мог бы попытаться узнать, и, скорее всего, он бы не стал возражать. Но что-то бы рухнуло между вами, что-то более важное, и ты не рискнул. Ты всегда был хорош в том, чтобы смирять собственные желания. Промолчишь сейчас — потом получишь сторицей, разве нет? Ты был не готов к боли от его ухода; ты не справился с желанием остановить его. Ты поплатился. *** Нужно было что-то ответить. — Разве мне нужна причина, чтобы рискнуть ради тебя жизнью? — спросил Гриффит, и нужно было что-то ответить, это же вопрос, Гриффит ждал ответа, смотрел и ждал. — Нет... — начал Гатс. — Я... Появление короля со свитой не дало ему договорить, да он и сам не знал, что хотел сказать. Он был счастлив. Этого не мог изменить даже генерал Юлиус, вздумавший распускать руки — потому что Гриффит не позволил молоденькой принцессе поцеловаться с каменными плитами площадки. Позже Гатс лежал на крыше, направив меч в небо, и вспоминал такую же звездную ночь: семь лет назад он, раненый, смотрел вверх, на луну среди множества мерцающих точек, а затем понял, что должен встать. «Ради тебя». Гриффит так сказал. «Не знаю, тот ли это ответ, который я искал всю жизнь... но с этого дня мой меч принадлежит только ему». Слова, которые Гатс слышал с детства, не просто исчезли — сменились другими, противоположными по смыслу.