Катарсис

Этой ночью Трэвис не смог уснуть. Мысли терзали его, становясь чем-то намного большим, окутывали его разум и требовали ответов. В голову плотно засела мысль, что он похож на своего отца больше, чем думает. И, что, если это было и правда так? Что, если теперь он будет заставлять людей страдать? Каков тогда смысл, если все будут ненавидеть тебя? Зачем продолжать? Он сжал простыню, которой укрывался, в руках. Хотелось снова увидеть Салли. Рядом с ним Трэвис чувствует себя комфортно. Он чувствует себя... в безопасности. Да, пусть Сал и рассказал обо всем Батлеру, но он просто хотел помочь, так? Но вдруг ему уже ничего не поможет? До десяти лет Трэвис думал, что в любой семье точно такие же отношения, как и в его. Он считал, что телесные наказания обыденны также, как и совместный завтрак или что-то вроде этого. А потом ему открылась страшная тайна — в некоторых семьях отношения между детьми и родителями слишком дружелюбны, слишком хороши, слишком... правильны? Тогда Трэвис начал задумываться — а почему в его семье нет этой искренности? Почему он до смерти боится отца, почему его мать не вмешивается во всю эту ситуацию? Вопросов было слишком много, а отец вынуждал ни с кем не говорить об их семье. И после того, как его спина изнывала от частых ударов, после того, что по утрам Трэвис не мог нормально стоять, он наконец пришёл к мысли, что ему действительно не стоит выносить все это на публику. Что изменится, если об этом узнают? Проявят сочувствие, которое ему и так не нужно, потому что он не считает себя такой уж и жертвой? Если он расскажет, то его отец узнает. А потом... не будет ничего хорошего. Конечно, Трэвис бы не выдержал держать всё в себе и не видеть хорошего. Но он видел. Каждый день, когда Фелпс приходил в школу — ради этого, собственно, он и ходил — он видел то, отчего его глаза загорались яркими огнями. Сал Фишер. Друзья называют его Салли. Парень носит протез на лице, но это не мешает Трэвису чувствовать, как он улыбается, когда говорит с друзьями. Приятелями... они с Трэвисом не были. Фелпс всячески пытался не показывать свою симпатию, поэтому прибегал к крайним мерам. Он не хотел сближаться, иначе кто-то мог бы увидеть его семейный секрет. Но Сал держался. Он отвечал на каждую колкость Трэвису, сохранял свою улыбку и смеялся, когда оставался наедине с друзьями. И вот теперь Салли знает о Трэвисе то, что тот так отчаянно пытался скрыть. Фишер хочет помочь ему. И не выходит из головы Фелпса. Отец бы не задавал лишних вопросов, прыснул бы, что это неправильно, и взялся бы за тонкий прут, приказывая снимать рубашку. Поэтому Трэвис решил если не подавить эти чувства, то хотя бы держать их в себе, не позволяя никому и ничему узнать о них. Но он чувствует, как они с Салли сближаются. И его одолевают смешанные чувства.

Среда, раннее утро

Трэвис почти не выходил из комнаты. Он слышал вчера, как отец кричал на мать. На небе серые тучи. Густой туман обволакивает город, свет огней — светофоров и фонарей — размывается. Карта звездного неба на стене перестала светиться из-за нехватки солнечного света. Дверь в его комнату открыта. Тишину нарушает лишь ровный ритм настенных часов на кухне. Трэвис не знает, сколько сейчас времени. Всё потеряло смысл. Вчера, после разговора с отцом, он уснул. Пару раз просыпался ночью — но было темно и одиноко, и он решал заново лечь спать. И теперь, проснувшись, он видит светлое небо, слышит глухое пение птиц, и понимает, что уже наступило утро. Скоро проснётся отец. Затем, мать Трэвиса. Он опять не пойдёт в школу — ему запретил Джейсон. Будет выполнять обязанности и надеяться, что отец будет в хорошем настроении — иначе опять последуют наказания. Ничего не меняется. Связаться с Салли стало нереально. Джейсон забрал телефон Трэвиса и отключил его. Он чувствует себя птицей в клетке. Невыносимо. Все тело ноет, а внешний мир за стенами так манит... Но Трэвис дал себе обещание — не сбегать. Хотя бы сейчас, когда его мать может