Серебристо-зеленые цвета счастья

      Дорогой Теодор,       Где бы ты ни был. Я лишь хочу сказать, что у меня все относительно хорошо. Относительно хорошо — это если сравнивать с Драко. Относительно плохо — с тобой.       Я не ответил на твое последнее письмо в мае, потому что я был зол на тебя. Теперь же у меня было время подумать. Так вот, я хочу сказать, что я понимаю, почему ты уехал. Детям Пожирателей сейчас и правда приходится несладко (видел бы ты Малфоя, он и так всегда был параноиком, а сейчас стал в разы хуже). Я бы не хотел, чтобы с тобой произошло то же самое.       Мерлин, представляешь, Драко Малфой одним своим видом заставил меня понять, что я больше не злюсь. Злиться вообще было эгоистично. Но мы ведь слизеринцы, в конце концов. И еще он показал, что, возможно, могло бы произойти с тобой. Я этого никогда не хотел.       И тем не менее, знаешь, Тео…       Иди ты к черту.       Что тебе так помешало написать хотя бы свой адрес? Зачем тебе новая жизнь без меня в ней? Или тебе и правда настолько наплевать? Скорее всего. Ну так вот знай: будь ты проклят, Теодор Нотт. Отныне и навсегда ты для меня не существуешь. Ведь ты как раз этого и хотел.       Будь ты проклят. И счастливой тебе жизни.       Прощай, Тео. Блейз

***

      — Мистер Ламердинг, повторите то, что я только что сказала, — с недовольными нотками в голосе произнесла профессор Макгонагалл.       Габриэль оторвал взгляд от темной опушки леса и словно бы удивленно посмотрел на директора.       — Простите, профессор, — он виновато улыбнулся. — Вы ведь знаете, я гриффиндорец.       — С поистенне слизеринской изворотливостью, — Макгонагалл чуть подняла уголки губ. — И все же, как вам живётся на посту преподавателя в Хогвартсе и одновременно с этим директора Аврората?       Габриэль вздохнул.       — Тяжело, пожалуй, — ответил он в конце концов, обводя взглядом кабинет директора. Как выразилась его бывший декан, из-за его «слизеринской изворотливости» Ламердинг бывал здесь нечасто, хотя правила всегда особо не ценил. Однако кабинет почти не изменился. Все те же шкафы с книгами и странными магическими приспособлениями, тот же массивный стол, тот же Омут Памяти, спрятанный в стене. Не было разве что феникса, да за этим самым директорским столом сидел уже другой человек. — В том смысле, что… Странно вернуться обратно в Хогвартс. Не в плохом смысле, наоборот, но это пробуждает воспоминания об однокурсниках. Знаете, особо ведь никого и не осталось. Разве что Билл Уизли.       — Хорошо, что Билл был рядом с вами все семь лет в Хогвартсе — он хоть как-то сдерживал ваши порывы нарушить почти все существующие и несуществующие правила школы, мистер Ламердинг, — улыбнулась Макгонагалл.       — Ну что вы, — покачал головой Габриэль, притворно оскорбляясь. — У меня никогда и в мыслях не было… Билл даже приглашал меня на свадьбу. Я тогда не смог выбраться из Министерства, вы знаете, тогда было неспокойное время. Лучше бы я ушел в тот день пораньше, — Ламердинг чуть понизил голос. — Лучше бы я решил, что свадьба старого друга важнее, чем закончить отчеты. Лучше бы я тогда не видел, как Министерство пало.       Габриэль помнил, как патронус Кингсли ворвался к нему в кабинет, говоря что-то об убийстве министра и отдавая приказы. Габриэль был заместителем директора мракоборческого отдела, но даже его это застало врасплох.       Ламердинг еще несколько секунд бездумно пялился на растворящуюся в воздухе дымку от патронуса. Тогда он понял, что вот оно — начало их войны.       Макгонагалл ничего не отвечала. Да и что здесь сказать? Все присутствующие в этом замке прошли эту войну.       — Мистер Малфой… — после долгой паузы начал Габриэль. — Что ж, всего-лишь запутавшийся парень. Его семья потянула его за собой на дно, а он был слишком им предан, чтобы отпустить. И до сих пор предан. Разве одно это не стоит уважения? В общем, я не хочу следить за ним. Приглядывать, скорее. Помочь.       — Можете делать все, что посчитаете нужным, мистер Ламердинг, — ответила профессор. — Главное, чтобы мистер Малфой отучился этот последний год без особо примечательных приключений.       — Отучится. Куда он денется, — усмехнулся Габриэль, то расстегивая, то снова застегивая золотые пуговицы на воротнике своей кроваво-красной мантии.       Он хотел рассказать бывшему декану о всей своей жизни после Хогвартса во всех подробностях: о мракоборческом центре; о переезде в Нидерланды на пять лет; о том, как он встретил там свою любимую; о том, как умерла его мать, а затем и девушка (почти невеста); о возвращении в Англию; о повышении на работе; о своей разрушенной до фундамента жизни чередой несчастных событий, которые привели его к зависимости от адреналина и алкоголя.       Но вместе всего этого Габриэль только улыбнулся, встал со стула и произнес:       — Поздно уже. Спокойной ночи.       Дверь за ним захлопнулась.       Не верь никому. — собственный голос в голове говорит это одному особо яркому стажеру в мракоборческом центре перед началом войны.       Но война ведь уже закончилась.       Да?

