Гимн Красоте

      Поезд Руан-Париж отбыл от вокзала десять вечера. Это был самый поздний рейс, который тот совершал. Виктор настоял на том, что хотел быть с матерью подольше, да и сам платил за билеты, поэтому вопрос, во сколько они должны были отправиться обратно, даже не стоял. Им вновь повезло — в купе они были совершенно одни. На неделе люди не особенно стремились прибыть из города в город, а потому можно было спокойно расположиться на сидении даже лежа, что Люмьер и сделал, не будучи в силах сидеть три часа в ночь.       Он положил свою сумку, накрыл ее пиджаком, и устроился, прикрыв глаза. То ли он начал заболевать, то ли просто очень сильно устал, но силы его покинули совершенно. Глаза закрывались, не было даже особого желания говорить. Ему казалось, что он иссяк.       Это не было связано с эмоциональными переживаниями, но, возможно, на это влияла погода. Люмьер любил дождь, но жить мог исключительно в солнечную погоду. Когда небо хмурилось и нависало, он испытывал такую изможденность, что не мог даже встать с постели, и с возрастом это проявлялось еще сильнее. Он молчал и лежал с закрытыми глазами около получаса, а потому могло показаться, что он заснул, но тяжелый вздох и отразившееся на лице страдание из-за резкого спазма и боли в голове не позволили обмануться.       Виктор приоткрыл глаза, смотря на лампу над головой, но потом вновь их закрыл и повернул голову так, чтобы свет не так сильно беспокоил. Несмотря на свое состояние, он не переставал думать. И надумал самый безобразно нелогичный вопрос, который ему казался очень важным.       — Венсан, скажи, — он заговорил очень тихо, — я достоин чего-то хорошего?       Венсан вздрогнул и оторвал взгляд от эскизов, которые сделал за время пребывания в Руане. Новый город захватил его настолько, что для театра он успел сделать совсем мало. В ближайшие дни ему предстояло работать с особым усердием, если он хотел показать месье Бертрану что-то путное.        — Да, заслуживаешь, — уверенно произнес он.       Виктор качнул головой, как смог, и тяжело вздохнул. Но глаз больше не открывал. Свет, даже мягкий, бил по глазам так сильно, а предметы казались ярче, чем обычно, и это было очень неприятно.        — То, как я живу, скорее отрицает это. Ты по-другому смотришь на вещи, поэтому я и спрашиваю.       Почему-то говорить ему давалось очень тяжело. Произносить слова казалось непосильной задачей.        — Я задаюсь этим вопросом с юности. Я неприятен тем, что я другой. Если бы я был таким, каким нужно быть в этом мире, было бы лучше?        — Это был бы кто-то другой, но точно не Виктор Люмьер, которого я знаю.       Венсан пожал плечами и убрал рисунки в папку. Некоторое время он молчал, обдумывая внезапно заданный вопрос, а затем тихо добавил:        — Я бы не хотел, чтобы ты был другим.       — Ты в этом уверен? — Виктор усмехнулся. — Я тебе сперва точно не пришелся по душе. Ты ведь тоже увидел только мое лицо, а потом захотел избежать встречи с тем, что подразумевает под собой этот самый «Виктор Люмьер».        — Ты меня удивил. Я никогда не встречал людей, подобных тебе, и я испугался.       Люмьер повернулся на бок, чтобы все-таки посмотреть на Венсана, пусть и ненадолго.        — Я часто думаю о том, не слишком ли я странный для тебя. Непонятный, своеобразный, неправильный. Нельзя отрицать, что на многие вещи ты закрываешь глаза.        — Мои взгляды ты тоже находишь странными. — Венсан улыбнулся краешками губ.        — Одно дело — иметь отношения с тем, кто верит в то, во что верит почти вся Франция, другое дело — с тем, кто отрицает.       Люмьер пропустил пальцы через волосы, убирая кудри со лба. Голова казалась чугунной, невыносимо тяжелой, и каждое движение отзывалось так, если бы его раз от раза били по затылку.        — Я учусь, — просто ответил Венсан.        — Удивляюсь тому, как умело ты обходишь болезненные точки соприкосновения. Люди учатся этому годами в отношениях. И я все еще не могу понять, а я пытаюсь, каким образом ты вообще пошел на отношения со мной, которые противоречат всей системе твоих ценностей.        — Ты был слишком сильным соблазном. Я не мог устоять перед твоими чарами.       — Патетично.       Люмьер тяжело вздохнул и устало посмотрел на Дюплесси.        — Я просто хочу верить, что в один момент ты не посмотришь на меня и не скажешь, что я — твоя ошибка.        — Ты не можешь быть ошибкой, Виктор. Однако я боюсь, что могу разочаровать тебя со временем.        — Ты не разочаруешь, Венсан. Потому что я не очарован. Я даже не влюблен. И ты это знаешь.       