Кровь и Гатс

Вопросы вроде «Кто лучше — вы или Гриффит?» Гатсу определенно не нравились. Не нравились ему и навязчивые дворянки. Они казались пустыми, он не видел в них ничего, а угощений на балу, наоборот, видел слишком много — чего стоит хотя бы гусь в яблоках... если это был гусь, а не феникс вроде тех, в чью честь Ястребам теперь полагалось называться. Гатс терпеть не мог официальные церемонии и на эту пришел с единственной целью: помочь Гриффиту устранить последнее препятствие на его пути. Сейчас — последнее. Какие препятствия будут потом, — не его дело. «Помнишь, что Гриффит сказал тебе тогда на холме?» — спросила Каска в пещере. Гатс помнил, даже чересчур хорошо; но он помнил и другие слова — «среди них нет того, кого я могу назвать другом». Гриффит был не слишком искренен, а? «Разве мне нужна причина, чтобы рискнуть ради тебя жизнью?» — и «Они превосходные исполнители»; одни слова перечеркивают другие, и не нужно долго думать, чтобы понять, какие слова — правда и как далеко может зайти Гриффит. Каска придиралась к Гатсу из-за придуманной ерунды: «Я завидовала, что ты заставил Гриффита сказать тебе такие слова» и «Почему... это должен быть именно ты?» — на пустом месте. Не было ничего особенного в том, что говорил Гриффит. Меч нужно использовать с умом, чтобы не порезаться; а еще с умом можно использовать людей. Говорить каждому именно то, что он хочет слышать. «Он говорит людям о них их же словами... мыслями, — Джудо знал. — Это подкупает». Подкупает, еще как: Гриффита невозможно забыть и не так-то просто выбросить из головы. Тот вельможа, Генон, был обречен. Все танцуют под дудку Гриффита; не то чтобы Гатс не понимал. Он и не осуждал, твердо решив: битва за Долдрей — а потом будь что будет. Смерть? Хорошо. Если нет — значит, начать поиски собственного пути, своей мечты. В битве за Долдрей Гатс выжил. Осталось уладить последние дела. В конце концов, он был слишком многим обязан Гриффиту. *** Если бы ты поговорил с Гатсом перед его уходом, как хотела Каска, он бы так и сказал: все будет хорошо. Я уйду, ты женишься на принцессе... Но смысла говорить не было: ты понимал, что не сможешь его отпустить. Потом ты будешь думать, что просчитался, и кусать губы, чтобы никто не видел, не оставляя следов; следы на твоем теле оставят другие, и кнут, захлестывающий грудную клетку — далеко не худшее, что с тобой случится. Ты до сих пор видишь, как могло быть иначе — эй, Гатс, мы равны, ну же, идем? Слишком поздно — он не такой, как ты думал, еще лучше, еще сильнее, и это восторг — он обжигает горло изнутри, как лучший из напитков, горячит кровь. Ты помнишь, что чувствовал тогда — ты все еще чувствуешь это. Тебе не чужда самовлюбленность — и самолюбование, ты осознаешь свои недостатки наравне с преимуществами, и да — ты себя ненавидишь. Ненавидишь. *** — Думаешь, это слишком жестоко? — Вопрос был до того неожиданным, что Гатс чуть меч не выронил. Королева Мидланда, задумавшая отравить Гриффита на балу, и ее сообщники только что сгорели; дочка министра Фосса вернулась к нему живой и невредимой, а лихие люди, удерживавшие ее в укромном месте, упокоились с миром. Гатс забрал у них жизни, но не золото — его Гриффит велел оставить. В конце концов, похитители выполнили свою часть уговора. — Это был грязный план. И я даже не запачкал рук, поручив тебе всю опасную работу. Думаешь, я слишком жесток? Даже не слова — выражение лица. Взгляд Гриффита почти заставил поверить: он говорит искренне, все так же, как и раньше. Гриффит не был искренен. Но ненавидеть его Гатс не мог при всем желании — как никогда не смог бы возненавидеть Гамбино. Он хотел для Гриффита самого лучшего — и хотел быть подальше, когда Гриффит достигнет всего, о чем мечтает. Гриффит не нуждался в слабых спутниках — в глазах Гатса это делало его только выше, и Гатс не хотел, чтобы на него смотрели сверху вниз. Гриффита было слишком много. Он заполнял