Катарсис

      Солнечные лучи скрываются за серыми тучами, листья на ветвях деревьев шелестят — и это почти единственный звук, исходящий с улицы. Птицы куда-то спрятались. Не слышны их согревающие душу мелодии. Скоро будет дождь. Костяшки на правой руке болят и выглядят не так хорошо, как хотелось бы. Красные, напоминающие о том, что произошло. О том, что он сделал сам. Держать себя в руках — всегда самое сложное. Но что ему остаётся делать, если это помогает? Юноша понятия не имеет, сколько сейчас времени. Его сотовый разрядился ещё ночью, и он забыл вовремя поставить его на зарядку, и поэтому серый мобильник только сейчас лежит на тумбе подключённый к зарядке и недовольно пищит, когда белый не оригинальный провод, купленный дважды, отходит. Это была его вина. Впрочем, как и всё это. Чтобы узнать, сколько сейчас время, нужно было выйти в гостиную или на кухню — там есть настенные часы. Но Трэвис слышал голоса, и он не настолько глуп, чтобы не сложить это и не понять, что его родители уже проснулись. Сейчас он меньше всего хотел видеть отца или мать или ещё кого-то, кого он ненавидел всей своей душой. Не имеет значения. Он хочет уйти. Нет, не спрятаться. Трэвис никогда не будет прятаться, несмотря ни на что он выстоит все эти проблемы, которые он даже не считает «проблемами» — так, просто временные трудности. Ведь у каждого человека бывают плохие дни? Вот только это продолжается уже недели, месяцы... годы? Он не знает, он только помнит, как его отец однажды начал кричать, а дальше это повторялось чуть ли не каждый день. А потом всё стало только хуже. Но боль делает нас сильнее, верно? Так сказал отец Трэвиса. Юноша поправляет волосы, а затем смотрит на свою руку — ещё ночью он также смотрел на неё и думал: сколько же понадобится времени, чтобы избавиться от красного синяка на запястье? Оказалось, ночь. Трэвис дотрагивается до своего запястья, но резко отдергивает руку — боль прожигает его, и юноша шипит. Может, это хорошо, что синяк хотя бы визуально пропал. Сал не сможет увидеть его. Трэвис складывает в сумку все нужные вещи — на самом деле их немного: пенал, учебник по математике (хотя зачем он нужен, если у Салли он точно найдётся) и тетрадь. Затем он смотрит на дверь и считает секунды, оттягивая время для выхода. Может, на этот раз всё будет лучше.       Проходит несколько минут, прежде чем Трэвис сначала выглядывает из своей комнаты, а потом выходит. Его мать стоит около окна, печально выглядывая на улицу. Её каштановые крашеные волосы собраны в пучок, на лицо упало несколько прядей. Скулы острые, будто она уже неделю не ест, а глаза, что на всех фотографиях до рождения Трэвиса блестят и напоминают два янтаря, поблекли и выглядят пустыми, будто... её, Хелен Фелпс, лишили чего-то по-настоящему важного. Она кидает на Трэвиса вопросительный взгляд, когда замечает за его спиной рюкзак, и хочет что-то сказать, но вдруг в гостиную заходит из своей комнаты Джейсон Фелпс. Трэвис инстинктивно забегает в комнату рядом — уборную, лишь чтобы спрятаться с его глаз. И только потом он понимает, что не знает, куда ему идти, когда он выйдет из квартиры. Где живет Сал? Чёрт его знает, сейчас бы Трэвису пригодился телефон, который он оставил в своей комнате. Парень медленно вздыхает, облокачивается на белую дверь в ванной и ждёт. Его родители переговариваются об утренней молитве и идут в спальню. Это займёт пять минут, думает Трэвис, и, когда слышит щелчок из их спальни, выходит из ванной. Он быстро подходит к домашнему телефону, нервно сглатывает и понимает, что у него есть только один выход. На стене над телефоном висят разные бумажки — номера телефонов, счетов, разные пароли и просто записки. За множеством маленьких стикеров он находит один, который прикрепил он сам года два назад, когда Эшли стала старостой класса и учителя приказали всем ученикам взять её номер. Девушка дала и домашний телефон, и сотовый. И сейчас, как бы не хотел раньше сорвать и выбросить этот стикер Трэвис, он помог ему. Он быстро набирает нужные цифры и прислоняет трубку к уху. Считает гудки и секунды, и молится, чтобы его родители не закончили раньше. — Алло? — говорит он слишком волнительным голосом, но времени мало, чтобы беспокоиться о таких пустяках. Секунду с той стороны молчат, но затем раздаётся тихий неуверенный голос Эшли. — Трэвис? — спрашивает Кэмпбелл и Трэвис буквально видит, как она приподнимает свою бровь — слишком часто она делает это в классе. — Да. Да, это я, — он оборачивается на спальню родителей и представляет, что они вот-вот выйдут, и тогда не будет ничего хорошего. — Послушай, это важно. И времени мало. — Ладно, ладно. Но скажи сначала, откуда у тебя мой номер. — Это так важно? — он стонет в трубку. — Ты староста. Была ею, два года назад. Раздала всем свой номер. Не помнишь? Она молчит, а затем одобрительно мычит, скорее всего ещё и кивая. — Времени нет. Можешь сказать, где живет Сал? Девушка давится чем-то, и Трэвис закусывает губу. Ему уже нужно уходить. Если попадётся отцу — не будет возможности выйти до обеда. Если отец, конечно, в хорошем настроении. А если в плохом, то до самого вечера. — Это очень странно, — говорит она. Трэвис хочет что-то сказать, но Эшли продолжает: — Знаешь, где апартаменты Эддисона? Он отрывает пустой стикер и записывает адрес, который произносит девушка. Затем засовывает стикер в карман и уже хочет бросить трубку. — Эй, я надеюсь, что у вас всё хорошо, — говорит она напоследок. — Я тоже, — быстро отвечает он и сбрасывает. А затем мигом уходит из квартиры, предварительно посмотрев на дверь, ведущую в спальню родителей. Как раз вовремя, потому что когда Трэвис закрывает входную дверь, из комнаты появляются Хелен и Джейсон.       Туч на небе стало больше, в воздухе стоит запах грядущего ливня. Людей на улицах нет, большинство сидят дома, заваривая вкусные чаи и укрываясь пледом — именно это хочется делать в такую скверную погоду. Вот только дождя всё нет, и это немного настораживает Сала. Он ждёт ливень с девяти утра — как только проснулся. Фишер разложил на столе альбомы и карандаши, открыл окно, чтобы, когда пойдёт дождь, он мог слышать, как барабанят его капли. Но уже двенадцать часов и, полностью потеряв идею рисовать и ждать дождь, Сал лежит на диване, переключая каналы по телевизору и прикладывая все усилия, чтобы не заснуть. Ничего интересного не происходит. Вернее, кое-что произошло час или около того назад. На телефон Салу пришло сообщение от Эшли, в котором говорилось, что она дала его адрес Трэвису, и что по телефону голос Фелпса звучал взволнованным. Поначалу это заинтересовало Салли — парень, которому он хочет помочь и с которым он даже хотел бы подружиться сам узнал его адрес и, вероятнее всего, сейчас направляется сюда. А с другой стороны — почему парень, которому он хочет помочь и с которым он даже хотел бы подружиться не позвонил ему? Потому что они не поменялись номерами. И это сильно опечалило Сала. Он так рвался помочь Трэвису, что забыл, чем именно он может это сделать. По сути, он ничего не сделал. И с сообщения Эшли прошёл уже час, а Трэвиса всё нет. Наверное, Кэмпбелл просто не так поняла Фелпса. Может, накрутила себя, а потом накрутила и Салли, и теперь остаётся лишь переключать эти скучные каналы, ожидая