***

      Драко читал книгу в своей комнате, когда послышался стук в дверь. Резкий и настойчивый.       Он спрятал палочку в рукаве рубашки и встал с кровати, бесшумно ступая босыми ногами по прохладному паркету.       За дверью кто-то отчетливо цокнул языком, и Драко открыл дверь, заметно расслабляясь при виде Панси.       — Наконец-то! — воскликнула она. — И года не прошло.       — Не прошло даже одной минуты, Паркинсон, — раздраженно ответил Драко. Девушка закатила глаза. — Что нужно? — прозвучало грубее, чем хотелось.       Брови Панси поползли вверх, но она тактично промолчала. Может, увидела что-то в выражении лица Драко, а может, решила не терять времени.       — Ты говорил, нам нужно, так сказать, влиться в общество после войны, — начала она. — А сам сидишь в комнате и говоришь только со мной и Блейзом, хотя мы в Хогвартсе уже больше месяца. Какой-то херовый план тогда получается.       Малфой прислонился плечом к косяку двери и пытался придумать, как парировать этот выпад.       — Так что идем в гостиную, — Панси кивнула головой на коридор. — Им нужно хотя бы привыкнуть к нашему присутствию.       Драко знал, что она была права, но сама мысль о том, чтобы ступить на почти что вражескую территорию по сути в одиночку, вставала комом в горле.       — Не слишком ли рано? — попытка была откровенно жалкой.       Панси посмотрела на него из-под лба.       — Вопрос в другом, Драко, — неожиданно серьезно произнесла Паркинсон. — И он совсем противоположен.       Не слишком ли поздно?       Малфой шумно выдохнул и зашел обратно в комнату, подняв раскрытую книгу с кровати.       — Ну давай, где же твоя фамильная гордость? — насмешливо проговорила Панси, пока Драко закрывал дверь заклинаниями. — Надевай ее, и идем.       — Где Забини? — спросил Малфой, направляясь по коридору к гостиной.       — Пошел в совятню. Отправить письмо матери, как он сказал, — Паркинсон странно прищурила глаза. — Правда вот я невзначай кинула взгляд на конверт… И на нем не было адреса получателя.       Драко поднял брови и удивленно посмотрел на девушку. Она хмыкнула.       — Неужели у Блейза исчезла вся его гордость? — протянул Малфой.       — Неужели Тео ответит? — хитро улыбаясь, произнесла Панси.       Драко пожал плечами. Он думал, что знал Теодора, но после войны говорить, что ты «кого-то знал» стало странно. Она всех поменяла, коснулась всех. Разрушила жизни, любовь, дружбу, семью. Выкопала глубокий ров между одной стороной и второй. А особенно страшно было, когда «по ту сторону» оказывались самые близкие. Еще страшнее — когда ты сам был там же.       Драко не знал, что в конце-концов стало ужаснее — осознание своей огромнейшей ошибки, когда мчащуюся в ад жизнь уже было не остановить, или все же руины, которые последовали после так называемого большого финала. Правда вот финал оказался вовсе и не финалом.       Война прошла, а они остались зализывать каждый свои раны, один на один с пониманием, что история никого не учит.       Малфой никогда не отличался храбростью, зато был довольно решительным. Исключая случай с Дамблдором…       Поэтому он приподнял подбородок и твердой походкой вошел в общую гостиную, решив, что жалости с него хватит. Он попытается выйти из своей ситуации победителем. Он слизеринец, в конце концов.       В гостиной оказалось не так уж много народу. Несколько рейвенкловцев что-то писали на пергаментах, расположившись за столом. Хаффлпаффцы словно все резко исчезли (очевидно, ушли в свою факультетскую гостиную). Гриффиндора тоже не было видно. Драко не был уверен, но ему показалось, что в комнате Поттера горит свет.       Панси уселась на диван, а Драко опустился в кресло. Рейвенкловцы полностью игнорировали их обоих. Ни Малфой, ни Паркинсон против этого не возражали.       Драко открыл книгу, но так и не смог прочитать ни строчки, бездумно пялясь на страницу несколько минут. Панси смотрела то на дверь, то в окно, словно ждала, когда вернется Блейз или когда прилетит сова от Тео (а в этом они не сомневались).       — Думаешь, Тео вернется? — вдруг спросила Паркинсон, откидываясь на спинку дивана.       Драко скривился.       — Вряд ли, — ответил он, закрывая книгу. — Ему здесь нечего делать. Никто ему здесь не рад.       Панси выразительно подняла брови и усмехнулась.       — Ну да, кроме Блейза, — исправился Малфой с нотками раздражения в голосе. — Тем не менее, Теодор не настолько неразумен, чтобы вернуться в Британию только из-за него.       — Ты не веришь в любовь, Драко? — насмешливо спросила Панси, но ее глаза были серьезными.       Вопрос застал его врасплох. Драко никогда не думал о любви и никогда ни к кому не питал романтических чувств. В силу своего характера он всегда ставил в центр только одного себя. Да и к тому же, его школьные годы в Хогвартсе оказались настолько бурными, что там явно было не до отношений. А все потому, что ему повезло учиться в одно время с Поттером.       Малфою вдруг стало интересно, какой была бы его жизнь, не будь в ней Гарри Поттера. Будь он на семь лет старше. Может, тогда бы школьный опыт был более разнообразен в плане того, что все его внимание не принадлежало бы одному только Гарри.       Это было страшно признать даже для себя, но, наверное, он чувствовал что-то к нему на каком-то глубоком уровне, настолько глубоком и непонятном, что Драко мог разве что слегка зацепить его кончиками пальцев и снова отпустить, обжегшись.       Что-то кольнуло в груди вчера, когда Астория улыбнулась ему. Но это скорее было из-за его удивления. Драко сейчас мало кто улыбался. И у младшей Гринграсс были добрые глаза.       Панси наклонила голову, и Малфой резко вернулся в реальность.       — Нет, Паркинсон, не верю, — негромко произнес он.       — Что, и меня никогда не любил? — Драко помрачнел, но Панси засмеялась, освобождая его от необходимости искать подходящие слова. — Я знаю, что нет. Если тебе станет легче, я тебя тоже не любила. Не знаю, что это было. Нам было шестнадцать, война назревала, все такое, — девушка пожала плечами. — Не могу сказать, что поумнела с того времени, но свои взгляды на некоторые вещи все же пересмотрела, — она выдержала паузу. Драко краем взгляда видел, что рейвенкловцы сложили учебники и начали играть в шахматы. — А вот Блейз точно любит Тео, это видно. О Нотте не могу сказать. Возможно да, возможно нет.       — Не в этом ли трагедия? — протянул Драко. На шахматной доске со звоном убили какую-то фигуру.       Они помолчали, смотря на огонь в камине. В гостиную вернулись несколько хаффлпаффцев, но задерживаться не стали и скрылись в коридоре, ведущим к спальням.       Дверь в гостиную плавно отъехала в сторону, и Драко почувствовал, как моментально напряглись мышцы и все мысли разом вылетели из головы, оставляя только одну:«Защищайся».       Но это был всего лишь Блейз. Панси хитро прищурилась. По лицу Забини пробежала тень удивления, но он все же уселся на диван рядом с девушкой.       — Решили отравить всем остальным существование своим видом? — спросил Блейз, закидывая ногу на ногу.       — Теперь это называется «социализация», дорогой, — мило улыбнулась ему Паркинсон, и тут же сменила тему: — Кстати, что думаете насчет нашего нового профессора по Защите? Прошло уже достаточно времени, чтобы о нем сложилось какое-то впечатление.       — Мракоборец до мозга костей, — фыркнул Забини. Он старался это скрыть, но Драко все же заметил: Блейз выглядел одновременно и взбудораженным, и словно слегка удивленным самим собой, как-будто не верил, что решил написать Теодору.       — Не такой простой, каким хочет показаться, — произнес Малфой, когда девушка перевела взгляд на него. — Явно подготовленный. У него странный взгляд.       — А я думаю, что он симпатичный, — весело заявила Панси. Драко закатил глаза. Блейз улыбнулся и покивал головой, в коем-то веке признавая правоту Паркинсон. Габриэль и правда был красив, этого только слепой бы не заметил, и то не факт.       В выражении лица Драко, наверное, отразилось что-то такое, что Блейз посмотрел на него каким-то уставшим взглядом.       — Он всего-лишь мракоборец, — произнес Забини таким тоном, словно объяснял ребенку, что вовсе нет никаких монстров под кроватью, — присланный Министерством промыть нам всем мозги. И на этом его особенность заканчивается.       