Кровь и Гатс

Гатс был с ними второй год, когда Каска застала Гриффита в его палатке. Она не помнила, почему оказалась неподалеку: может, шла к отхожему месту или к реке, чтобы помыться. Было раннее утро, вот почему никто, кроме нее, не обратил на Гриффита внимания. Каска удивилась: что он здесь делает? Нет. Она не окликнула его, значит, уже знала. Гриффит откинул полог палатки Гатса и зашел, как к себе домой; словно во сне, Каска приблизилась, заглянула внутрь, стараясь, чтобы ее не заметили. Гриффит сидел на ящике, спиной ко входу, у Гатса в изголовье, и смотрел на него сверху вниз. Каска считала удары сердца: раз-два-три; когда она насчитала чуть больше трехсот, Гатс шевельнулся. — С добрым утром, — сказал Гриффит будто чужим голосом. — А-а-а... С добрым утром, Гриффит, — отозвался Гатс. Каска не видела, какое выражение лица было у Гриффита до этого, но могла поспорить: сейчас он улыбается. Она не стала смотреть дальше. Не смогла. Она ушла и не слушала, что говорил Коркус («Гатс — любимая игрушка Гриффита, все равно будешь виновата ты, а не он»), не обращала внимания: пусть так. Пусть. Она давно поняла, что не сможет стать частью мечты Гриффита. Она боялась не того, что Гатс станет ближе Гриффиту, чем она — он уже был, если не ближе, то дороже. Она боялась, что привязанность к Гатсу будет стоить Гриффиту жизни. *** Стены трясутся. Будто ты куда-то едешь. Ты не в Тысячелетней башне, это она в тебе. Каска оказалась лучше тебя. Ты поступил очень скучно, очень предсказуемо — до сих пор хочется смеяться, несмотря на то, каким неправильным кажется смех. Каска была умнее. Она удерживала Гатса, но по-другому: она знала, что он вернется. Быть слабой, быть беспомощной... она поступила правильно. Каска умела быть беспомощной. Ты — нет. Ты рано понял: к своей мечте нужно идти самому, невзирая на препятствия. Если выстоишь — появятся те, кто разделит ее с тобой, если упадешь — будешь знать, что боролся до последнего. Только ты не умел бороться. Первое поражение стало последним: ты упал на колени, когда Гатс ушел, и больше не сумел подняться. Ты не можешь встать даже сейчас. Он победил тебя не тогда — раньше. При первой встрече или позже, когда ты говорил: «Я имею право решать, где и когда тебе умереть», убеждая в этом себя, убеждая: он не властен над тобой, просто прихоть. Ты подавлял собственные прихоти, которые могли навредить, но он был нужен тебе, слишком. Поединок с Бессмертным Зоддом и почти состоявшееся признание — их не должно было быть, ты стал слабым, недопустимо. Он не должен понять. Ты не умел быть беспомощным, поэтому послал Гатса убивать генерала Юлиуса — чтобы почувствовать: это ты властен над ним, не наоборот. Куда надежнее, чем нанимать одноразового исполнителя, еще на шаг ближе к цели, и все в твоих руках, будто раньше, безрассудство, как с Зоддом — ты больше такого не допустишь. Ты допустил. Ты сдерживался, сохранял контроль — и вот, все рассыпалось разом, замок, построенный над пропастью, ненадежный, ненастоящий. Даже победи ты в последнем поединке — Гатс бы не остался. Он решил уйти, ты не мог убедить его, никак, ни словами, ни оружием, ни постелью. Ты мог убить его. Ты собирался убить его, не победить — это был единственный выход. Это помогло бы тебе сохранить себя, он слишком многое забрал у тебя, сожрал, даже не заметив, как яблоко, которым ты его угостил когда-то — потому что с обожженными руками нечего лезть к горячей похлебке. Каска не была паразитом, как ты. Каска поступила умнее: она понимала, что Гатс вернется. Каска-девчонка, верная, надежная, сильная. На нее всегда можно было положиться. Каска-сестренка, она опекала тебя так же ревниво, как волчица — свое потомство; она