отца с работы и дождь, что обещали ещё утром. Он прикрывает глаза, когда на телефон приходит очередное сообщение. От: Эш «Он ещё не пришёл?» Парень быстро отвечает и даже не думает убирать телефон из рук, потому что знает свою подругу. Следующее сообщение приходит почти сразу. От: Эш «Может, заблудился» И это, в принципе, логично, потому что их районы отличаются. Район, где живет Трэвис, больше напоминает лабиринт из серых пятиэтажек, но вот... заблудиться в районе Сала... Это, вообще-то, ещё никому не удавалось. Дома тут расположены достаточно далеко, все вывески видны, а люди всегда могут помочь тебе найти дорогу (не то что жители в районе Трэвиса). Поэтому предположение Эшли было с одной стороны вполне логичным, а с другой — чертовски неверным. Сал вздохнул, убрал телефон на столик перед телевизором, и уже собирался убавить звук какого-то скучного фильма, как раздался стук в дверь. Фишер чуть не подпрыгнул с дивана — он выключил телевизор, быстро подбежал к зеркалу: поправил сползающий протез и свои распущенные волосы. Одернул чёрный свитер и только потом направился к двери. Фишер посмотрел в глазок, и он оказался прав — перед ним, прямо за дверью, стоял запыхавшийся Трэвис, а в руках у него был шоколад. Сал понял, что улыбается, чуть покачал головой и открыл дверь. — Привет, — Трэвис переминался с одной ноги на другую. — Не против, что я так рано? Фишер покачал головой. — Я как раз жду тебя, проходи. Это всё ещё было странно — собираться у кого-то из них в доме и заниматься математикой. Они не могли называть себя друзьями, осадок от их вечных споров в школе все ещё остался в их душах и памяти. Сал относился к Трэвису с осторожностью, будто ожидая, что тот набросится и побьет, но Трэвис был слишком... странным. И Фишер не мог точно сказать, в чем эта странность заключалась. Он просто видел, что что-то было не так. Чувствовал. Видимо, в классе, когда Трэвис ещё ходил в школу, Сал слишком пристально следил за ним. Не в том смысле, что он следил за учениками, будто какой-то сталкер или маньяк, нет. Это Трэвис, и Салу пришлось научиться смотреть в оба глаза, чтобы быть в так называемой «безопасности». Вот только... эту самую зону опасности и придумал Сал. Он всегда был слишком тревожным, и парень заставил себя думать, что он должен следить за собой и за окружающими. Но сейчас действительно было что-то не так, и Салли не придумал это. Фишер шёл впереди — он открыл дверь в свою комнату и впустил внутрь гостя, а потом зашёл сам и недовольно поёжился. Из окна, что было открыто чтобы услышать ливень, в комнату вливался холод, от которого по коже сразу пробежали неприятные мурашки. Он недовольно вздохнул и поплёлся к окну, быстро закрывая его. — Извини, тут холодно, — Фишер сочувственно улыбнулся, ожидая колкого замечания от Трэвиса, но... — Ничего, всё в порядке. Они стояли посреди комнаты и просто смотрели друг на друга, Сал недоуменно моргнул, поправил волосы и, бросив ещё один косой взгляд на Трэвиса, которым он пытался прочитать его состояние, сел на ковёр. Однажды Эшли написала целое эссе на тему того, что заниматься на полу вместе с друзьями — эффективнее, чем сидеть за столами. Тогда была свободная тема для эссе, был последний рабочий день учителя, который вёл этот предмет. Эшли получила один из самых высоких баллов в классе, в то время как Сал и Ларри писали настоящие научные доклады на тему космоса, планет и жизни в целом, и учитель произнёс, держа в руках её работу: «вот, это и есть наука». Поэтому, если уж учитель оценил её эссе, то смысл в том, что Трэвис и Сал сейчас сидят на полу, а не за столом или на