Венсан лишь улыбнулся ему в ответ и закрыл глаза.       — Кажется, мне нужен врач. — Люмьер приложил ледяные руки к горячей голове.       Венсан осторожно коснулся его лба и покачал головой.       — Все же не стоило тебе гулять под дождем.        — Оно того стоило. — Виктор перехватил его ладонь и прижал к голове.       К тому моменту, как поезд прибыл на вокзал Сен-Лазар, Виктор проспал два часа. Сон, правда, был болезненным и не принес ему ни удовольствия, ни облегчения головной боли. Был уже час ночи, когда они соприкоснулись с парижской выходной действительностью — не было ни одного свободного экипажа.       Идти было около сорока пяти минут, и Виктора это изрядно разозлило. До театра он добрался бы за пятнадцать минут, но отправить Венсана одного на Монмартр он попросту не мог, а потому предложил его проводить. Точнее, настоял на этом, не слушая возражений, которые Дюплесси все-таки постарался высказать.       Люмьер уступил ему разве что в распределении поклажи. Виктор нес свои вещи, а Венсан свои. Для Люмьера это был скорее нонсенс по уже давно обоснованным причинам. Благо, что над Парижем не разразился ливень, который преследовал их от Руана уже несколько часов.       Ночь над городом была ясная, свежая и звездная. Люмьер попросил только передохнуть у ступеней Гарнье — этот путь был для него привычным, а потому до Монмартра они следовали именно по нему. Да и у проспекта Оперы было чуть более безопасно, нежели если бы они обходили театр стороной. В любом случае, это место было домом Виктора, а потому, так или иначе, ему хотелось хотя бы пять минут провести рядом с Гарнье. Он сидел на ступенях, переводя дух, и только потом они направились дальше.       Путь до квартиры Венсана дался ему непросто, но он старался не выказывать не столько усталости, сколько ощущение того, будто его голова разваливалась на части, а все кости крошились. Он чувствовал, каким сильным у него был жар, но ни слова не говорил о том, что ему становилось только хуже — не хотел беспокоить Венсана лишний раз. Старая тридцатилетняя — ну, почти — развалина, думал он. Это вызывало только горькую усмешку.       Им повезло — никто к ним не пристал, не потребовал внимания, денег и ценностей, и вообще за всю дорогу они едва кого-то встретили. Правда, в некоторых домах горел свет — кто-то, видимо, засиделся.       На Монмартре было спокойно и тихо, да и вовсе казалось, что весь Париж вымер на ночь, спокойно заснул в столь приятную и тихую апрельскую ночь. На Холме уже отцвела вишня, а у дома Венсана все равно еще распускались кустовые розы. Виктор улыбнулся, посмотрев на них, когда проходил мимо.       Они поднялись в квартиру, когда на часах было два ночи. Несмотря на то, что их не было меньше недели, складывалось впечатление, что прошло куда больше времени.       Венсан молчал всю дорогу и, казалось, что-то обдумывал — это не укрылось от взгляда даже плохо чувствующего себя Виктора.       После разговора в поезде, Венсан никак не мог перестать думать о словах, сказанных Виктором. Художник не был с ним абсолютно честен, хотя и пытался убедить себя в обратном. Случившееся в Руане порядком его напугало и даже сейчас, принимая во внимание извинения, он ощущал, что они поступили неправильно. Это было грязно и порочно. Венсан практически физически ощущал это. Ему хотелось верить, что пережитая сцена не встанет между ними и он сможет закрыть на нее глаза, но понимал, что едва ли это случится. Также Венсан понимал и другое. Виктор хотел близости и несколько раз уже давал скрытые намеки. До этого времени художник умело избегал разговора на эту тему, но вскоре этот вопрос должен был встать достаточно остро. Сама мысль об этом внушала Венсану страх и отвращение. Подобное действо никак не могло уложиться в устоявшееся представление о мире, которое он имел. Дюплесси понимал, что раз согрешив, пути назад не будет.       Люмьер чувствовал нарастающее напряжение. Он буквально слышал, как Венсан думал свои мысли, которые были неведомы Виктору, и причину которых он не мог разузнать, не спросив. Дюплесси почему-то старательно избегал его взгляда, и Люмьер решил просто напросто спросить. Его раздражали подобные настроения, а в состоянии нестояния он и вовсе не хотел каких-либо недомолвок.        — Скажи уже.       Возможно, это прозвучало резко, но подобное поведение начинало вызывать недовольство. Виктор ощущал себя так, словно бы был рядом с человеком, который все никак не мог определиться, не мог договорить, не мог наконец-то до конца с ним объясниться. Люмьеру уже начало казаться, что он выуживает все важное из Венсана только посредством уговоров, как из маленького ребенка, который боится что-то произнести.        — Не изводи мое терпение, пожалуйста.        — Ты меня осудишь.        — Не решай за меня.        — Возможно, — начал он, облизывая губы, — я вообще не способен на отношения подобного рода. Я не могу дать тебе того, что ты хочешь.        — Соблаговолил. — Виктор сложил руки на груди. — «Подобного рода»? Что, чувствуешь всю греховность отношений с мужчиной?        — Нет, — Венсан мотнул головой и закрыл лицо руками, — ты меня не понял. Я вообще не способен на физическую близость. Меня недаром прозвали монахом. Я не могу.        — Я тебя спрашивал об этом. Все ли в порядке. Ты ответил, что в порядке. Венсан, черт возьми, почему ты не договариваешь мне важных вещей? — Виктор нахмурился. Он был весь сплошное негодование. А потом до него дошло другое. — Вот оно что. Вот откуда взялся вопрос, не собираюсь ли я спать с тем человеком. Ты думаешь, что секс — это все, что мне необходимо? Все, что меня, черт возьми, интересует.        — Вовсе нет. Но для тебя ведь это важно, правда?        — Мне больше важно то, что ты пошел на поводу, собственно, у моих желаний, забыв подумать о том, что я бы этого не хотел. Чтобы ты шел против себя. Важно-не важно, это имеет вообще значение? Отношения — это про двоих людей, а не про сексуальное удовлетворение одного из них.        — Я не хотел тебя разочаровать.       Запустив пальцы в свои непослушные кудри, Венсан беспомощно смотрел на Виктора, не зная во что выльется этот разговор.        — Венсан. Раз уж пошли такие разговоры, я скажу тебе так. Открыто. Даже если тебя это чем-то заденет. Я спал с женщинами. Я спал с мужчинами. Меня хотят, ко мне готовы лечь в постель из-за приятной внешности. — Люмьер сделал неопределенный жест рукой, словно указывая на себя. — Но почему-то я сейчас разговариваю здесь с тобой, а не вжимаю кого-то в кровать. Тебе не кажется, что мое отношение к тебе вполне очевидно? Ко всем тем устоям, которые вбиты тебе в голову. Ты думаешь, что я не в состоянии понять. Чем я заслужил подобное отношение?        — Я думал, что смогу измениться, но это выше моих сил.        — Венсан. Все можно решить просто. Словами. — Виктор судорожно вздохнул и отер лицо ладонями. — Я ведь не просил тебя меняться. Я не требовал. Я ведь ничего от тебя не требовал.       У Люмьера поникли плечи. Разговор отнял у него последние силы, которых, казалось, вовсе не осталось.       — Я знаю. Это правда. Но я думал ты не поймешь, если я начну разговор на эту тему. Моя вера — это не просто религия. Это тот мир, в котором я живу. Я не смог бы отречься от нее, даже если бы ты попросил.        — Твоя правда, конечно, если я поступаю с тобой самым некрасивым образом. Но, Венсан, если ты хочешь платонических отношений, будут тебе платонические отношения. Со своими желаниями я справлюсь как-нибудь сам, и они тебя не коснутся.        — Ты готов на это пойти?       Виктор посмотрел на него очень серьезно, не желая повторяться.       — Можешь быть уверен, что я не пойду на сторону. Даже у такого, как я, есть моральные принципы.        — Я и не думал сомневаться в тебе.       Виктор усмехнулся, но очень невесело.        — Едва ли.        — Я не хочу тебя терять, Виктор. И не хочу становиться твоим врагом.        — Ты не потеряешь, Венсан. Зря ты думаешь, что я покину тебя из-за этого. Хорошо, что ты, в конечном итоге, все-таки сказал мне о своих переживаниях. Это важно. Разговаривать. Не думай, что я тебя не понимаю. Я понимаю. В самом деле.       Люмьер даже улыбнулся. С него схлынула раздражительность, оставившая после себя усталость. По щекам Венсана покатились слезы.        — Ну что ты плачешь. Ничего страшного ведь не случилось.       Виктор подошел к нему, приобнимая. Все-таки Венсан действительно был очень чувствующим юношей.        — Я никуда не денусь. Пока ты меня, конечно, не прогонишь.       Он погладил его по спине. Художник уткнулся в его плечо и закрыл глаза.        — Прости меня.        — Прощаю. Но в следующий раз подумай над тем, что я бы хотел знать, что тебя тревожит. И рассказывай мне, вдруг что. Если я не пойму, то я постараюсь понять. Пообещай мне это.       Виктор обнял его крепче и стал поглаживать по волосам.        — Обещаю, — прошептал он, вытирая слезы.        — Вот и хорошо, душа моя.       Виктор взял его лицо в свои руки и улыбнулся.        — Тебе нужно лечь спать и постараться отдохнуть. Я вернусь в театр, чтобы не беспокоить тебя своим присутствием еще больше.        — Но ведь ты не здоров. Этот путь может быть опасен для тебя, — запротестовал Венсан.        — Мой ангел меня сбережет.       Виктор погладил его по щеке.        — Спокойной ночи, Венсан.       Люмьер коротко, но мягко его поцеловал.        — Спокойной ночи, — произнес художник, провожая его взглядом. После того как дверь закрылась за Виктором, Венсан еще некоторое время смотрел на нее, а потом тихо добавил, — я тоже тебя люблю.       Последующие дни прошли быстро. После разговора с Виктором они виделись еще несколько раз в театре, но Венсан чувствовал такую вину за свою реакцию, что едва ли мог ими наслаждаться. Вечерами после работы он приходил в церковь Нотр-Дам-де-Лорет, где среди ее величественных колонн проводил часы за молитвами. В них он пытался найти ответ на мучавший его вопрос — поступил ли он правильно? Однако это лишь порождало все новые и новые сомнения в его душе.       Посвятив несколько дней подготовке эскизов, в четверг он представил результаты своей работы месье Бертрану. Они долго обсуждали различные детали, но в итоге сошлись на мнении, что рисунки можно считать удовлетворительными. Работа, за которую сначала Венсан взялся так охотно, теперь перестала приносить то удовольствие, которое он испытывал при работе над декорациями «Бабочки». Все чаще он стал обращаться к мысли, что ремесло театрального художника совсем не отвечает его вкусам. Ему хотелось рисовать пейзажи и не чувствовать себя ограниченным либретто и требованиями дирекции театра. К тому же после всего услышанного за время подготовки к премьере, он стал испытывать смешанные чувства к артистам и работникам театра. Пышность и блеск интерьеров дворца Гарнье завораживали зрителей, но для тех, кто ежедневно работал в его стенах, они были лишь красивой декорацией.       После встречи с Бертраном Венсан сидел в своем кабинете, раздумывая о дальнейших шагах, как вдруг его взгляд упал на конверт, оставленный им на столе еще до отъезда в Руан. Письмо от отца. Он совсем забыл! Несколько минут художник задумчиво смотрел на него, а затем решил вновь перечитать. Строчки, написанные твердой рукой, пробудили в его душе нечто, о чем он совсем забыл в последнее время. Перед глазами встал образ уютного особняка с просторной библиотекой, старинный фамильный замок в долине Луары с красивейшим садом, где он провел чуть ли не все свое детство. Венсан вспомнил долгие разговоры с матерью и светские балы, в которых часто принимал участие. До жизни на Монмартре он никогда не знал, что такое настоящий голод и холод, не ведал нужды. Взяв псевдоним, художник убедил себя, что его небольшое приключение станет интересной игрой, но думал ли он что она растянется столь на долгое время? Теперь, вкусив ее сполна, он все чаще стал задумываться о том, стоит ли продолжать ее и впредь. В конце концов, Венсан добился своей цели и доказал, в первую очередь самому себе, что вполне может вести самостоятельную жизнь и зарабатывать своими картинами на кусок хлеба. Гнев, пылающий в его душе, давно утих и, несмотря на то, что он из принципа настаивал на том, чтобы Анри де ла Круа первым принес извинения, на самом деле, Венсан давно его простил. Возможно, наконец, пришло время зарыть топор войны. Проведя в раздумьях не менее получаса, он принял решение. Взяв чистый лист, Дюплесси быстро набросал ответ и, запечатав конверт, поспешил отправить его как можно скорее. Лишь одна вещь вызывала у него смутные сомнения. Сможет ли понять Виктор? С того момента, как танцовщик появился в его жизни, Венсан постоянно возвращался к этому вопросу. До сих пор он умело избегал вопросов о своей настоящей фамилии и происхождении, а Люмьер не настаивал, как будто понимая, насколько опасной может быть правда. Но ведь тайное всегда становится явным. Не смотря на свободу во взглядах, которую тот проявлял, Венсан прекрасно понимал сколь сильно предубеждение против аристократии в театральных кругах. А ведь он был сыном герцога и единственным наследником древнего рода. Он принадлежал совсем к другому миру и боялся, что после обнаружения правды между ними окажется непреодолимая пропасть и он потеряет Виктора навсегда.       Спустя два дня, облачившись в новый костюм, Венсан оказался на пороге родного дома в квартале Сен-Жермен. Он не был здесь уже более двух лет. После того рокового вечера, художник старательно избегал этих мест и старался обходить их стороной. Дверь открыл мажордом в безупречной ливрее. Он сразу же узнал Венсана и, казалось, искренне обрадовался его появлению.       