попасть под горячую руку Джейсона. Она очень хрупкая женщина, доверчивая. Раньше, до рождения сына, она была свободна, любила путешествовать и никогда не оставалась на одном месте. Хелен считала звезды безоблачными ночами — любовь к астрологии передалась Трэвису от неё, а ранними утрами просыпалась, чтобы послушать тихое пение птиц. Женщина любила гулять у реки — даже если после этого её ноги стирались в кровь. Любила собирать полевые цветы. Ловить бабочек. Читать детские книжки. Она любила мечтать, и в каждом человеке видела лишь хорошее. А потом она изменилась. С рождением Трэвиса она перестала выходить из дома. Ночи и звезды перестали цеплять её, от пения птиц её голова начала болеть. Женщина стала ценить сон, ценить одиночество и тишину. Трэвис бы отдал всё, чтобы увидеть блеск в её глазах. Но, может быть, Трэвис здесь не виноват. Может, она просто не заметила, как с каждым днём изменялся её муж. Как он начал сначала повышать голос, а потом — поднимать руку. Как он построил клетку, в которую посадил и Хелен, и Трэвиса. Солнечные лучи пробивались сквозь тяжелые серые тучи, медленно тянулись по комнате, но совсем не грели. Птицы за окном начали тихо петь. Раньше Трэвис любил находить в таких, пожалуй, обыденных вещах что-то, отчего он мог моментально забыть суровые ночи, крики отца и боль в своём теле. Когда ему было шесть, он любил вставать по утрам как можно раньше, чтобы насладиться глухим пением птиц с улицы. Когда ему исполнилось десять, он лишь смотрел из окна на обычно розовое небо вечерами или на холодно-синее утреннее небо, думая об одиночестве. Трэвиса всегда интересовал этот вопрос. Одиноки ли люди? Ну, если бы далеко в космосе не оказалось бы никого, и люди действительно были бы одиноки, то жизнь Трэвиса мало бы изменилась. Вернее, она бы совсем осталась прежней. Он привык к одиночеству. В любом случае, когда ему исполнилось тринадцать, он лишь изредка перебирал старые фотографии своей матери, сделанные на полароид. Качество снимков, конечно, было не самым лучшим, но он мог подолгу смотреть на фотографии, мечтая о чем-то далеком, о чем-то, чему не суждено было сбыться. На фотографии Хелен запечатлела и леса, и горы, и моря... На снимках были все её путешествия. И самый главный страх женщины — страх того, что однажды от поездок останется лишь альбом фотографий — исполнился практически сразу же, как Хелен вышла за Джейсона. По достижению пятнадцати лет Трэвис совсем перестал искать что-то хорошее. Место, где они жили, потихоньку становилось серым. Да и Салли в школе ему хватало. Он медленно сел на кровать, потерев глаза, и уставился на свои руки. Боже. Его костяшки только начали заживать, но этой ночью, в своих попытках уснуть, он снова их содрал. Иногда он делает это, чтобы отвлечь себя от мыслей, или чтобы заглушить собственной болью крики отца в соседней комнате. Но когда всё становится слишком невыносимым — звуки превращаются в один сплошной гам, свет становится слишком ярким и перед глазами всё расплывается, он просто закрывает глаза и начинает считать. Трэвис может успокоиться почти сразу же. А иногда он считает целыми ночами, впечатывая в стену кулаки и делая новые синяки. Он резко отводит взгляд на дверь из-за тихого скрипа. Что-то в его голове кричит ему бежать от отца дальше, но когда Трэвис видит в дверном проеме Хелен, моментально успокаивается. Она выглядит всё ещё сонной — вероятно, только проснулась. Светлые волосы женщины ещё не собраны, если бы здесь сейчас был Джейсон, он бы накричал на неё. Под её глазами пролегли большие темные круги. Женщина стояла в проёме несколько секунд, после чего зашла в комнату Трэвису, направляясь к окну. Она даже не взглянула на созданный ещё вчера беспорядок. — Ты рано сегодня проснулся. — она закрыла окно. — Да, я... — Трэвис запнулся. — Я больше не могу спать. Хелен обернулась на него с беспокойством в глазах. Она посмотрела на сына несколько секунд, прежде чем тихо вздохнуть и сесть рядом с ним. — Мы