диване, однозначно есть. Фишер достал со стола разные бумаги — тесты, правила и формулы. Трэвис сел напротив него и внимательно смотрел за каждым его движением. — Тебе всё ещё нездоровится? — спросил Сал невзначай, сортируя бумаги. Трэвис перевёл взгляд в пол, нервно сглатывая. — Ага. — Что говорит врач? Признаться, для Сала было рискованным вот так задавать вопрос за вопросом Трэвису. А Трэвису было рискованным отвечать на каждый из этих вопросов, которые Сал, Фелпс уверен, спрашивает лишь из вежливости. — Ничего. Никакого врача нет. Никакой болезни нет. Трэвис пересекается взглядом с Салли, и чувствует, как тот наполняется интересом. — Погоди, так ты не ходил в больницу? — молчание. — Трэвис, тебя не было в школе целую неделю! — А не всё ли равно? — выплевывает он, как всегда это обычно и происходит. — Перестань задавать эти тупые вопросы и приступай уже к математике. Трэвис чувствует, как к щекам приливает жар из-за злости. Самое сложное — сдержать себя в такие моменты. Левой рукой он незаметно чешет и перебирает костяшки на правой руке и, когда боль громом разрывается в его руках, Фишер суёт ему прямо под нос тест. Как раз вовремя. — Отлично, раз уж ты так рвёшься поскорее начать решать, то давай, — Сал скрещивает руки, чувствуя внутри себя какую-то детскую обиду. Не нужно говорить, что как бы Трэвис не вертел лист с заданиями, в голову ему не пришло их решение. И тогда, умоляюще посмотрев на Сала, он мысленно попросил помощи. Фишер сразу все понял, хоть телепатической связью они не обладали, глубоко вздохнул, взял ручку и начал объяснять.       Когда в окно начали барабанить серые капли дождя, Сал резко повернул голову в сторону звука и не мог не смотреть, как тонкие маленькие капельки меланхолично стекают вниз — и исчезают, оставляя лишь мокрый след за собой. Это то, что он ждал с самого утра — на подоконнике всё ещё лежит альбом, маня подойти и немедленно начать рисовать, пока ещё не пропало вдохновение. Но как только Сал думает об этом, сразу вспоминает, что здесь есть дела и поважнее. Поважнее ливня, которого он ждал целый день. Здесь есть кое-кто, встречи с кем Сал ждал вот уже неделю, когда этот кое-кто прекратил ходить в школу. Сал медленно переводит взгляд на Трэвиса, но тот так усердно что-то записывает, что Фишер боится вздохнуть слишком громко и отвлекающе, нарушив здешнюю атмосферу. С началом дождя в комнате стало ещё холоднее, несмотря на закрытое окно. Фишер прикрыл глаза, прислушиваясь к дождю, когда Трэвис протянул ему решённые задания. Сал несколько раз удивлённо моргнул, принял эти несколько полностью исписанных листов, и уже хотел начать проверять, но было слишком холодно. Он сидел на полу, облокачиваясь на кровать, и поэтому достать с кровати плед не составляло каких-то трудностей или неудобств. Взяв плед и потревожив на кровати Гизмо (тот сразу сонно поднялся и спрыгнул с неё на пол), Фишер накрыл себя пледом и, посмотрев на Трэвиса, накрыл пледом и его — но лишь ноги, парни были слишком далеко друг от друга. Затем поднял листы и, взяв первую попавшуюся ручку, начал проверять. Если честно, Сал думал, что будет хуже. Он нашёл лишь несколько ошибок — уже лучше, чем было в их первую встречу. Он закончил проверять и сразу же подозвал Трэвиса к себе. Парень, с каким-то недоверием во взгляде подвинулся ближе к голубоволосому подростку, их плечи почти соприкасались. И это давило. В комнате холодно, а ещё за окном дождь, и хочется спать. Хочется прижаться рядом и наконец спокойно за долгое время закрыть глаза, погрузиться в сон. Этот медленный ураган непонятных эмоций и чувств несётся и кричит о своём скорейшем