Кровь и Гатс

Бехелит снова спас Гриффиту жизнь. На королевской охоте стрела, смазанная недешевым ядом, попала в дурацкую штуковину. Повезло. Принцесса плакала, Каска кричала, требуя, чтобы Гриффит снял доспехи, а найти стрелка не удалось. Позже Гриффит выследил его лично — в том, что он на это способен, Гатс не сомневался. За книжкой с веселыми картинками Гриффит сказал: «Мне нужно, чтобы ты кое-кого убил», и Гатс не почувствовал и намека на сомнение. Он даже удивлен не был. Генерал Юлиус ему сразу не понравился, оказалось, что не напрасно: по его приказу Гриффита чуть не убили на охоте. Только глупец откажется от ответного удара. — Это убийство, — сказал Гриффит. — Совсем не то, что честный поединок. Это грязная работа, и ошибки тут недопустимы. Вот почему я позвал именно тебя. Могу я просить тебя сделать это? Гатс убил бы Юлиуса и без приказа — тайные убийства для него, в конце концов, были не в новинку. Вспомнить хотя бы Доно... Другой случай. Другой. Мысли о прошлом не уходили: не голоса, так воспоминания. Пробравшись в замок Юлиуса и увидев, как тот тренируется со своим сыном, Гатс вспомнил Гамбино. Гамбино тренировал его точно так же, а потом чувствовал себя виноватым. Он оставил Гатсу шрам на носу — но раздобыл мазь, позаботился. Делать мне нечего, подумал Гатс, вспоминать на задании всякое. Он застал генерала Юлиуса одного у камина, но убить того чисто не получилось: перед смертью Юлиус умудрился стянуть с Гатса капюшон и цеплялся за его одежду до последнего. Не хотел умирать. — Я знаю тебя... Ты... Гриффита... Это было мерзко. Гораздо хуже, чем Гатс помнил. Может, потому, что тогда убийство казалось правильным, Донован получил по заслугам, черный ублюдок, как он мог врать про Гамбино, а этот назвал имя Гриффита, нет, не ложь, то, от чего нельзя защититься, так все всегда заканчивается. — Можно? Гатс обернулся. Он не видел, кто стоит у двери, но понял другое: этот человек видел его лицо, угроза, если Юлиус узнал в нем бойца Гриффита, то и другие узнают. Он нанес удар, не раздумывая, и, только пригвоздив мальчишку мечом к стене, понял, что это был он: мальчишка. Сын Юлиуса, кажется, Адонис. То, от чего нельзя защититься, пришло к Адонису быстрее, чем он успел что-то сделать. Он даже не успел закричать. Стоять мальчик не мог: он сполз по стене, оставляя кровавый след. Удивленное выражение его лица сменилось ужасом и болью, изо рта потекла кровь. Он протянул руку в слепой попытке ухватиться за жизнь, не остервенело, как его отец — безнадежно. Он привык к тому, что не может защититься. Слишком знакомый жест; Гатс сжал маленькую руку, почти утонувшую в его руке. Так он сжимал пальцы Сис, когда она умирала от чумы — он любил ее; так сжимал ладонь Гамбино, когда тот потерял ногу и в бреду просил Сис его дождаться. — Э... эй! Адонис кашлял кровью. На его глазах выступили слезы. Нет, подумал Гатс. Так нельзя. Не может быть, чтобы он умер. Сначала Сис, потом Гамбино... «Ты убил меня». Рука Адониса выскользнула из его руки. Мальчик был мертв. Гатс бессознательно прижал ладонь ко рту. Подоспела стража, и нужно было бежать, чем быстрее, тем лучше, не забыть о капюшоне, это не должны связать с Гриффитом, стрела застряла в плече, после убийства Гамбино было так же, и прыжок с обрыва, не со стены, падение в воду... Выбив решетку, Гатс провалился в канализационный сток — и с силой приложился затылком о подвернувшийся камень. Зодд Бессмертный встретил его — их с Гамбино — там. Он убил их, потом смеялся, а его лицо... «Я стал тем, от чего нельзя защититься». От этой мысли он открыл глаза; его вырвало. Во рту остался едкий привкус. Гатс привалился к стене стока, дотронулся до затылка. На ладони осталась кровь. Выдернув стрелу, Гатс по колено в воде двинулся вперед. Ему нужно было увидеть Гриффита. *** Стены трясутся. Ты не удивляешься — порой тебе мерещилось, что они и вовсе рушатся, что в стене напротив возникает дыра, из которой появляется это, отвратительные существа, ало-черные, похожие на недоношенных детей. Они целовали твои изуродованные руки и называли тебя господином; такое случается, когда разум становится больше. Ничего не поделаешь. Ты проваливался вниз, и бездна обретала очертания, ненадежные, постоянно изменяющиеся: множество лестниц, вверх, вниз, во все стороны, пространство внутри пространства, неизмеримое, огромное, не описать словами. В детстве ты задавался вопросами вроде: правда ли ты существуешь и что будет, если изображенному на парадном портрете дворянину дать в руки еще один портрет с таким же дворянином и портретом. Похоже на кушанскую куклу, внутри которой скрывается несколько похожих, каждая чуть меньше предыдущей. В отличие от кукол или портретов, бездна бесконечна. В ней можно увидеть все, что угодно: Гатса, замок мечты, четырех нелюдей, Каску, которая ломается как ты — с особенным хрустом, но гораздо быстрее, Гатса, к