собой все, не оставлял место ни для чего другого — так недолго и себя потерять, сгинуть под грузом чужой мечты. «Это все чушь, что отношения строятся на поступках, — когда-то сказал Джудо. — Должно быть уважение к другому человеку. Если его нет, ничего не получится». Тогда Гатс не понял, но теперь понимал. Ярче света, темнее тени: в отношениях с Гриффитом хватало и того, и другого. Он мог быть жесток, к кому угодно, Гатс знал — и это ему не особенно нравилось. В Банде Ястребов было много хорошего, потому Гатс хотел уйти, пока плохого не стало больше. — Придурок. И это говорит человек, убивавший сотни раз! Разве это не путь к исполнению твоей мечты? Ты ведь и сам так думаешь, а? Так чего болтаешь? Гриффит, похоже, был тронут: такое выражение лица подделать невозможно. Хотя кто знает. Гатс с силой хлопнул Гриффита по плечу: — Ладно, пора возвращаться. Чего на трупы глазеть? Пошли, успокоим Каску и остальных. Гриффит кивнул — вот теперь его улыбка казалась натянутой. — Кстати, ты «умер» и так и не узнал... — Что? — Каска на балу была в платье. — Правда?! Хотел бы я это видеть... До ухода из Банды Ястребов — из Белых Фениксов — оставалось меньше месяца. *** «Договор», который вы с Гатсом заключили четыре года назад, — ты побеждаешь его, он присоединяется к Ястребам — с самого начала был несостоятелен. Ты не ожидал, что Гатс будет ему следовать, ты знал: он останется по другой причине. С тобой оставались по собственному желанию, с тобой было хорошо, ты умел это. Может, умеешь и сейчас — ты не сможешь проверить. Когда сухожилия перерезаны, а голос... что с твоим голосом? Тебе тоже было хорошо с Гатсом. Могло быть еще лучше — и еще хуже потом, ведь он все равно ушел бы. Поначалу ты был единственным, кто видел в нем человека, не демона; а он был единственным, кто видел человека в тебе. В какой-то момент этого стало недостаточно. В один из поворотных моментов — ключевой; если бы ты знал заранее, ты бы смог избежать. Ты не сломался бы повторно, не телом — душой. «Ястребы слишком много прошли со мной, — сказал ты Гатсу после погребального костра, который вы вместе сложили для королевы. — Ни к чему им знать обо мне такие неприятные вещи. Пусть думают обо мне хорошо. И я хочу попросить тебя и дальше... помогать мне в таких делах». Только Гатс знал тебя настоящего, со всеми достоинствами и недостатками, таким, каким ты знал себя сам — и он захотел уйти от тебя, не был с тобой откровенен. Единственный, с кем был откровенен ты. Он не испытывал к тебе ненависти. Невозможно ненавидеть то, чем питаешься, что пожираешь с жадностью голодающего. «Извини», — услышал ты от Гатса, когда он решил уйти. Ты обнажил саблю, чтобы удержать его — но он больше не был твоим. Он собирался вырваться из твоих рук, и твои желания не имели значения. Другие люди тебе не принадлежат — это ты понял в тот день. А еще ты понял, что принадлежишь сам: это тебя и доломало. *** Расставаться по-хорошему Гриффит не хотел. Гатс не знал, что сказать, кроме «Извини». «Я, наверное, пойду — это не бегство, а продолжение пути. Остаться — преступление. Я, наверное...» «Наверное» — лишнее слово. Да и не смог бы он такого сказать. Он никогда не был хорош в разговорах, а разногласия решал при помощи меча — правильно Гриффит сказал когда-то, самый лучший способ. То, что Гриффит обнажил саблю, Гатсу скорее польстило. «Сражением началось, сражением и закончится... тоже дело. Для меня это лучше, чем уйти по-тихому. А для тебя... это значит — я еще стою того, чтобы пролить ради меня кровь». Проливать кровь Гриффита Гатсу хотелось меньше всего. Он и не пролил, закончив бой одним ударом: сломанная сабля, Гриффит, упавший на колени, крик Каски, собственное «Я ухожу». Уходя — уходи. У Гриффита все будет хорошо. Это — просто камешек на его пути, его цель лежит гораздо дальше. Он поднимется... и сразу же продолжит путь. У него все получится... Пусть у него получится.