взрыве. Но мир Трэвиса итак слишком тесный для этого, и он не хочет разбираться с этими, пока что «несуществующими» проблемами, потому что, он уверен, что если попытаться разобраться с этим ураганом, не произойдёт ничего, кроме всепоглощающего взрыва. А когда произойдёт взрыв — наступит конец. Сал указывает и разъясняет ему несколько ошибок, но Трэвис сначала увлечён своими мыслями, а затем — внезапно появившимся рядом Гизмо. Кот уселся ему на колени поверх пледа. — Не знал, что у тебя есть кот, — говорит Трэвис во время объяснений Сала, и даже не обращает внимания на то, что он перебил Фишера. Салли лишь откладывает листки, потому что да, им нужно десять минут отдыха. А затем улыбается и произносит: — А, да. Это Гизмо, — Фишер смотрит, как кот укладывается животом кверху. — Обычно он не такой ласковый. На самом деле это ложь. Гизмо — самый ласковый кот (и не менее странный), которого Сал когда либо знал. Однажды Ларри сказал, что если говорить человеку, что твой питомец обычно не такой мягкий и ласковый, то человек будет чувствовать себя особенным. Без понятия, хотел ли Сал, чтобы Трэвис почувствовал себя особенным, но увидев на его лице улыбку, которую вызвал обычный кот, он сам почувствовал, как внутри что-то тает. Фелпс лишь смотрел, не решаясь погладить или, что было больше в его духе — оттолкнуть Гизмо. — Не думал вернуться? — Сал понимал, что такими расспросами о школе можно и получить в протез, но сейчас, сидя чуть ли не вплотную, он уверен, что Трэвис ничего не сделает. На его коленях кот! Он не смог бы даже пошевелиться под огромной силой Гизмо. — Господи, Сал, если ты ещё хоть что-то скажешь о... — Мы все ждём, — вдруг говорит Фишер и Трэвис неуверенно смотрит на него. — Я, Эшли, Ларри, Мистер Батлер. Без тебя в классе очень странно. Фелпс секунду молчит, недовольно сведя брови к переносице, а потом тихо говорит: — Кто такой мистер Батлер? — Погоди, ты серьезно? — Сал смотрит на него, будто ожидая какую-то шутку или едкий комментарий, но Трэвис молчит. — Учитель по математике. Странный тип. На секунду Сал думает, что это самый длинный разговор между ними. Трэвис осторожно подводит руку к Гизмо, желая погладить кота, когда Салли замечает кое-что странное. На самом деле он ещё вчера начал это замечать. Вчера, когда увидел синяк на руке Трэвиса. Сегодня он видит стертые костяшки на правой руке. Он без проблем перехватывает его руку и подносит ближе к себе, рассматривая и убеждаясь в своей правоте. Это не просто совпадение. Что-то происходит. Может, эффект неожиданности сработал, потому что Трэвис не спешит вырвать руку из хватки Сала. Он лишь удивлённо моргает, а понимает все только когда Сал легонько дотрагивается до его красных костяшек. — Что... что произошло? — Фишер держит его руку и смотрит прямо в янтарные глаза. Ком подступает к горлу, к телу подходит жар. Гизмо, до этого чуть не уснувший на коленях Фелпса, подпрыгнул и убежал из комнаты. Капли за окном барабанят по стеклу. В небе раздаётся гром. — Это... — взгляд Трэвиса метается от костяшек до Сала, он вдруг предполагает, что Фишер знает обо всём, а это могло присниться ему лишь в кошмаре. Секунды растягиваются в вечность, а потом он резко говорит, вырывая свою руку: — Не твоё собачье дело. Сал чувствует укол вины, что так резко спросил об этом. Он, вообще-то, не должен так переживать. Раньше, когда Трэвис ещё ходил на занятия в школу, Сал замечал на нём маленькие синяки или, как и сейчас, стертые костяшки. Тогда он думал, что Фелпс просто дерётся с кем-то в школе или после неё — Трэвис всегда был резким на слова и однажды даже ударил Сала, и это было