которому ты протягиваешь руку, которого хочешь удержать — теперь ты можешь удержать, он не властен над тобой, теперь не властен, но ты хочешь... Ты знаешь, почему захотел его — потому что он, единственный, не сдавался. Твое признание ничего для него не значило, он уже тогда, должно быть, решил уйти. Ты не знал — тебе казалось, будто все по-прежнему, даже лучше, чем раньше. Вы снова в замке, занятом Зоддом, и ты протягиваешь ему руку, чтобы он мог подняться: держись. Вы снова — вольные наемники, не на королевской службе; это — первый бой Гатса за Ястребов, и ты протягиваешь ему руку, чтобы помочь забраться в седло позади тебя: держись. Ты в Тысячелетней башне, и Гатс здесь, но он не пожирает тебя: смотрит с недоверием, с ужасом, с жалостью. Ты поднимаешь руку и пытаешься сжать его шею; этот взгляд — больше, чем ты можешь выдержать, он хуже, чем боль, которую ты испытывал, когда Гатс впивался зубами в твою ладонь. Гатса здесь быть не может. Он ненастоящий. Ненастоящий Гатс обнимает тебя, теплые слезы падают на лицо: это слишком реально, чтобы быть иллюзией, и твоя рука бессильно опадает, накрывая его руку. Держись. *** Гатс не очень понимал, куда идет и зачем; в саду рядом с летним Дворцом Роз хватало дурацких статуй. На одну из них, невысокую, он чуть не наткнулся, не заметив. Статуя изображала мальчишку с яблоком. Фонтан наверху, у которого Гатс наконец увидел Гриффита, выглядел немногим приличнее. Гатс никогда не разбирался в таких штуках; не разбирался он и в планах Гриффита, как оказалось. Гриффит был не один у фонтана. Рядом с ним стояла принцесса Мидланда. Потом она села на предложенный плащ, а Гатс, поколебавшись, продолжил подниматься по ступеням. Ему нужно было поговорить с Гриффитом. Сейчас, немедленно. Он не был уверен в причине, но думал, что поймет. Он во всем разберется. — Стой, — сказала Каска. Гатс обернулся. Он не заметил, что она шла за ним от трактира, где отдыхали Ястребы. Они рассказали, где искать Гриффита, а Каска поняла — Гатс собирается с ним встретиться. — Посмотри на себя! Хочешь появиться там в таком виде?! Не позорь Гриффита. Каска всегда об этом думала — уместное поведение, уместные слова. Не позорить Гриффита. Гатс не опозорил Гриффита. Никто не видел его лица, — кроме тех, кого он убил. — Поговоришь с ним, когда принцесса уйдет. Принцесса... он в крови, и несет от него — дерьмом и кровью, принцессе лучше не видеть. Каска права. Она всегда права. — Дай сюда. Зачем ей нож? А. Полоса оторванной-отрезанной ткани легла поверх недавней раны: Каска накладывала повязку со знанием дела и казалась грустной, так, будто это ее ранили. — Эй... Здесь, у подножия лестницы, было хорошо слышно, как Гриффит говорит с принцессой. Сначала Гатс не особенно вслушивался в слова — хватало голоса; после повязки стало легче, будто Каска стянула рану не только снаружи, но и внутри. — У большинства мужчин есть то, что дороже близкого человека, — сказал Гриффит принцессе, и дальше Гатс слушал очень внимательно, слишком. Он не хотел знать. Нужно было развернуться и уйти. Он стоял и слушал, а Каска — она замерла рядом и была такой грустной. — Это мечта. Кто-то мечтает о господстве над миром, кто-то — просто о том, чтобы жить, полагаясь на свой меч... Жить без мечты — родился, вот и живу... Это не для меня. Больно. Странно: Каска ведь перевязала. — Ваши друзья-Ястребы, должно быть, вами восхищаются, — сказала принцесса. А Гриффит ответил: — Они — превосходные исполнители. И еще: — Среди них нет того, кого я мог бы назвать другом. Того, кто никогда не станет мостить дорогу к чужой цели, кто стремится воплотить собственную мечту и сметет с пути любого, кто встанет между ним и его целью... даже меня. Друзей не просят убивать тайно, чтобы отвести от себя подозрение. «Могу я просить тебя сделать это?» Исполнителей не просят тоже — им приказывают. «Я знаю тебя... Ты... Гриффита...» Человек Гриффита? Боец Гриффита? Друг Гриффита? — Для меня друг — это равный. Инструмент Гриффита. Гриффит говорил еще что-то, и Каска опустила голову, а после поднялся шум — до Дворца Роз дошло известие о смерти Юлиуса. «Гамбино! Смотри, я убил их полководца! И мне дали награду за его голову. Этого хватит и на выпивку, и на женщин...» «А на мясо?» «Что?» «Мясо... корм для пса. Ну, чего рот раскрыл? Быстрее принеси. Быстрее, я сказал!» — удар костылем, кровь изо рта... «Я ненавижу тебя». «Эй, ты еще живой?» «Да... как ни странно...» «Повезло тебе! Держись, — протянутая рука, а потом: — Я хочу знать, кто я и какова моя роль в этом мире, на что я способен и что должен сделать. Как странно... ты первый, кому я решился рассказать об этом». «Для меня друг — это равный». Гриффит должен был знать, подумал Гатс. Он всегда просчитывает наперед, он должен был знать о мальчике. Кажется, Каска звала его — Гатс не слышал. Он спускался по лестнице все ниже и ниже. В темноту.