Катарсис

Солнце медленно подходило к горизонту и красные лучи заката падали на землю и здания, предупреждая о скорой темной ночи. На небе были видны пока что бледные звёзды, которые через несколько минут станут яркими огнями. В комнате было светло и тихо. Тишина. То, чем был обделён Трэвис с самого рождения. Всю его жизнь за ним шёл ужасный шум — его отец и мысли. Мысли, слишком громкие, преследовали его даже когда парень был один. Они не оставляли его, не давали передохнуть от постоянного всеуничтожающего шума. А боль, которая стала одним целым с его телом, должна была уйти ещё очень давно. Но она не уходила. Боль впитывалась в его тело, проникая в каждую клетку, в каждую его частицу, она грозилась в скором времени взорваться и стать не только половиной Трэвиса, но еще и самим Трэвисом. И только сейчас, сидя на кровати в объятиях Салли, он чувствует, что очищается. Они сидят на кровати, облокотившись об стену, и смотрят в окно. В квартире тишина. Генри всё ещё не пришёл — он опоздает сегодня. Гизмо лежит в их ногах, тихо мурлыча и время от времени потягивается, распуская в пушистых лапах когти. Да, это то, что им нужно. Обоим. Не только Трэвису сейчас нужно душевное спокойствие, но и Салли. Он переживал слишком много. И чувствовал то, что даже не может выразить сейчас словами. Бесконечное беспокойство, тревога путала его разум и создавала ужасную боль в животе и груди, его бледные руки тряслись, а взгляд постоянно искал что-то. Но чувствовал Фишер не только не это. Вместе с тревогой в его груди росло что-то приятное, светлое и одурманивающее до потери сознания. Что-то, что заставляло сердце биться сильнее, а глаза блестеть даже ярче, чем звёзды на ночном безоблачном небе. И, на самом деле, ответ, что это за чувство, лежал не так глубоко внутри Салли. Он боялся прикоснуться к нему. Но ещё больше он боялся излишним любопытством сломать всё то самое хрупкое, что он смог недавно построить. Сал аккуратно перебирал светлые волосы Трэвиса и смотрел, как за окном всё темнеет. Он знал, что разговора ему не избежать, и чтобы помочь Трэвису, нужно начать задавать вопросы. — Так... — аккуратно начал Фишер, и Трэвис чуть вздрогнул. — Как долго твой отец уже... делает это? Было видно, что Трэвис не горит желанием отвечать. Он, на самом деле, все ещё сомневается в правильности своего решения. Может, было бы лучше сейчас уйти? Вернуться домой. Чтобы всё было как прежде. Может, его жизнь не требует изменений. Может, он действительно заслужил это. Может быть он просто должен... Сал осторожно дотрагивается до руки Фелпса и проводит по ней успокаивающим движением. Будь на месте Трэвиса Ларри, Эшли или Тодд — Салли бы без сомнений взял бы тех за руку. И сжал бы руку крепко, чтобы забрать всю боль себе. Но сейчас... что-то тянет Фишера назад. Он бесконечно рад их тактильному контакту, но его щеки все равно горят. Трэвис вздыхает. — Я... не знаю? Кажется... кажется, что всю жизнь. — И ты ни разу не говорил ему остановиться? Сал бросает на Трэвиса непонимающий взгляд, и блондин выпрямляется, серьезно смотря на Салли. — Иногда он приходил с работы вымотанным. Усталым, разъяренным. У него были просто плохие дни. И, знаешь, это хорошо, что он вымещал весь свой гнев на мне, а не на моей матери. — С упоминанием своей мамы, Трэвис на минуту поник. Он оставил её одну с тираном! Чувство беспокойства нарастало. — Потом, чтобы расслабиться после работы, он стал пить. И сначала это помогало. Он забывал о нас с мамой. Но потом... — глаза Трэвиса стали стеклянными. Казалось, что ещё немного, и он снова сломается. — Потом он стал забывать меру. Пил, и пил, и пил, и снова пил. Ему было абсолютно все равно, что он