логично. Но сейчас это предположение вызывало лишь сомнение и недоверие. Во-первых, Сал уверен, что Трэвис всю эту неделю сидел дома. Без понятия, откуда в нем столько уверенности, ведь Фелпс мог ходить куда-то, и это было бы причиной того, что он не появляется в школе. Но каждый раз, когда Салли заявлялся к Трэвису (всего два раза), подросток был дома. И это могло быть просто совпадением. Вот только Сал так не думает. Почему? Ну, Трэвис сам сказал, что ему нехорошо, а если бы он ходил куда-то (например, не мог посещать школу из-за подработки), то сказал бы об этом прямо. Или придумал бы что-то более правдоподобное. Или, без объяснений, ударил его. Во-вторых, вчера, когда они встретились, Сал заметил лишь синяк на руке. А он не настолько слеп, чтобы не заметить стертые, будто даже не о человека, костяшки. Он же не мог подраться с кем-то, когда шёл сюда? Или мог? В комнате нарастало напряжение, стало душно и захотелось открыть окно, почувствовать капли на своём лице и закрыть глаза, обдумывая всю эту ситуацию. Но секунды, что до этого тянулись вечностью, стали исчезать одна за другой. Время шло так быстро, что в животе Трэвис почувствовал неприятный ком, который чувствуют в моменты напряжения и стресса. Тишина затянулась, Сал хотел что-то сказать, но не успел — они услышали скрежет в дверной скважине. — Это отец, — произнёс Салли и встал, скидывая плед. Он направился к двери, встретить Генри с работы, оставляя Трэвиса одного в комнате. Затем, стоя в дверном проеме, обернулся на Фелпса и заверил его: — Сейчас вернусь. И исчез в коридоре, оставляя дверь открытой. Трэвис напрягся. Что ожидать от отца Сала? Его пугают взрослые. В смысле, кто бы это ни был — кто-то из его семьи, или из семьи его знакомых, или даже просто незнакомые взрослые люди на улице. Что происходит в их головах? Как узнать, о чем они думают, о чем размышляют, когда смотрят прямо на тебя, когда хотят что-то сказать, но молчат? Все взрослые лгут. Может, это отличительная черта взрослых от детей, ведь взрослым, устоявшимся (или не совсем) людям приходится врать, когда дети делают это лишь чтобы самоутвердиться и быть в центре внимания. Взрослые лгут о своей работе, о своём состоянии, здоровье и прочем. Чтобы не выделяться. А ещё иногда взрослые делают ужасные вещи. Может, жестокость тоже отличительный признак. Трэвис сидит, оперевшись на кровать, и смотрит в коридор. Его руки инстинктивно сжимаются и от ногтей остаются следы в ладонях. Но он не чувствует боли — прямо сейчас он следит, чтобы отец Сала не сделал ничего такого. Ничего, что мог бы сделать отец Трэвиса. И, если вдруг Трэвис услышит (потому что увидеть Генри отсюда он не может) что-то странное, то сразу выбежит в коридор и выплеснет весь гнев, громом разразившийся в его теле, на Генри. Но ничего такого не происходит, а краем глаза он замечает, что Сал и Генри обнимаются, и старший Фишер спрашивает, как у его сына дела. И тогда вся злость мигом рушится на сотни острых кусочков, давая место какому-то щемящему чувству в его груди. Он сглатывает, расслабляет руки и смотрит в белый потолок. А чувство только увеличивается, заполняет его всего, прожигая лишь одним желанием — поскорее уйти отсюда. Сал заходит обратно, когда Трэвис уже складывает свои вещи. — Уже уходишь? — спрашивает он с печальным тоном в голосе. Трэвис кивает. — Да, мне уже пора, — смотрит на часы, стоящие на столе, и только тогда до него доходит, что родители будут в ярости. Он секунду молчит, обдумывая это и принимая, а затем продолжает: — Родители уже ждут. Сал понимающе кивает и смотрит, как Трэвис быстро закрывает рюкзак и идёт к нему — на