Малфой долго молчал, смотря куда-то мимо Блейза, как-будто видел там кого-то, кого на самом деле не было.       Забини был прав только в одном, хоть даже и не произнес это вслух: монстров под кроватью уже не было. Монстры перебрались в глаза каждого встречного. И в те, которые он видел, когда смотрел в зеркало.       — Возможно, — уклончиво ответил Драко, не чувствуя в себе желания спорить. Блейз понял, что не переубедил его, но явно махнул на это дело рукой. Малфой по своей природе был невероятно упрямый. Какая уж там хвалебная слизеринская гибкость.       Драко резко подорвался на ноги. Панси почти вздрогнула, когда он это сделал. Рейвенкловцы давно ушли, а на часах уже было одиннадцать.       — Особой социализации не получилось, — хмыкнул Малфой.       — Ну почему же, — оптимистично ответила Паркинсон, тоже поднимаясь со своего места. — Рейвенкловцы не убежали от нас с криками и не полезли затевать конфликты.       — Потому что они рейвенкловцы, Панси, — ухмыльнулся Драко, направляясь в сторону спален. — Они умные.       — «Умные» еще не значит «разумные»! — парировала Панси. — Блейз, ты идешь или как?       Драко даже не заметил, что Забини остался сидеть в гостиной.       — Я догоню, — негромко произнес Блейз, уставившись на слабое пламя в камине. Малфой и Паркинсон переглянулись. Слизерин был… Сложным. Они были одновременно и каким-то подобием семьи, и давними врагами. Зато хорошо знали друг друга. В конце концов, «держи друзей близко, а врагов еще ближе» все же оказалось правдой.       Поэтому Драко знал, что если сейчас дать Блейзу знать, что они о чем-то догадались, то это было бы все равно что сделать шаг из открытого окна гриффиндорской башни. А следовательно все, что Малфой все же сказал было «Спокойной ночи». Кратко и лаконично, однако даже эта фраза говорила о многом сама за себя.       Панси кивнула ему головой и бесшумно скользнула за дверь своей спальни, а Драко еще чуть-чуть постоял на пороге, смотря на закрытую дверь с золотой надписью «Гарри Джеймс Поттер». Свет внутри не горел.       Малфой развернулся и зашел в свою комнату. Почему-то при виде уже почти привычной спальни его накрыла какая-то волна ностальгии по Слизерину. Возможно, все же стоило сходить туда когда-нибудь. Это ведь был его второй дом. А учитывая то, что Мэнор Драко больше не мог назвать «домом», то Слизерин оставался единственным, что хоть как-то отражало это понятие. Малфой чувствовал себя потерянным, не имея этой стабильности в виде родной крыши над головой. В каких-то вопросах он все же был консервативен.       Стрелки часов уже медленно подползли к половине двенадцатого, а Драко успел только переодеться в белую футболку и свободные черные штаны, и просмотреть свое расписание на завтрашний день.       Спать хотелось, но он знал, что все равно не заснет. Поэтому Малфой встал с кровати, подошел к окну и попытался открыть его, но оно словно бы было заперто на заклинание. Он попробовал снять защиту несколькими разными способами, но все равно ничего не получилось. Он раздраженно посмотрел на окно, а затем схватил пачку сигарет, которую предусмотрительно достал из чемодана, и сунул одну сигарету в рот. От маггловских они особо ничем не отличались, разве что можно было создавать самые разнообразные фигуры и формы из дыма.       Драко вышел за дверь в пустой темный коридор, который еле освещался маленькими огоньками в резервуарах на стенах и луной из окна.       Малфой дернул за ручку на окне, но и оно тоже не поддалось. Драко начинал терять терпение и раздраженно выдохнул.       — Фините Инкантатем, — чуть невнятно прошептал он из-за все еще незаженной сигареты у себя во рту. Ничего.       — Окна здесь не открываются, — произнес знакомый голос за спиной, и Драко потребовалась вся его выдержка и все достоинство, чтобы не подпрыгнуть на месте. Он медленно повернулся, чтобы наткнуться взглядом на Поттера.       Ну конечно.       Гарри слегка удивленно посмотрел на сигарету у него во рту, но ничего не сказал. Вместо этого он подошел к Драко, уселся на подоконник и тоже достал пачку из кармана штанов.       — В голове не укладывается, герой войны курит маггловские сигареты, — хмыкнул Малфой.       — Гермиона не одобряет, — проворчал Гарри, зажигая маленький огонек на волшебной палочке. Драко последовал его примеру. Они чуть-чуть помолчали.       — Они, наверное, боятся, что кто-то решит из окна выпрыгнуть, — неожиданно произнес Гарри, выпуская облако дыма. Не уточняя, кто именно эти загадочные «они». Администрация Хогвартса или, может, мракоборцы. Вдруг это была идея Габриэля?       Это заявление в какой-то степени даже потрясло Малфоя. Неужели «они» или кто-либо еще, кто придумал это, действительно считают свой старый новый седьмой курс настолько поврежденным?       Или, возможно, вопрос был в другом: считает ли себя седьмой курс настолько поврежденным, чтобы отважиться на такое?       — Всего-лишь третий этаж, — иронично хмыкнул Драко.       Поттер выдавил из себя смешок.       — Всего-лишь третий этаж старинного замка, ну да, что ж тут падать-то. Забыл, как Невилл на первом курсе чуть не умер, упав с высоты даже не первого? — Гарри выпустил облако дыма.       — Спасибо за напоминание, — поморщился Драко, затягиваясь. — А то я уж было забыл, какая я на самом деле катастрофа.       — О, ты не катастрофа, Малфой, — улыбнулся Гарри, впервые за весь вечер посмотрев ему прямо в глаза. — Ты просто мудак.       Секундная пауза. Они смотрели друг на друга в полном молчании, только ветер за окном еле-слышно завывал. Или это были оборотни в Запретном лесу, если они там еще остались.       Момент казался вечным, с этим странным звуком откуда-то снаружи третьего этажа старого Хогвартса, и почти что даже пугающим в липкой темноте, слегка освещенной луной и светильниками.       Затем Драко засмеялся, разрушая эту иллюзию, и, Слава Мерлину, она рассыпалась на куски, когда прозвучал его голос.       Гарри даже подумал, что, мол, пусть он лучше смеется, чем стоит в тишине в этой темноте, потому что по-крайней мере так он знает, что он не один. Что есть кто-то живой рядом, и пусть это даже Малфой.       — Остроумно, Поттер, я в восторге, — ответил Драко, сверкая белыми зубами то ли в улыбке, то ли в оскале. Гарри вдруг понял, что это действительно первый раз за семь лет, когда Малфой улыбается рядом с ним не потому, что смог его оскорбить, а потому, что он оценил шутку. Хотя это и не была шутка на все сто процентов. Драко и правда был мудаком. — Не то, чтобы я отрицаю это, — добавил Малфой, выпуская изо рта дым, который в воздухе сложился в метлу, которая на несколько мгновений неподвижно зависла, а затем пулей взметнулась к окну и растворилась.       Они снова молчали. Гарри смотрел на созданный из дыма снитч, а затем вдруг протянул руку и «поймал» его. Дым прошел сквозь пальцы. Драко негромко хмыкнул.       — Ты изменился, — произнес Поттер, кидая косой взгляд на Малфоя. У него были растрепанные волосы, которые в лунном свете казались абсолютно белыми, и тени залегли под глазами и на скулах. Гарри только сейчас заметил, что Драко прислонился плечом к стене и словно бы невзначай спрятал левую руку за спиной. Словно бы стыдился. Стыдится и правда было чем.       — Ты тоже, — парировал Малфой.       — Ну, я умер и вернулся назад, знаешь ли, такое меняет людей, — пробормотал Гарри, поспешно сунув сигарету в рот, как-будто для того, чтобы предотвратить словесный поток.       «А я сейчас умираю, разве ты не видишь?» — вертелось на языке у Драко, но он промолчал.       — Посмотри на нас, Поттер, — Малфой покачал головой. — Ведем приличный разговор поздно вечером в Хогвартсе, выкурив по сигарете.       — Это еще не значит, что тебе вдруг отпустили все грехи, — резко ответил Гарри.       Особого эффекта это не возымело. Драко к грубости не привыкать.       — Конечно, — легко согласился он. — Но мы, вроде бы, в расчете. Мэнор за Выручай-комнату.       — И Запретный лес, — почти прошептал Гарри.       — Запретный лес? — переспросил Драко, хмурясь.       Гарри чуть удивленно посмотрел на него. Он что, и правда не в курсе?       — Ты не знаешь? — протянул Поттер, вглядываясь в его лицо. Драко покачал головой. — Тогда пусть это так и останется.       Гарри затушил остаток сигареты об подоконник и магией заставил его исчезнуть, а затем вытянул из воздуха дым и слез со своего места.       — Что ты имеешь в виду? — снова спросил Драко.       Поттер оглянулся у двери в свою комнату и чуть помедлил, оглядывая Малфоя с головы до ног.       — Спокойной ночи, — произнес Гарри и закрыл за собой дверь.       Драко стоял неподвижно еще несколько минут, прожигая ее взглядом, сам не понимая до конца, какого эффекта хотел добиться. Поттер ушел и сегодня уже не вернется обратно. И слава Мерлину, пожалуй. Драко бы не помешало побыть одному.       Странно, как все же люди меняются. Вот Малфой, например, всем остатком своей души ненавидел одиночество и пробирающий до костей холод, который он чувствовал на шестом курсе. А после целого года войны, войны внешней и внутренней, он был благодарен за каждую минуту, проведенную в мирной тишине. Драко боялся своих мыслей, конечно, но даже это было лучше, чем общество Пожирателей. Когда-то он гордился Меткой на своей левой руке. Теперь же у Малфоя все чаще появлялись навязчивые идеи счесать кожу и татуировку вместе с ней. Ему никогда так и не хватило смелости это сделать.       Погруженный в свои мысли, Драко даже не заметил, как открылась дверь спальни Блейза, и тот бесшумной высокой тенью выскользнул в коридор. Забини остановился, смотря в спину Малфоя.       — По-моему, ты никогда не курил, — наконец произнес Блейз. Драко обернулся на него.       — Начал с недавних пор. Хочешь? — Малфой поднял правую руку с сигаретой, зажатой между большим и указательным пальцем.       Забини покачал головой.       — Я вообще-то в ванную вышел, — пожал плечами он. Драко кивнул. Блейз развернулся и зашагал по коридору.       Забини впервые за их недолгое время в Хогвартсе выглядел как-то особо по-домашнему или даже очаровательно нелепо в своей свободной пижаме и наспех обутых кожаных туфлях.       Может, именно эта нелепость, так неприсущая Блейзу, заставила Драко окликнуть его.       Забини развернулся на каблуках и уставился на Малфоя.       Неожиданно все, что он собирался или не собирался сказать, вылетело из головы. Нужны ли эти слова вообще? Нужно ли показывать, что Драко не плевать? И правда ли ему не все равно?       Малфой хотел сказать что-то вроде: «Если он не напишет ответ, то он идиот.» или «Я понимаю твою обиду.», или «Мы ведь друзья, да?».       Но вместо всего этого Драко затушил сигарету об подоконник и произнес:       — Спокойной ночи, Забини.       Блейз только кивнул, а затем скрылся за поворотом коридора.       Малфой еще раз посмотрел на верхушки деревьев Запретного леса, вспоминая странную фразу Поттера, а затем зашел в свою комнату, вскоре проваливаясь в беспокойный сон.

***

      Габриэль выскользнул из своей комнаты, словно снова был четырнадцатилетним мальчишкой, сбегавшим из гостиной Гриффиндора задолго после отбоя, чтобы бродить старинными темными коридорами родного когда-то Хогвартса вместе со своим когда-то лучшим другом.       «Когда-то» такое странное слово. Навевает ностальгию. Приносит боль. Наделяет надеждой.       Когда-то они были детьми, считавшими, что время так и застынет в их самом счастливом моменте. Когда-то они впервые заблудились в этих стенах. Когда-то они впервые поссорились, подрались, влюбились.       Когда-то они сидели на подоконнике, смотря на Запретный лес и представляя такое же не менее счастливое будущее, потому что тогда по-другому и быть не могло. И, конечно же, в этом будущем они навсегда остались лучшими друзьями.       Когда-то Габриэль сделал ошибку. Когда-то он позволил себе поставить карьеру выше своих личных отношений. Выше идеалистичных мечтаний, произнесенных шепотом в гриффиндорской башне. Выше давних обещаний самому себе.       Не то чтобы карьера была не важна. Напротив. Какой бы страшной ни была его работа, Габриэль сделал свой выбор и был намерен отстаивать его до конца. Однако.       Может быть, еще не поздно все изменить. Может быть, еще не поздно воплотить в жизнь то, что загадывали. Может быть, еще не поздно хлопнуть друг друга по плечу и сказать «Смотри, как далеко мы зашли, кем мы стали. Всё, как хотелось. И еще чуточку неожиданностей, конечно.»       Это по кусочку съедало Габриэля. Это чувство, что он так никогда и не стал человеком, которым когда-то хотел быть.       