священник. Да и я уверен, что верой он только прикрывается. Тогда ситуация стала хуже. Требования к нам возросли. Потом он бросил, — Трэвис посмотрел на кровать, сжимая в руках плед, потому что его тело начало трястись от перенапряжения и стресса. Салли всё думал, взять ли подростка за руку. — И всё какое-то время снова было нормально. Но он, в смысле, м-мой отец, видимо, человек такой, что не может в себе держать гнев. Ему нужно... выплеснуть его. — И ты, конечно, стал защищать мать, попадая по горячую руку? — Салли серьезно смотрел на него, он сидел все ещё без протеза. Трэвис нехотя кивнул. — Я должен был. Сал, отец выплескивал весь гнев на меня, потому что... я был ужасным сыном. Настолько ужасным, что мне требовалось... — Нет, боже, Трэвис, только не говори этого... — Исправление. Сал закрылся руками. Ещё никто не открывал ему свою душу так сильно, как это делает сейчас Трэвис, и он не знает, как правильно реагировать. — Но ты..! — Сал посмотрел на него сквозь пальцы. — Ты же не вещь, чтобы тебя исправляли! В комнате была тишина. Парни поникли. — Не думай, что он ненавидит меня, — тихо говорит Трэвис. В этот раз Сал срывается. Он смотрит на Трэвиса, а потом берет его за руку, переплетая их пальцы. Руки Трэвиса холодные, а Салли — тёплые. Фелпс сильнее опускает голову, и Фишер не может увидеть выражение его лица. Но руку он не одёргивает. — Трэвис, он... — Сал сглатывает. — Он делает с тобой ужасные вещи. И ты говоришь, что он... — Он каждый раз извиняется! — выплескивает мулат. — Каждый раз. После каждого инцидента. Он просто хочет... помочь мне. — Помочь тебе с чем? — Помочь мне измениться. Сал сжимает руку сильнее, и Трэвис наконец смотрит на него. Его глаза блестят. — Но тебе не нужно изменяться. — В комнате снова царит молчание, и Сал решает спросить кое-что ещё. — Что будет, если он будет держать весь гнев в себе? Трэвис пожимает плечами, а потом натягивает улыбку. — Его сердце, наверное, просто взорвется. Такие вечера, если бы не их обстоятельства, Салли очень любил. За окном небо медленно становилось фиолетовым, а птицы, до этого поющие, умолкли. Он хотел бы, чтобы этот вечер длился вечно. Может, за вечность он смог бы разобраться в своих чувствах. — Трэвис, — тихо, почти шепотом, зовёт Салли. — Я знаю, что тебе непросто. Но мы разберёмся с этим. Фишер по прежнему играет с волосами Трэвиса, когда они поворачиваются к друг-другу и встречаются взглядом. — Ты не нуждаешься в исправлении. Сал говорит это с легкой улыбкой на лице. Он останавливает руку, до этого играющую с волосами Трэвиса, когда видит, что парень покраснел. Другие их руки, сцепленные в замок, медленно распускаются. Они неотрывно смотрят друг-другу в глаза и, кажется, все слова, которые они когда-либо знали, мигом уходят из их голов. Фишер нежно проводит рукой по волосам Трэвиса, останавливается на его щеке и не может оторвать взгляд от губ парня напротив. И он знает — буквально чувствует — что Трэвис точно также смотрит на него, на его губы. Расстояние. Между ними остаётся лишь расстояние, с каждым мгновением лишь уменьшающееся. Сал не чувствует тревоги. Он спокоен. Он... готов. Они оба чувствуют обжигающие выдохи на своих губах, оба прикрывают глаза, в надежде раствориться в, пусть и не бесконечной, эйфории искренних чувств. А затем, когда дверь в квартиру открывается и Генри зовёт своего сына, мигом отстраняются, так и не достигнув друг-друга, смотрят в пол, в стены, куда угодно, только не в глаза. Сал отвечает отцу, что у них гости, поднимается с кровати и идёт в коридор. Там он проводит около минуты, пока Трэвис, в полном одиночестве, думает о том, как ему вернуться домой. Потому что не вернуться