Просторный холл был освещен множеством свечей. Пол, вымощенный мрамором, таинственно поблескивал в их свете. Наверх вела широкая лестница с золочеными перилами, а на одной из стен красовался внушительный портрет прадеда Венсана — Жоффруа де ла Круа. Все здесь было знакомо художнику до мельчайших деталей. Ничего не изменилось. Повернув налево, он прошел в просторную гостиную, выполненную в синих тонах. У окна, спиной к нему, стоял высокий худой человек. Его взгляд был направлен на один из портретов, украшающих стены. Его портрет. Его написали, когда Венсану едва исполнилось семнадцать, и он всегда был не самого высокого о нем мнения. Проведя несколько минут в тишине, он сделал несколько неуверенных шагов по направлению к фигуре.        — Здравствуй, отец, — тихо произнес он.       Анри де ла Круа обернулся неспешно. Эта «манера держаться» была в крови у истинных аристократов. Выражение лица было спокойным, светло-зеленые глаза герцога смотрели на Венсана без малейшего удивления. Впрочем, герцог был строгим и властным человеком, в то же время холодным и отстраненным.        — Здравствуй, сын. — Последовал ответ.       Выпрямившись, Венсан вскинул подбородок и уже более уверенно произнес:        — Я рад, что ты мне написал.        — Я счел достаточными два года молчания. — Герцог замолчал, смотря на сына, но после договорил: — Пришло время серьезно поговорить о будущем. Время идет, ничего не решено.        — Будущем? — переспросил Венсан, хотя и прекрасно понимал к чему ведет разговор.        — Я не вечен, Венсан. Настанет момент, когда ты станешь главой семьи.        — Я понимаю.        — Присядем.       Герцог опустился в кресло в стиле Людовика XV. Он распорядился, чтобы принесли коньяк и приготовили папиросы с вирджинским табаком.        — Венсан, ты должен понимать, что ты мой единственный наследник, а потому, так или иначе, на тебя будут возложены обязанности. Но, в первую очередь, расскажи мне, к какому выводу ты пришел два года спустя после нашего последнего разговора.        — Да, отец. Я понимаю. — Венсан внимательно посмотрел на герцога. — Я осознал, что не могу уйти от того, кем являюсь.        — Звучит разумно. — Герцог одобрительно кивнул. — И чем ты занимался все это время, позволь узнать?        — Я рисовал и добился в этом неплохих успехов. Мои картины продаются, а недавно в Опера Гарнье состоялась выставка моих работ.        — Недурственно. — Герцог отвлекся на слугу, принесшего табак и алкоголь, и отправил того за дверь, чтобы их оставили наедине. Анри де ла Круа кивнул сыну, чтобы тот угощался. В этом доме все делалось лишь с позволения главы семьи. Венсан взял бокал.        — И я состою на службе в Опера в качестве театрального художника. Не так давно по моим эскизам были выполнены костюмы и декорации к балету «Бабочка».       Если герцог и испытал некоторое отвращение, то ничем его не показал. Любой аристократ скривился бы, услышав, что его сын подался работать, да еще и в столь недостойное место. Театральные артисты были не в почете, как и любые другие представители этого слоя общества, возможно, за исключением див и директоров, имевших огромные состояния.        — Балет был неплох.       Анри перевел взгляд на сына, прикурив папиросу.        — Я не видел тебя в числе гостей.        — У меня были дела сразу после. Ты же, как я вижу, завёл дружбу с кем-то из театральных артистов.        — Да, я нашел хорошего друга среди артистов балета.        — Я надеюсь, ты осознаешь, что подобная дружба недостойна сына герцога.       Венсан промолчал и сделал глоток. Анри также молча курил, серьёзно смотря на сына. Едва ли первый разговор спустя несколько лет был бы простым и лёгким. Впрочем, едва ли это было возможно между герцогом и Венсаном.       Когда папироса истлела и её остаток оказался в пепельнице, исполненной в технике майолики, герцог заговорил вновь.        — Итак, вернёмся к насущному вопросу. Тебе уже двадцать три года, и пришла пора тебе узнать, какие права и обязанности тебя ждут. В первую очередь, ты должен официально вернуться в свет и научиться управлять имением, которое перейдёт в твои руки. У нас достаточно обширные земельные владения, и они также будут под твоим контролем. Быть главой семьи — это большая ответственность, и ты должен быть готов принять её в любой момент.        — Хорошо, отец, — покорно ответил Венсан.        — Безусловно, тебе стоит наконец-то задуматься о женитьбе и наследнике. — Анри взял бокал с коньяком и пригубил. — Ты уже взрослый мужчина.       Венсан нахмурился. Раньше отец уже несколько раз поднимал вопрос о женитьбе, но каждый раз он находил отговорки. Сейчас же он понимал, что избежать этой темы не удастся.        — Да, я женюсь.        — Я дам тебе право выбрать невесту до будущего года. Если ты этого не сделаешь, я сам подберу тебе партию.        — Звучит разумно. Могу я оставить за собой студию?        — Зачем?        — Я бы хотел продолжить рисовать.        — Только если это не будет отвлекать тебя от более важных вещей.        — Спасибо, отец.       Анри взял ещё одну папиросу, чтобы молчание не было бесполезным. Когда спустя время она была прикончена, герцог произнёс:        — Ты можешь заниматься живописью в студии, но при условии, что ты вернёшься домой.        — Когда? — только и выдохнул Венсан.        — Сегодня. Не вернёшься до ночи, приму, как отказ.        — Хорошо, отец. В таком случае, — он немного подумал, — я должен забрать свои вещи.       Венсан встал и коротко кивнул. Разговор был окончен.       Путь домой дался Венсану не легко. В голове он все время прокручивал последние слова отца. Разговор его не удивил, но оставил неприятный осадок. За считанные минуты все то, что он выстраивал в течение минувших двух лет, рассыпалось, словно карточный домик. Впрочем, ничего иного ожидать и не следовало. Закурив очередную папиросу, он с грустью подумал, что с работой в театре теперь можно было попрощаться. Если он и окажется в Опера Гарнье впредь, то лишь в качестве зрителя. Также он думал и про Виктора. Он не имел ни малейшего понятия о том, как лучше сообщить ему, что его художника больше нет. И более они не смогут так легко гулять по Парижу теплой апрельской ночью и встречать вместе рассвет. Теперь все станет сложнее. Ни одна душа не должна узнать о том, что они видятся. Венсан попробовал представить реакцию отца на его порочный роман с артистом балета. Он был бы в ужасе и, вероятно, вовсе вычеркнул его из своей жизни.       Решение сохранить за собой студию на Монмартре было несколько сентиментальным. Венсан отдавал себе отчет в этом. Конечно, теперь он мог снять студию в более приличном месте, но эта мансарда хранила в себе множество приятных воспоминаний, от которых он был не готов отказаться. Собрав свои скромные пожитки, он некоторое время стоял напротив портрета Виктора. Ему было сложно поверить, что он писал его чуть больше месяца тому назад. Окинув комнату печальным взглядом, художник тяжело вздохнул и зашагал прочь.       Три дня после возвращения из Руана Виктор чувствовал себя просто отвратительно, но простуда не проявила себя ничем, кроме жара, а потому он даже не стал обращаться к врачу. Все обошлось меньшим злом. Но не это его стало беспокоить.       Все эти три дня он не видел Венсана в театре, сам не мог сосредоточиться на сочинении музыки и чувствовал себя не столько физически, сколько эмоционально неважно, но не мог отрицать того, что одно влияло на другое.       На четвертый день он пришел вечером к Венсану домой — теплые вечера располагали к прогулкам, да и чувствовал он себя лучше, а потому решил пройтись. Было около девяти вечера, когда он постучался в студию, но никто ему не открыл. Виктору стало досадно, но он одернул себя и рассудил, что у Венсана могли быть свои дела. Люмьер знал, что у него были друзья, семья и своя отдельная жизнь. И Виктор был лишь ее небольшой частью.       На пятый день в театре прошел слух, что новый художник по костюмам и декорациям уволился. Виктор услышал эту новость в столовой, где собирались все, кому не лень, и обсуждали последние события, судачили и сплетничали. И в этот момент то, что они совершенно нигде не пересеклись — Венсан не приходил в музыкальный класс, Виктор не встречал его в коридорах Гарнье, нашло свое объяснение. Люмьер впервые за долгое время испытал острое и противное чувство обиды. Не столько потому, что Венсан решил покинуть Национальную академию музыки так скоро, сколько потому, что ни слова не сказал Виктору.       Выводы делать было еще слишком рано, но явственное ощущение того, что что-то происходит, и Виктор не понимал, что именно, вселяло неуверенность и смятение. Неужели Венсан решил, что и платонические отношения — это слишком? Что легче избежать лишнего разговора, признания в собственной неготовности, нежели сказать в лицо? Правда, Люмьер понимал, что знает недостаточно, чтобы подвести какой-то логический итог своих рассуждений, но все мысли, так или иначе, были совершенно безрадостными.       Он решил отвлечься. Еще не хватало ему стать заложником излишних и, может быть, необоснованных переживаний. Виктор получил новое письмо, достаточно лаконичное и менее выразительное, нежели предыдущее. Оно было датировано 23-м апреля — сегодняшней датой, как заметил Люмьер. В самом конце была уже привычная приписка о времени и месте, где его ждали. Через полчаса.       