Бесспорно, он вскоре займет должность начальника мракоборческого отдела, когда Кингсли станет министром, но будет ли это все?       Когда-то у Габриэля были цели, большие надежды, бесстрашные амбиции. Теперь у него только разбитое сердце и желание во что бы то ни стало собрать его обратно по кусочкам.       Но он не знал как. И еще ему было страшно. А потому Габриэль все оттягивал и оттягивал, загоняя занозу еще глубже, чтобы страдать еще больше. Но все равно ничего не делал. Похоже, гриффиндорская храбрость дала слабину. А может, это были его жизненные силы, которые умерли вместе с его почти-невестой.       Её звали Эйда. Для Габриэля она была самым прекрасным человеком в мире, хоть и, как любой другой, имела свои недостатки. О ней уже было почти не больно вспоминать, и это далеко не радовало Габриэля. Словно если рана наконец начала заживать, он пытался разорвать её края снова, сам не зная для чего. Как-будто Эйда бы этого хотела. Во время войны он как-то поймал себя на мысли, что целую неделю не вспоминал её голос. А потом чуть не получил заклятьем в висок.       Габриэль открыл дверь в класс чего-то там, даже не пытаясь этого вспомнить и осветил кабинет.       Министерство дало ему задание не только преподавать Защиту от Темных искусств в Хогвартсе, но еще и перепроверить все помещения на случай долгодействующих проклятий или паранормальных мест. Габриэль тогда выслушал приказы Кингсли и, как только тот выжидающе уставился на него, засмеялся. «Ты ведь понимаешь, что Хогвартс теперь одно сплошное паранормальное место?» — спросил Ламердинг. Будущий министр долго смотрел на него цепким спокойным взглядом, а затем произнес: «Вот твой ордер.»       Габриэль взял перо и подписал свиток пергамента с гербом Министерства.       Вот поэтому он теперь и бродит ночью по коридорам Хогвартса вместо того, чтобы выпить огневиски в своей комнате и заснуть без сновидений. Какой вообще смысл? Хогвартс отстроили, и раз уж они сделали это, то и, соответственно, должны были проверить каждый угол этого замка вдоль и поперек прежде, чем пускать сюда детей. Габриэль, конечно, задал этот вопрос в свое время. На что ответ был коротким и лаконичным: «Никогда нельзя быть уверенным на все сто. Перепроверяй.»       Зато у него было время подумать. И не о людях, которые давно ушли из его жизни: матери, Эйде, Биллу, нет. Габриэль должен был сосредоточиться на том, как лучше узнать Драко Малфоя. Парень казался безэмоциональной статуей, наблюдателем жизни, текущей вокруг. Неудивительно. Габриэль начал безбожно пить, потеряв сначала мать, а затем и Эйду. И все еще не может отделаться от этой зависимости, хоть она уже не так загоняет его в могилу после того, как Кингсли выбил это из него работой.       А Драко пришлось еще хуже. По-крайней мере, Габриэль всегда знал на чьей он стороне и у него не было семьи, ради которой нужно было бы идти на страшные вещи. Драко за раз лишился дома, родителей, части себя — и в этом они были похожи. Может, за это и стоит ухватиться. Или завалить его всякой работой, чтобы он был занят ненавистью к профессору Ламердингу. Хотя это был не самый лучший вариант. Драко не казался тем, кто будет пытаться отлынивать от задания.       Габриэль пообещал себе подумать над этим еще раз хотя бы по прошествии недели-двух, когда он лучше узнает парня. Тем более, ему дали задание преподавать Защиту у детей, прошедших войну. Они и так знали множество заклинаний и точно все пройдут ЖАБА. По плану у Габриэля было всего несколько самых сложных заклинаний высокого уровня, которым действительно следовало бы их обучить, но во всем остальном… Что значило, у него будет больше времени на осторожные разговоры. Седьмой курс уже давно не были детьми и сами прекрасно понимали обстановку в стране, но это еще не значило, что они это осознают. Габриэль знал, что вряд ли это кому понравится, что какой-то там мракоборец из Министерства пытается учить их жизни. Но магическую Британию ждали большие перемены, что значило, что от войны нужно было потихоньку отходить.       Габриэль вышел из кабинета, посмотрел на время с помощью заклинания, вздохнул и поплелся дальше по освещенному факелами коридору.