он не может. Он оставил мать. Он бросил её. Сбежал. И он хочет вернуться, потому что знает, что отец не будет ждать специально его, чтобы выплеснуть новую порцию гнева. И Трэвис не хочет, чтобы его мама страдала. Он, на самом деле, сделает всё, чтобы спасти её. Но его голову прожигает не только это. То, что сейчас почти сделали Трэвис и Салли проносится у мулата в голове, он всё ещё чувствует на своей коже горячее дыхание. И его голова кружится. Его отец убил бы его. Когда Трэвис начинает думать об отце, в комнату заходит Салли. Он защелкивает протез, под которым горят его щеки, а в голове проносится мысль: мы почти сделали это! Трэвис встаёт с кровати. — Мне нужно идти, уже поздно. Салли смотрит на парня с недоумением. Он хочет взять его за руку, но понимает, что тактильного контакта на сегодня и так много. Поэтому он просто стоит около двери, скрестив руки на груди. — Погоди, что? Но ты же... ты не можешь вернуться! — Сал, — Трэвис серьезно смотрит на него. — Я живу там. — Да, но твой отец... Он же снова начнёт избивать тебя! Ты не можешь вернуться. По крайней мере, сейчас. Пока мы не разобрались с этим. Трэвис остановился и с недоумением посмотрел на Сала. В его глазах промелькнул страх. — «Мы»? — А, ну да. Ты, я, и мистер Батлер, если ты... Договорить Фишеру помешал Трэвис. Фелпс чувствовал в животе неприятную тревогу, ему хотелось поскорее уйти. — Стой, ты что, рассказал о моем отце учителю? Сал видел, как беспокойство росло в Трэвисе, но он ничего не мог сделать. — У Батлера есть связи. Он может помочь. Об этом никто не должен был узнать. Трэвис даже не планировал говорить об этом Салу! А теперь он узнаёт, что какой-то там учитель вероятно давно об этом знает! Он чувствует пустоту. Пустоту и тревогу. — Как ты вообще... Я же рассказал тебе об этом сегодня, откуда ты... — Я заметил, когда мы начали заниматься математикой. — И, вместо того, чтобы поговорить об этом со мной, ты, разумеется, рассказал всё учителю... Голос Трэвиса дрожал. Теперь к пустоте и тревоге присоединилась и обида. Дышать становилось всё труднее. — Нет! Послушай, Трэвис. Я беспокоился, но мы... мы не были друзьями. И, тем более, Батлер взрослый человек. Ты можешь ему доверять. — Знаешь что, Сал. — Трэвису нужно было срочно уйти. Его глаза жгло, а дыхание перехватило. Ещё чуть-чуть — и он расплачется. Но ему нельзя здесь задерживаться! Поэтому он, выбрав стратегию — отступление, нахмурился и произнес, уже идя к двери: — Иди к чёрту. И ушёл. А Сал остался один в комнате, чувствуя, как ком подступает к горлу.

Вторник, утро.

Голова разрывалась от любого звука. За окном шёл дождь. Всё перед глазами рябело, и Трэвис чувствовал, что температура его тела подскочила. Он не помнит, как вчера пришёл домой. Знает лишь то, что отец не задавал никаких вопросов. Мулат дотронулся до своей щеки. Он вчера плакал. Бежал по улице от Салли со слезами, зашёл домой с ними и быстро, чтобы родители не увидели (чтобы не увидел отец), пошёл в свою комнату, залез под одеяла и уснул. Голова раскалывалась именно из-за вчерашней истерики. Дверь со скрипом открылась и в комнату зашёл его отец — Джейсон. Трэвис обхватил себя руками, понимая, что сейчас будет. — Где ты вчера был? Разве я не говорил тебе не выходить? — его голос, казалось, мог убить. Трэвис не отвечал. Джейсон сел на кровать. — Отвечай! Он только проснулся, но уже ловит себя на мысли, что лучше бы вообще не просыпался. Больно ли умереть во сне? Почувствовал бы он что-то? Может, смерть во сне помогла бы Трэвису избежать того, что сейчас происходит... — Я занимался. Его язык его не слушался. Будто его тело за эту ночь поменяли, иначе Трэвис не мог объяснить то, что ему