самом деле, к двери из комнаты. — Погоди, стой, — Фишер машинально закрывает собой проход и достаёт свой телефон и стикер. Пишет на нём свой номер телефона и протягивает Трэвису. — Мы должны были сделать это сразу. Трэвис принимает стикер (думает, что положит его в своей комнате, а не на доске над домашним телефоном) и берет телефон Салли, записывая в контакты свой номер. А затем уходит, Салли провожает его до двери, а потом остаётся в квартире лишь со своим отцом. Как раз вовремя — в следующую минуту Генри зовёт его на обед.       Может, Сал слишком часто думает об этом, но он ничего не может с собой поделать. Его всегда мучили тревожные мысли. И сейчас — не исключение. В комнате пахнет ароматным шоколадно-банановым чёрным чаем и печеньем, которое Сал, Ларри и Эшли умудрились чуть ли не сжечь. Им никогда не быть кулинарами, и это просто нужно принять. Эшли и Ларри говорят о... чем-то. И, да, Сал абсолютно не знает, о чем. И дело даже не в том, что он задумался, а в том, что они обсуждают физику. И если Фишер мог без труда объяснить математику, то с физикой ему самому нужна помощь. Ларри замечает, что его друг молчит и отрешенно смотрит в свою кружку, совершенно не внося что-то в разговор, и только потом понимает, что, во-первых, Фишер не так силён в физике, а во-вторых он выглядит потерянным. И это точно не от физики. Джонсон кивает Эшли на друга, и девушка сочувственно улыбается. — О чем ты думаешь? — произносит она, отпивая чай. Сал сначала мешкает — нет, он доверяет своим друзьям, на самом деле даже больше, чем кому-либо ещё. Но стоит ли выносить это на их обозрение? Он поднимает взгляд, и когда видит их заинтересованность и желание помочь, выдыхает: — Как может появиться синяк от драки на человеке, который сидит дома? Ларри и Эшли смотрят друг на друга, а потом Джонсон произносит, отчего Эшли тихо хихикает. — Трэвис? Сал чувствует, что его щеки горят. Ему хочется закрыться в себе, потому что это очень неловко. — В последнее время мы часто говорим о нём, — Эшли улыбается. — Может, расскажешь, что у вас происходит? — Ничего не происходит. Я просто пытаюсь помочь, — Сал мешает давно растворившийся сахар в кружке. — Помочь ему вернуться, или решить все его проблемы, с которыми, я уверен, он даже не делится с тобой? Сал смотрит на Ларри, обдумывая его слова, а затем меняет эту тему, потому что он не уверен, знает ли ответ на вопрос Джонсона. — Вы так и не ответили. Эшли откусывает печенье, но оно крошится прямо у неё в руках. — Кто сказал, что синяки именно от драк? Может, он просто много ударяется о мебель в квартире. Ты же не знаешь наверняка, — Эшли быстро запивает чаем слишком сладкое печенье. — Вспомни, я однажды случайно ударилась об стену и потом ходила целую неделю с синяком на лбу. — А ещё синяки могут сами появляться, — произносит Ларри. — Это может говорить о разных заболеваниях крови или о нарушении работы печени. — Или как последствия жестких диет, — добавляет Эшли, и Сал думает, что она и Джонсон сейчас похожи на двух сумасшедших ученых. Ларри даёт ей пять. Это, конечно, чуть успокаивает Фишера. Но не даёт полной гарантии. — Тогда что насчёт разбитых костяшек? — он произносит это, словно пытаясь подловить учёный дуэт Эшли и Ларри. Девушка смотрит на него, пытаясь что-то сказать, но ничего не приходит ей на ум. Ларри делает вид, будто поправляет очки. — Это же Трэвис. Ты когда-нибудь видел у него целые костяшки? Фишер кивает, и они сменяют тему.