мало говорим в последнее время. — Женщина прикусила язык. — И ты знаешь почему. Трэвис скрестил руки на груди. В глазах Хелен промелькнула грусть, уголки её губ сняли фальшивую улыбку. — Трэвис, — сказала она тихо, боясь, что Джейсон может услышать их. — Мне правда тебя не хватает. Мы живем в одной квартире, но не разговариваем друг с другом, будто мы... будто мы чужие. — Трэвис посмотрел на дверной проём — он представлял, что его отец вот-вот проснётся, зайдёт в комнату и застанет их с Хелен. Да, пускай они просто разговаривают, но для Джейсона это была бы трагедия. — Твой отец, он... — Трэвису нужна была поддержка. Ему нужны были слова о том, что вместе они справятся. И, когда Хелен сделала паузу, он действительно думал, что сейчас получит эту самую поддержку. — Он не хотел обидеть тебя. Он, на самом деле, очень любит тебя. Я знаю, что тебе сложно не злиться на него, но он... — Мам. Трэвис чувствовал, как к горлу подступает горький комок. — Он твой отец. Ты не можешь ненавидеть его. На мгновение Трэвису показалось, что его тело горит. Голова разболелась буквально за секунду. Конечно. Конечно, Джейсон был его отцом. И он не ненавидит его. Он ненавидит себя. И он устал. И он хочет спать. И он бы отдал всё, чтобы перестать чувствовать эту боль, проникшую в самые его кости. — Я знаю, как больно тебе бывает. Но он просто... — Хочет, как лучше? — перебил её Трэвис. — Ты что, действительно веришь в это? — их взгляды пересеклись. Хелен хотела что-то ответить, но не успела. — Я устал. Я так устал... Это невыносимо. По его щекам потекли горячие слёзы. Красные влажные глаза устремились прямо на Хелен — он смотрел на неё, почти не моргая. Женщина взяла его за руку, стараясь не прикасаться к повреждённым костяшкам, чтобы Трэвису было не больно. — Знаю, знаю. — Хелен протянула руки к нему и обняла, прикрыв глаза. Она не могла перечить мужу. Потому что прекрасно знала — если она скажет ему хоть слово, то он навредит Трэвису. И не только ему. В гневе Джейсон похож на самого ужасного демона. — Я знаю. Она столько всего хотела рассказать Трэвису. И, что самое важное, она хотела узнать, как сейчас её сын. С каждым годом они разговаривали все меньше и меньше. Доходило до того, что будучи в одной квартире, они не разговаривали друг с другом сутками. Их обоих охватила боль. И из-за этой самой боли они перестали надеяться, что скоро все будет хорошо. Потому что где-то глубоко-глубоко внутри они прекрасно понимали, в какой ситуации находятся. И не видели ни единого выхода. Вот только сейчас, когда Хелен смотрит на Трэвиса, она понимает, что что-то изменилось. Что-то в его взгляде. И женщина заметила это не сейчас. Она начала замечать изменения, ещё когда Трэвис ускользнул из дома на дополнительную математику буквально из-под носа своего отца. И ещё один раз, когда дал отпор Джейсону. Хелен знала, что происходит. Происходит то, во что она меньше всего верила. Но ей было даже страшно представить, что однажды Трэвис уйдёт из дома. Навсегда. Нет, ей было бы страшно, если бы он остался тут. Если бы Джейсон однажды так сильно его ударил, что случилось бы непоправимое. — Мам, — Трэвис говорил тише обычного. Хелен вздрогнула. — Если я протяну тебе руку, ты пойдёшь со мной? Сначала она не поняла, о чем он говорит. Но потом, когда она распустила объятия и посмотрела ему в глаза — Трэвис все ещё смотрел на неё — до неё вдруг дошло. — Конечно. — она слабо улыбнулась. — Пойдёшь со мной куда угодно? Между ними возникло молчание. Джейсон проснётся с минуты на минуту. Хелен серьезно посмотрела на сына, пытаясь прочитать его. Да. Она последует за Трэвисом куда угодно. Самой ей бы не хватило бы сил уйти отсюда. Но если Трэвис сам её выведет туда, где они не будут чувствовать боли, то она будет очень сильно благодарна ему. Потому что самой ей не справиться. — Разумеется. Она не улыбалась. В глазах женщины что-то блеснуло, и Трэвис подумал, что сможет вернуть ей то былое счастье.

Среда, ближе к вечеру.