была дорога тебе... когда ты о ней вспоминал. Каске не нравился Гатс, ты смеялся и принимал это как должное, зная, что на поле боя они оба не подведут. Их вражда не была помехой общему делу, остальное неважно. Все изменилось уже тогда, год назад. Поэтому Каска кричала вслед Гатсу и плакала; поэтому она позвала тебя — иначе ты не узнал бы, что Гатс уходит, он не собирался ставить тебя в известность. Уйди он по-тихому — ты бы нашел его. И, возможно... Один из вас должен был поглотить другого. *** Бой с Бессмертным Зоддом подтвердил худшие опасения Каски. Гриффиту следовало уходить: Зодда не заботили явившиеся наемники, его интересовал только Гатс. Возможно, разобравшись с Гатсом, Зодд и улетел бы — зачем такому чудовищу замок? Чтобы убивать; убийство ради убийства, в этом Гатс и Зодд были похожи. Их схватка была предрешена: боец, три года назад почти лишившийся головы в поединке с Серым Рыцарем Базусо, расплачивался за свое безрассудство. Он даже не думал бежать — да и не мог, он кричал «Уходите отсюда!» и был не так-то плох, Гатс. Он всегда оказывался чуть лучше, чем Каска считала, в этом-то и беда. Если бы Зодд выбрал своей целью не Гатса, а ее... Он убил бы ее первым же ударом. Она бы не смогла блокировать. Возможно, но Каска была уверена: Гриффит не стал бы противостоять Зодду ради любого воина. Только ради Гатса; он отослал ее, велел уводить людей, сам бросился к Гатсу, и это было больно до безумия, неподъемный ужас, а Гатс — тот принял как должное. Она никого не увела и не ушла сама. Она видела все от начала до конца, потом устроила голову бессознательного Гриффита у себя на коленях и кричала Гатсу: твоя, твоя вина. Он не был виноват. Гриффит выбирал сам; то, что Гатс плевал на особенное отношение, плевал на условности — это делало его чуточку лучше и заставляло ненавидеть сильнее, и Каска металась из стороны в сторону, пока не появилась принцесса Шарлотта. Больно, но совсем не то, что с Гатсом. Гатс мог погубить Гриффита, Гатс губил его — Каска видела это наяву и во снах, и просыпалась, до скрипа сжимая зубы: не позволю. Шарлотта Гриффиту навредить не могла. Она была для него ступенькой к исполнению мечты, не больше; важной ступенькой, но не настолько, чтобы рисковать жизнью. Кроме того, Шарлотта говорила Гриффиту даже не «да», а «да-да-да», ни одного возражения. Он будет счастлив с ней, это — самое главное. Нужно порадоваться за него, так ведь лучше; Каска знала, что Гриффит ей не принадлежит. Не принадлежал он и Гатсу. На лестнице в летнем Дворце Роз Гатс понял это, как и Каска; странно, но растерянное выражение его лица не вызвало удовлетворения. Сострадание — вот что почувствовала Каска. Значит, не «нет». Значит, тоже «да», только Гриффиту это уже не нужно. Получив «да», он... Каска перевязала раненое плечо Гатса; позже в бою он встал на ее защиту: «Мне без разницы, с кем драться... Мне ведь лишь бы крушить все подряд!» Это были ее собственные слова. Он бросался ими не глядя, с непривычным ожесточением: он будто увидел Каску заново после Дворца Роз, а она увидела его. Он понимал ее. Он спас ее, вытащил из воды, согрел своим телом, как она когда-то согревала его, и не позволил себе ничего лишнего; наверное, поэтому она ему открылась. — И так тошно, а тут еще не кто-нибудь, а именно ты меня спас! Доспехи, обувь, нож, слова — под шквалом всего этого Гатс сказал ей именно то, что нужно было услышать. «Возьми себя в руки». Не слишком жестко, не слишком мягко; Гриффит бы так не сказал. Гриффит бы не упал вместе с ней с обрыва — его не было рядом, и не должно было быть. Гриффит ей не ровня. И Гатсу — тоже, поэтому Гатсу можно рассказать, подумала Каска. Он не выдаст. Она начала со своего