***

      Всю дорогу домой Трэвис думал, что ему следует сказать родителям. И если матери он мог сказать что угодно, то с отцом дела обстояли иначе. Может, он не боится всех взрослых. Может, он боится только своего отца. Может, он видит во всех взрослых своего отца. Тогда это многое объясняет. Трэвис сидит в своей комнате и думает. Он ничего не сказал своим родителям. Те просто не спросили. Но это не значит, что разговора не будет. Он неизбежен. Мысли заполняют всю его голову, как чёрные нити, образуя лишь одну большую пустоту. Когда он слышит, как открывается дверь в его комнату, он понимает — нужно бежать. Но Трэвис никогда не убежит. Это низко. Так говорит его отец. А ещё он просто не может убежать. Ноги не слушаются. Его отец заходит и не закрывает за собой дверь. Ужасная привычка, но Трэвису все равно. Может, это шанс, что его мать услышит и поможет. Хоть сейчас, хотя раньше никогда этого не делала. — Где ты был? — спрашивает отец, стоя над ним и смотря на Трэвиса своим высокомерным взглядом. Врать нет смысла. Отец всегда понимает, когда Трэвис лжёт. — Мне объясняли математику. Джейсон Фелпс хмурится, будто недовольный ответом и явно ожидая услышать что-то другое. — Кто? — он старается быть спокойным, это видно. Он старается. Но Трэвис не отвечает. Вряд ли его отец, конечно, знает Сала, но что будет, если услышит его имя? Нельзя говорить. Это может обернуться для Фишера слишком плохо. Что ожидать от Джейсона? Недовольный игнорированием, Джейсон берет Трэвиса за плечо и сжимает. Так сильно, что боль скорее похожа на взрыв. — Одноклассник! Это бесплатно, — говорит он, а потом добавляет: — Я же сейчас не хожу в школу. И это было зря. Джейсон мигом меняется в лице. Хмурится ещё сильнее, морщина меж бровей выглядит более чётче. — Ты сказал ему что-то? — парень сразу понимает, о чем говорит его отец. — Нет, я ничего не говорил. Но Джейсон так и не отпускает его плечо. Трэвис думает, что там появится ещё один синяк, которые очень долго с него сходят. — Я всегда узнаю, если ты сказал что-то кому-то. О чем я просил тебя? И это обычно один из таких моментов, в которые Джейсон взрывается. Взрыв, всепоглощающий и уничтожающий. — Не выносить то, что происходит в нашей семье, на публику. — И? — сжимает плечо сильнее. — По возможности не выходить из дома. — Что ещё? — Не доставлять проблем. Трэвис так и не посмотрел в его глаза, как только Джейсон вошёл. Что-то подсказывало, что так его отец не станет снова взрываться. Что так он смилуется. — Всего три правила! Разве я так много прошу?! — его голос с каждым словом становится все больше похож на рёв. Всё меньше он был человеческим. — Нет. Я больше не буду. — Конечно не будешь! — наконец, Джейсон убирает руку с его плеча, и Трэвис думает, что опасность миновала. И смотрит на отца. А затем всё опускается вниз. В крупных руках его отец держит тонкий ивовый прут. — Снимай рубашку. Сейчас лучше молча выполнять то, что говорит Джейсон. Непослушание может дорого стоить. Трэвис снимает кофту, оголяя спину. Его тело дрожит. В такие моменты он хочет отключить всю боль. Но не может. Тело запоминает её, впитывая в себя. Трэвис поворачивается к отцу спиной, на которой видны несколько светлых шрамов. Ожидание — самое сложное. Всё тело дрожит, а остатки разума говорят бежать, но он понимает, что убежав (если, конечно, сможет) сделает всё намного хуже. Его мать стоит где-то там, в коридоре, моля бога о помощи и понимая, что это бесполезно. Пока Трэвис здесь и принимает на себя все удары отца, она в безопасности. Раздаётся свист, а затем спину обжигает боль. Настолько острая, что ноги начинают подкашиваться, все внутри него перемешивается. Удар за ударом, его отец взрывается и не останавливается, пока Трэвис не начинает кричать в ладони, которыми закрывает лицо.