Капли дождя стучали в окно. Трэвис сидел в своей комнате, обдумывая план. Хотя планом назвать это было сложно. Он всё ещё переживал за мать. И он не был уверен, что поступает правильно. Он бы никогда в жизни не оставил её одну с Джейсоном надолго. Но, если он не сделает этого, тогда не сможет сделать то, что, наверное, должен был сделать ещё давно. У него было столько шансов! И он думает об этом только сейчас. Каждый раз, когда Трэвис был рядом с Салли, он мог рассказать ему правду. И каждый раз он молчал, обрекая себя и свою мать на ещё большие страдания. Этому пришло время положить конец. В комнате было холодно. На улице был настоящий ливень — капли барабанили по окнам. Трэвис сидел на кровати в футболке, которая была явно больше его обычного размера, и джинсах. Он считал минуты. Часы напротив его кровати давно перестали ходить. Но, по его подсчетам, вот-вот должен был начаться ужин. Его догадки подтвердились, когда он смог услышать голоса с кухни. — Хелен. — Сказал его отец. Голос его был как всегда твёрд. — Скоро время ужина. Позови Трэвиса, а мне пока нужно сделать один звонок. Хелен кивнула и, не дождавшись, пока Джейсон скроется в спальне, пошла в комнату к сыну. Она прикрыла дверь, держась за ручку. Трэвис сразу подскочил при виде её. Женщина прикусила губу, увидев, какой дождь разыгрался на улице и, обернувшись ещё раз в коридор, чтобы убедиться, что их не подслушивают, достала из широкого рукава своего темно-синего платья маленький складной телефон, принадлежавший Трэвису. Честно признаться, она до сих пор не была уверена, что это хорошая идея. Но она доверяет Трэвису. И она последует за ним, куда бы он её не повёл. Они не были сильно близки. Но они были семьёй. И, пусть они и мало общались, но они доверяли друг-другу. Теперь остаётся только надеяться, что всё это будет не зря. Хелен молча даёт Трэвису телефон и наблюдает, как он набирает сообщение. Спустя пару секунд он отправляет его, выключает телефон и отдаёт обратно матери. — Обещай, что ты будешь в порядке. — Просит Трэвис, смотря на неё. Женщина слабо улыбается. Затем треплет его волосы. — Не беспокойся обо мне. — Шепотом говорит она. — Я всегда буду с тобой. Трэвис кивает, но лишь потому, что не хочет терять ни минуты. Он тихо выходит в коридор, боясь, что отец может выйти из комнаты в любой момент. А затем, даже забыв надеть куртку, выходит из квартиры. Хелен смотрит на него, не улыбаясь. В её глазах сверкает сомнение, когда дверь закрывается, а потом — страх, когда Джейсон выходит из спальни. Он выглядит слишком нервным. Весь бледный. Волосы спутаны, слишком ломкие. Меж бровей пролегла большая морщина. Хелен смотрит куда угодно, но только не на него. — Ты позвала Трэвиса? — Джейсон стоит около кухни. Лампа мигает, и всё внутри Хелен опускается. Мужчина начинает идти к ней. Каждый его шаг раздаётся эхом в голове Хелен. Время идёт слишком быстро. — Хелен. Где он? Она не знает, что ответить. Но, на самом деле, это и не нужно, потому что в следующую секунду раздается глухая пощечина.