детства, хотя говорить было не особо не о чем, разве что о насильнике, которого она убила клинком Гриффита. Ей больше не казалось, будто до сих пор лежит на траве, придавленная чужим телом, и должна терпеть, но произошедшее с того дня, как она встретила Гриффита, оставалось чудом, счастливым сном — и Каска рассказала об этом. Она рассказала о дворянине, которого окружали замученные дети из разных селений, и о руке Гриффита на своем плече: он понял и успокоил ее. Рассказала о гибели безымянного мальчика. Этот мальчик смотрел на Гриффита как на героя; среди его вещей нашлась кукла рыцаря, старая, грязная, без одной ноги. Он, должно быть, хотел стать рыцарем. «Может, он погиб, воплотив свою мечту в жизнь? Или не успел, и смерть не дала его мечте сбыться? — сказал тогда Гриффит. — Может, это моя мечта убила мальчика». Потом Каска рассказала о Гриффите с дворянином, который мучил детей. Гатс поверил ей не сразу, он пытался отрицать, и Каска могла понять: сперва она чувствовала то же самое. Она убила своего насильника; Гриффит позволил изнасиловать себя — добровольно, и пытался отмыться в реке. «Почему ты... с ним?!» — спросила Каска. Гриффит ответил, что дело в деньгах, убитый мальчик ни при чем, и принялся раздирать плечи ногтями, пока Каска не остановила его, обняв. Тогда он стал прежним Гриффитом. — Гриффиту нужно быть не просто сильным, — добавила Каска, — а ни на миг не позволять себе слабости. Гатс слушал ее, нахмурившись; она говорила и говорила, в первый раз делилась с кем-то своими страхами, сокровенными желаниями и сомнениями. — Я хотела быть рядом с ним. Хотела стать той единственной, кого не хватало для воплощения его мечты. Я верила, что однажды мое желание осуществится... Верила... до того дня, как появился ты. Выражение лица Гатса оставалось таким же мрачным. Опустошенным. — Помнишь, что Гриффит сказал тебе тогда на холме? — Да. — Он не из тех, кто запросто выдает такое, — не «я хочу тебя», не три раза подряд, — Гриффит никому не говорил подобных слов, никому из нас! Мне это сразу не понравилось. Я завидовала, что ты заставил Гриффита сказать тебе такие слова... Гатс продолжал хмуриться. Каска не понимала, почему. — Все равно... я решила, что ты нужен Гриффиту только потому, что ты неплохой воин. Но всякий раз, когда ты попадаешь в переделку, Гриффит, всегда хладнокровный и спокойный, становится порывистым и неуравновешенным! Словно... Каска запнулась. Гатс смотрел на нее, опустив уголки рта, и ждал продолжения. — Словно он тебя... Ну же, скажи, велела себе Каска. Иди до конца, это самый худший страх, правда? Сколько раз ей снилось, как Гриффит доверяется Гатсу, растворяется в Гатсе, исчезает из-за Гатса, умирает — ради Гатса, от руки Гатса, по воле Гатса, оттого, что не смог без Гатса. Во Дворце Роз Гриффит сказал про Ястребов... «превосходные исполнители». Он говорил с принцессой, не с Гатсом — потому что Каска задержала его. Как знать, может, увидев Гатса, Гриффит... Забыл бы о принцессе? Каска не хотела думать об этом. Слишком ярко представлялось: Гатс поднимается к фонтану, принцесса испуганно ахает, а Гриффит, увидев лицо Гатса, извиняется, и они уходят — вместе; остается только забрать у принцессы плащ Гриффита и пообещать защищать «командира», как пообещала недавно, перед отбытием войск. Гриффит сказал «превосходные исполнители», но еще он сказал «кто-то мечтает о господстве над миром, кто-то — просто о том, чтобы жить, полагаясь на свой меч» и «друг — это тот, кто сметет с пути любого, вставшего между ним и его целью... даже меня». Гатс жил, полагаясь на свой меч; Гатс был готов смести Гриффита с пути тем самым «нет», всегда «нет» и очень редко «да», чтобы снова «нет», чтобы