***

      Теодор стоял у окна обветренной многоэтажки и смотрел на падающий снег. Было темно. И холодно. Что, конечно, совершенно неудивительно для севера России.       Он пребывал в Мурманске вот уже четвертый месяц. Война только подтолкнула его к этому шагу — начать научную деятельность по созданию настоящих маховиков времени. Это фактически было почти незаконным. Абсолютно точно незаконным — в Британии. Почти незаконным — в России. Они работали на министра магии и на секретные отделы русского Министерства магии, но это скорее была лишь формальность. Настоящую ценность представляла сама деятельность и проводящиеся эксперименты.       После заключения отца в Азкабан Теодор решил, что в Британии ему ничего не светит. Вернее, он догадывался об этом и ранее, но обстановка в стране была крайне напряженной и все происходило уж слишком быстро. Когда не стало отца (а Тео его уже, можно сказать, похоронил, так как рациональной частью разума понимал, что вряд ли тот когда-либо уже оттуда выйдет) он наконец решился, написал в Санкт-Петербург, а уже через несколько недель за один вечер собрал чемодан и с помощью портала перенесся прямо на Невский.       Тео ненавидел прощаться и не умел красиво говорить, что, наверное, было странно для аристократа. Но именно поэтому он уехал по-английски — не прощаясь. Оставив только одно единственное письмо одному единственному человеку. Теодор знал, что это неправильно и грубо, и что он все равно что перечеркнул все, что у них было, но он не мог по-другому. Это была его мечта — работать здесь, ломать голову над Маховиками, делать открытия. Он бы никогда себя не простил, если бы не уехал. Но ради этого нужно было чем-то жертвовать. Тео в свою очередь пожертвовал домом, какими-никакими друзьями и семьей, а еще Блейзом. И как бы это ни было сложно и страшно, он просто не мог хотя бы не попробовать (хоть Нотт-мл. и был уверен, что это не было просто попробовать). Он не мог променять что-то такое крепкое, как мечта, на что-то такое ненадежное, как отношения.       Тео уже почти забыл, как любить кого-то. Как любить Блейза. Что такое дом, в какой стороне света он находится, Россия это или Британия?       Тогда, на Невском, его встретил улыбчивый парень по имени Александр Долохов, который говорил на довольно свободном английском, но с тяжелым русским акцентом. Теодор находил это очаровательным.       Александр был высоким, худощавым, с выразительными серыми глазами и русыми, вечно взъерошенными волосами. За несколько дней в Питере он помог Тео заполнить всю нужную документацию и успешно провести все переговоры с начальством. В свободное время он показывал британцу северную столицу, водил по музеям и с запалом рассказывал историю. Через неделю они отправились в Мурманск с помощью портала.       Теодор не был готов к таким холодам, но его спасала теплая одежда и согревающие чары. В Мурманске его познакомили со всеми учеными так называемого «центра» — название было коротким и понятным на всех языках. Не все из них говорили на английском, но Александр всегда был рад помочь с переводом.       Долохов был энергичным, шумным и веселым человеком, но к тому же очень много знал и ко всему подходил с энтузиазмом, даже к заполнению бумаг. Они очень быстро подружились, и Тео в конце-концов снова начал улыбаться так, как улыбался только наедине с Блейзом. Искренне.       Так проходили их дни: работа с утра до вечера, небольшие перерывы в течение дня, выпивка вечером в каком-то очередном баре.       В общем, было весело.       Правда не настолько весело, как могло бы, потому что мыслями Тео всегда возвращался к дому. Не то чтобы Британия когда-либо значила для него что-то более, чем просто место его рождения, а оттого и место его вынужденного обитания. Просто там осталась большая часть его жизни, которую он с такой легкостью отдал. Да и было намного приятнее говорить и знать, что тебя действительно понимают, а не только притворяются. Здесь, конечно, были все возможности осуществить свою давнюю мечту — он этим и занимался вот уже четвертый месяц, но… Но.       Как всегда, в его жизни было слишком много «но».       Как-то раз, когда они с Александром сидели в своей двухкомнатной квартире в одной из высоких многоэтажек и пили удивительно мерзкий на вкус кофе, Долохов спросил у него на своем своеобразном английском, скучает ли он по дому.       Александр никогда не спрашивал про магическую войну в Британии, словно бы это его не интересовало. С другой стороны, почему это вообще должно было его интересовать? Его страну это никак не затронуло. Тео был рад этому. Он не хотел рассказывать о Пожирателях и какую роль во всем этом сыграл лично он и его отец. Так было легче. В России Теодор Нотт был другим человеком. С его имени по началу смеялись. Смеялись с его аристократичных манер, совершенно неуместных в условиях местного климата. Смеялись с его жалких попыток называть всех по фамилиям. Сначала это даже как-то оскорбляло его, но затем Тео узнал всю команду ближе и уже спустя почти четыре месяца мог даже примитивно говорить по-русски с страшным английским акцентом.       После нескольких стопок водки Тео казалось, что он знает язык лучше его коренных носителей.       Вопрос прозвучал из уст Александра спустя месяц после их прибытия. Тогда Тео еще не привык к холодам, снегу, русской речи и отвратительному кофе.       Теперь же Нотт сам заваривал себе этот самый кофе, разливал его в две чашки из сервиза за стеклом и отвечал на ломанном русском, иногда задумываясь и вставляя английские слова: «Иногда да», — говорил он, ставя маленькую чашку с надколотым краем перед Долоховым. — «Иногда нет. Здесь у меня есть занятие. Там я был бы только тенью своего печально известного отца.»       Александр ничего не спрашивал, только пил свой кофе, а затем менял тему.       — Если ты так ждешь сову от кого-то, почему бы тебе самому сначала не написать? — спросил Долохов вместо приветствия, бесшумно заходя в квартиру.       Теодор даже не повернулся, продолжая смотреть на снегопад.       — Я все еще по глупости надеюсь, что по мне скучают, — ответил он, но никто ему не ответил.