…

Он знает эту дорогу. Он выучил каждый переулок здесь, когда после занятий у него оставалось немного времени, прежде чем он должен был вернуться домой. Поэтому сейчас, в полной темноте и во время сильнейшего ливня, Трэвис знает, куда ему идти. Он весь мокрый. Его волосы, его одежда, даже его ботинки — всё в воде. Холодно. Хочется вернуться, но куда угодно, кроме дома. Хочется вновь обнять Салли. Боже, Трэвис действительно отправил ему такое... странное сообщение! Пришло бы такое Фелпсу — он никогда бы не понял, о чем речь. "Я хочу рассказать" И, разумеется, он даже не написал, что именно. Он выключил телефон. И отдал его Хелен. Подумав о матери, Трэвиса пробрал холод и неприятное чувство внутри живота. Ему оставалось только надеяться, что с ней все в порядке. Совесть корила его за то, что она осталась там. Но, если бы они так и продолжали ничего не делать, то бог только знает, что Джейсон мог сделать с ними. В последнее время он сам не свой. Он... стал слишком нервным. До этого он, конечно, тоже был не слишком спокойным. Но сейчас что-то изменилось. Он совсем слетел с катушек. Трэвис встряхнул головой и ускорил шаг. Увидев апартаменты, в его груди что-то зажглось. Сердце забилось чаще. Господи, как же он хотел увидеть Сала. В прошлый раз, да, Трэвис погорячился, когда уходил, обвинив во всем Фишера. И он хотел бы извиниться. Не только за их небольшую ссору недавно. Он хотел бы извиниться за всё. Непонятые ещё недавно чувства наконец смогли выйти наружу. И, пусть Трэвис всё ещё не до конца уверен, что он понял всё правильно, теперь он знает, чего хочет. Чего, на самом деле, хотел не только он. Первой мыслью Сала, когда тот увидел совсем промокшего Трэвиса, бежавшего прямиком к апартаментам, было «он же заболеет!». И тогда Сал сразу же выбежал ему навстречу. Когда полчаса назад Фишеру пришло странное сообщение от Трэвиса, он не сразу понял, о чем именно он хочет рассказать. И, главное, кому. Тогда Сал позвонил Трэвису. Но телефон был отключён. Тогда, через несколько минут, за которые он уже успел накрутить Ларри (которому из-за этого пришлось ещё звать Эшли), он перезвонил Трэвису ещё три раза. И телефон того опять был отключен. Когда к ним уже пришла Эшли (вся промокшая и злая, но она не могла долго злиться на парней, потому что, как сказал Сал, «дело было особой важности») Сал набирал Трэвиса в двадцать первый раз, вот только его по-прежнему никто не брал. Тогда они решили спуститься на первый этаж апартаментов и подождать Трэвиса там. Честно сказать, ни Джонсон, ни Кэмпбелл не верили, что мулат скоро придёт, но разочаровывать друга, который из-за Трэвиса и так распереживался за эти несколько недель, не стали. Они очень сильно удивились, когда увидели Трэвиса, всего мокрого и запыхавшегося, на пути к апартаментам. Они даже не успели крикнуть Салли, чтобы тот ждал его тут, иначе и сам может заболеть, как он высунулся на улицу в шортах и футболке. Эшли лишь глубоко вздохнула на этот счёт. При виде Трэвиса Сал сразу все понял. Они оба ускорили шаг. Всё внутри зажгло, когда они приближались друг к другу. Щеки Сала запылали, когда он наконец понял, почему может чувствовать капли дождя на своём лице. Он забыл протез! Это неудивительно, на самом деле. Когда ему пришло то сообщение, он собирался ужинать, и был дома совсем один. А потом он был слишком взволнован, чтобы даже вспомнить о протезе! И почему Ларри или Эшли ему не напомнили об этом? Сейчас они приближаются друг к другу. Господи, как же Сал рад его видеть! Узнав правду о Джейсоне, он места себе не находил, каждую свободную минуту думал о Трэвисе и о том, как может ему помочь. Он и звонил ему, и писал, но ответа не было, и поэтому Фишер смог так сильно накрутить себя, что сейчас, только увидев Трэвиса, он хочет... Расстояние между ними сократилось настолько, что обняться теперь очень неудобно. Их щеки пылают — и, возможно, завтра они оба действительно заболеют. На секунду время замедляется. Они подходят ещё ближе и Сал аккуратно берет Трэвиса за руку — он видит раны и думает, что нужно их обработать. А затем поднимает взгляд на Трэвиса. Они смотрят друг на друга, а только потом замечают, что их носы почти соприкасаются. Горячее дыхание обжигает кожу. Момент опьяняет, и они лишь секунду неуверенно смотрят друг другу в глаза, будто спрашивая разрешения, а затем, поддавшись влечению и уже такому понятному чувству, сокращают расстояние совсем. Их губы соприкасаются в легком детском поцелуе, прежде чем Трэвис обхватывает Салли за шею одной свободной рукой и притягивает ещё ближе к себе, углубляя этим поцелуй. В один прекрасный момент им обоим становится тепло. А чувство, до этого растущее в каждом из них, наконец вырывается наружу. (Эшли тычет в стекло и с улыбкой смотрит сначала на Сала и Трэвиса, а потом на Ларри). Они могли, кажется, целоваться целую вечность. Но, вспомнив важность их встречи, неохотно отрываются друг от друга, глубоко дыша и смотря прямо в глаза. И тогда Трэвис, всегда боящийся рассказать правду, крепче сжимает руку Сала и произносит: — Я хочу рассказать о моем отце. — Он улыбается. — Хочу рассказать об этом Батлеру.