больно и что он не управляет собой в достаточной степени. — Снова математикой? Трэвис кивает. — В прошлый раз ты не понял, да? Мне нужно повторить ещё раз? — в руках Джейсона поблескивает тонкий прут. — Снимай футболку. Подросток молчит. И не спешит раздеваться. Он сидит на кровати и смотрит в пол. Гнев Джейсона только увеличивается. — Я что, непонятно сказал? — мужчина бьет прутом о кровать. В любой другой день Трэвис бы снял футболку сразу же после приказа отца. Но сейчас, вспоминая разговор с Салли, он думает, что сможет спастись. Может, все не так потеряно? Трэвис поднимает взгляд на Джейсона, и в нем читается решительность. — Нет. — Что ты сказал!? Джейсон был удивлён, неприятно удивлён и разгневан. Он швырнул прут на пол и быстрыми движениями схватился за шею Трэвиса, надавливая на неё большими пальцами. Дышать с каждой секундой становилось всё труднее. — Ты отвратительный сын! Я дал тебе шанс исправиться, но посмотри на себя! — он расслабил руки и опустил их. Трэвис начал кашлять и хватать воздух ртом. — Ты прогнил насквозь, тебе ничего не поможет, кроме боли. Ты её заслужил. На глазах подростка снова показались слёзы. — То, что я не такой, как ты хотел, не делает меня плохим человеком. А церковь не делает тебя хорошим, — тихо произнёс Трэвис, глубоко надеясь, что это не дойдёт до ушей его отца. Но его слова дошли, обожгли рассудок Джейсона и подожгли фитиль бомбы, спрятанной в мужчине. Послышался хлопок. На лице Трэвиса остался красный след от руки Джейсона, а боль обожгла всё тело сразу. Но Джейсон не остановился. Он схватился за ворот футболки и притянул Трэвиса к себе, смотрел ему в глаза и не видел в них страха. Он видел лишь усталость, пустоту и обиду. Карие глаза были мокрыми, слёзы скатывались по щекам, но Трэвису было все равно. Это настоящий он. — Ты думаешь, что другой? Что не такой, как я? — Джейсон широко улыбнулся, но улыбка эта была безумна. — Ошибаешься. Мы похожи. Яблоко от яблони, Трэвис.— Послышался смех, и по телу парня прошла дрожь. — Ты только сейчас думаешь, что когда вырастешь, будешь не таким, как я. Будешь добрым и заботливым. Чушь собачья. — Мужчина с силой швырнул Трэвиса в стену, отпуская его футболку. — Ты станешь таким, как я. Ты уже такой, посмотри на себя! Из тебя так и льётся гнев, сколько раз мне звонили из этой твоей дурацкой школы! — На этот раз во взгляде Трэвиса был виден страх. А во взгляде Джейсона — безумие. — Ты точно такой же, как и я. И ты ничего не сможешь сделать с этим. — Джейсон встал с кровати, все ещё улыбаясь, подобно психу. Подошёл к двери, взяв с пола прут и покрутив его в руках. Затем, даже не оборачиваясь на сына, произнёс: — Возможно, ты даже хуже, чем я. А затем Джейсон ушёл, часто дыша и держась за грудь. Дверь захлопнулась. Трэвис сидел там, на кровати, глубоко дыша и думая, где он совершил ошибку. Он хотел бы сейчас уйти. Но беспокойство за мать ему бы не позволило убежать. Только не снова. Воздух давил на него. Голова пульсировала. Руки чесались, а в горле стоял крик. Трэвис даже и не понял, как поднялся с кровати, громко о чем-то крича. Как начал кидать всё с полок и стола — вещи летели на пол с громким треском, некоторые разбивались. Он не понимал, что делает. Им будто управлял кто-то другой. Всё перед глазами было как в тумане. Он даже и не понял, как оказался посреди полностью разгромленной комнаты, не чувствуя ничего, как по его лицу текли горячие слёзы, и как он начал проклинать не только своего отца, но и себя. Трэвис запутался. Он такой же, как и его отец. Был ли прав Салли? А может, Трэвису действительно нужна была боль? Но, если он такой же, как и его отец, зачем вообще тогда продолжать существовать?