не дать именно то, в чем Гриффит больше всего нуждался. Наихудший страх Каски был слишком близок к правде, чтобы говорить о нем вслух. Нет же. Это и была правда. — Пойми, Гриффит доверяет тебе... — сказала Каска вместо других, напрашивающихся слов. — А ты делаешь что хочешь, не заботясь о последствиях! Гатс скривился — Каска говорила ему это много раз, и каждый на его лице появлялась досада, вот как теперь. Он не хотел слушать, не понимал — нужно не только брать, но и отдавать, все еще не понимал; Каска набросилась на него, вцепилась ему в плечи — откуда силы взялись. — Эй... ты чего? — Никогда не прощу тебе... что из-за твоего своеволия Гриффит чуть не погиб!!! Мне плевать, если ты сдохнешь в какой-нибудь своей очередной стычке! Но я не прощу, если ты утащишь за собой в могилу Банду Ястребов... и мечту Гриффита! Удивление Гатса сменилось тем же хмурым выражением, которое Каска не могла распознать. — И не прощу... — Каска отпустила его, чувствуя, как на глазах выступают слезы, — что из-за тебя... Гриффит так изменился. Как же так... ну почему... это должен быть именно ты? Почему? Гатс молчал. У него тоже не было ответа на этот вопрос. *** Ты помнишь, как сломался впервые. Твой первый разлом произошел по простой причине — это не было насилием. Генон купил тебя, но ты не чувствовал отвращения — твое тело не чувствовало. Пределов не было, ни в чем, ты убедился, и прочности не было тоже. Совсем. Ты оказался куда слабее, чем думал. Смог бы ты взять себя в руки, если бы не необходимость успокоить Каску? Вряд ли. Ты сожалел об умершем подмастерье, который хотел стать рыцарем; ты, правда, сожалел, потому что этот безымянный мальчик был тобой тоже, и тебя могла ждать его судьба. Его смерть не могла тебя затронуть; требовалось избавиться от чувства сожаления, наказать себя за это — а заодно стать на шаг ближе к мечте. Ради мечты приходится жертвовать и собой, и другими. Ты рано это понял; «в обмен на свою кровь и плоть править миром», ты повторяешь эти слова раз за разом — теперь, когда и плоти, и крови отдано с лихвой, и ты не всегда можешь понять, кто именно их отобрал. Пожертвовав собой ради других, ты был вправе ждать, чтобы жертвовали ради тебя. Ты не забыл о своем первом разломе; ты учел и принял к сведению, но убил Генона, как только представилась возможность — во время битвы за Долдрей, в которой победил, сыграв на его отношении. Ты был для Гатса Геноном, а он был на твоем месте, он был «сердцем Банды Ястребов»; он подталкивал к тебе Каску, вдруг найдя с ней общий язык, и выжил в битве против ста воинов. Потом, защищая тебя, он убил главнокомандующего вражеского войска, генерала Боскона, прилетевшим неизвестно откуда мечом. Больше всего этот меч был похож на оружие Зодда — или на твое материализованное желание, потому что ты находился далеко и не мог помочь Гатсу, никак, только крикнуть «Хватай меч!»; может, он услышал тебя тогда. Может, нет. В любом случае, все было хорошо. До того, как ты сломался во второй раз. *** Гатс снова оказался лучше, чем Каска о нем думала. Впору ненавидеть его за это, но она не могла. Когда-то Гриффит дал ей меч, чтобы убить насильника. Гатс дал ей нечто большее; она не должна была лежать спиной на траве и терпеть — и не должна была убивать только потому, что так приказал кто-то, похожий на ангела. Она могла защитить себя сама при помощи подвернувшегося сука — в глазнице солдата, вздумавшего ее изнасиловать, он выглядел куда лучше, чем на земле. Защитить себя — ради своей мечты. Ее мечта была связана с Гриффитом; но, когда Гатс сказал, что в Банде Ястребов ему не место, Каска почувствовала растерянность. Она не хотела, чтобы Гатс уходил. Она хотела, чтобы он остался.