Кафе располагалось строго напротив фасада Гарнье по левую руку, если смотреть на театр с проспекта Оперы. Это было особенное место. Оно было также оформлено по проекту Шарля Гарнье. Его любили посещать такие известные люди как писатели Эмиль Золя и Ги де Мопассан.       Виктор понимал, что это было известное и достойное заведение, где вряд ли с ним хотел встретиться кто-то, чтобы навредить. В любом случае, он всегда может уйти. Если он придет на встречу, то сможет, наконец, узнать, кто все эти три года добивался его внимания столь неистово, высказаться лично на тему того, что об этом думает. Рассудив, что ничего страшного не случится, он пошел переодеваться во что-то более приличное.       Люмьер выбрал одну из новых белоснежных рубашек и привычные черные брюки. Решив обойтись без пиджака, ведь погода была восхитительной, он накинул синий шарф с магнолиями — который был совершенно не теплым — и вышел из Гарнье со стороны улицы Скриба через служебный вход, чтобы уже спустя несколько минут удовлетворить свое любопытство.       Стоило Виктору только войти в двери кафе, как к нему подошли, чтобы уточнить, какой нужен столик и ожидает его кто. Люмьер отметил, что кафе отличалось от ресторана лишь названием.        — Меня ожидают, но, — Виктор даже несколько растерянно посмотрел на юношу, — возможно, о моем приходе вас могли предупредить. Мое имя Виктор Люмьер. — Он больше не нашелся, что добавить.       Искать ожидавшего человека, о внешности которого Люмьер не имел ни малейшего понятия, было исключительной глупостью, а потому он решил начать с такой идеи. Вдруг его анонимный обожатель позаботился и о том, чтобы Виктор мог беспрепятственно с ним встретиться, только лишь переступив порог заведения?       Юноша кивнул и провел Виктора через зал к уединенному столику за колонной, за которым вольготно расположился мужчина лет сорока. Люмьер, осматривая зал, чуть не врезался в угол одного из столов, а потом не сразу смог обратить все внимание на человека, к которому его проводили. Но, когда он понял, то из Виктора вырвалось:        — Вы? — Он был удивлен, но не шокирован, но потом улыбнулся и сказал: — Прошу прощения, было грубо. Здравствуйте.        — Здравствуй, Виктор, — произнес месье Эрсан.       Люмьер сел за стол напротив.        — Серьезно? В самом деле?       Но не успел он сказать еще несколько слов удивления и неверия, как к ним подошел официант. Виктор попросил черный чай.        — Ты ожидал кого-то другого? — Он чуть улыбнулся.        — Я не то чтобы чего-то или кого-то ожидал. Но я удивлен. Признаться, я даже не подумал о том, что это могли быть вы.        — Я рад, что ты откликнулся на мое предложение. И, прошу, зови меня Себастьян.       Виктор не думал, что может испытывать такое смущение и неловкость. После всех очень содержательных и очень горячих писем он сам чувствовал себя несколько стыдливо, хотя ему ли было стесняться.        — Знал бы, может, и раньше пришел. Про высшее общество я был уверен сразу же, но вот про все остальное…       Себастьян сделал глоток портвейна. Всем своим видом он демонстрировал спокойствие и уверенность.        — И что же ты думаешь по поводу моих писем? Я знаю, ты читал каждое из них.       Официант принес чашку с чаем, Виктор его поблагодарил, и только потом ответил.        — Горячо.       Он взял в руки чай, делая глоток, смотря на Себастьяна.        — Я уверен, у тебя должны быть вопросы.        — Неужели я вас так сильно задел тогда? Я имею ввиду три года назад.        — Ты меня заинтересовал. Это гораздо ценнее.        — Лицом? — Виктор усмехнулся. — Он привык к тому, что на него смотрели, как на красивую внешность, а потому не удержался от вопроса. — Или дерзостью?        — А сам ты как думаешь?        — Очевидно же, как я думаю сам. — Виктор повел бровью, а потом взял сахар и добавил в чай.        — Ты дерзок и строптив. На одной из недавних репетиций ты был близок к тому, чтобы нанести травму своему сопернику. У тебя есть характер, — спокойно проговорил Эрсан.        — Доминик мне не соперник. Он зарвавшийся взрослый ребенок, который мнит себя звездой. Таких нужно ставить на место. — Виктор пожал плечами. — Кстати, раз уж мы заговорили о премьере. Оплата моего выступления подразумевает под собой секс? Тысяча двести франков в четыре раза превосходит официальную сумму. Я уверен, что это было ваше решение.        — Ты заработал эти деньги. Виктор, я предлагал тебе суммы значительно превышающие уплаченную, и ты отвечал отказом. Секс с тобой стоил бы не менее, чем в десять раз больше.        — А вы не думали, что если бы не предлагали, то может быть не получили отказ? — Люмьер усмехнулся.       Эрсан улыбнулся в ответ.        — Жалование артиста нельзя назвать большим.        — Но и артиста нельзя назвать проституткой. — Виктор качнул головой и добавил: — Согласен, не каждого артиста нельзя.        — Ты верен своим убеждениям. Это хорошо. Я все гадал, поддашься ли ты соблазну.        — Признаюсь, я думал. Но само ощущение продажи собственного тела, да и полное не понимание того, кто стоит за предложением, отталкивали.        — Едва ли тебе бы пришлось сожалеть.        — А что, вы так хороши?        — Хочешь проверить?       Виктор опустил глаза, чуть улыбнувшись.        — Может быть.       Себастьян ответил ему улыбкой.        — Мне нравится твоя музыка.       — Хотите, могу написать что-то сейчас.       Виктор смутился, взглянув на Себастьяна.        — Был бы рад.        — Дайте мне свою руку. Запястьем вверх.       Эрсан положил перед ним левую руку. Виктор оторвал пальцы от чашки, которые хотя бы немного согрелись о теплый фарфоровый бок, и прикоснулся к запястью Себастьяна. Узкая рука Люмьера легла в ладонь Эрсана, в то время как пальцы прикасались к переплетению бирюзовых вен под кожей. Около половины минуты Виктор прикасался к нему, чтобы потом достать из кармана ту самую черную записную книжку и открыть ее с той стороны, откуда мог вырвать лист. Люмьеру пришлось оторваться от Себастьяна, ведь он был правшой, чтобы начать записывать мелодию.        — Талант к музыке — правда, я терпеть не могу слово талант — передался мне от отца. Он был достаточно известным скрипачом в свое время.        — Я слышал о нем когда-то, — произнес Себастьян, касаясь его руки. Прикосновение было кратким, но нежным.        — Он выступал больше на севере Франции, в Нидерландах и Бельгии.       Виктор написал одну строчку, а потом продолжил, остановившись на десяток секунд. Почувствовав прикосновение к своей руке, он поймал пальцы Себастьяна. Люмьер взял его за руку. Холодные пальцы легли в теплые — приятное ощущение контраста.       Когда Виктор закончил, он протянул лист с мелодией, написанной не в стиле венских мастеров, не в стиле французских колоссов музыкальной формы, а так, как писал только он сам. Музыка отличалась, и, как уже было сказано, опережала время. У неё было другое настроение, другой посыл, совершенно другая основа мироздания. В ней чувствовалось уважение к классике, но в то же самое время она была совершенно другой. Как и сам Люмьер.       — Мелодия моя — ноты, но ритм в ней ваш. Пульсация в ваших венах. Это вы, Себастьян, или, можно сказать, это мелодия того, как если бы мы были близки. Пожалуй, даже я нашёл бы эту мелодию аллегорией на вас во мне.       Виктор флиртовал без задней мысли, и чувствовал, что, может быть, приближался к опасной грани.        — Ты мне ее сыграешь? — Эрсан подался вперед так, что Виктор мог почувствовать тепло его дыхания.        — Если представится возможность. — Люмьер улыбнулся, смотря на Себастьяна с лукавством.        — Эта мелодия для скрипки?        — В целом, все можно сыграть на скрипке, но эту было бы интереснее играть в дуэте с фортепиано.        — Я организую музыкальный вечер на следующей неделе. Хотел бы пригласить тебя.        — Я бы не отказался. Но только если вы сыграете её со мной. Как я знаю, вы играете на рояле. Я могу разложить её на две партии, чтобы вам было удобнее, и прислать заранее.       Эрсан наклонился еще ближе и прошептал ему на ухо.        — С удовольствием.        — Мы ведь здесь не одни, — Виктор ответил ему также тихо. Но ничего не сказал против. Люмьер повернул голову, касаясь губами щеки Себастьяна. — Мы могли бы пройтись, где-нибудь до Люксембургского сада, где тихо и малолюдно.        — Почту за честь, — с улыбкой сказал Эрсан.       Они вышли в солнечный и шумный парижский день. Тут и там сновали спешащие куда-то люди, шли пары, мирно беседуя, родители гуляли с детьми и иной раз попадались попрошайки и уличные музыканты.        — Вы ведь не француз, я прав?       Виктор улыбнулся Себастьяну. Они свернули на улицу Ришелье, что вела к набережной Сены.        — Я здесь вырос и работаю на благо Франции. Это дает мне право называться французом, — уклончиво ответил Эрсан. — Тебе нравится Париж?        — Город моего сердца. Впрочем, я не парижанин по рождению, и живу в совсем другом мире, нежели сам Париж, но то, каким я его вижу, когда гуляю один, мне нравится.       Некоторое время они шли молча, а затем Себастьян внезапно спросил:        — У тебя есть любовник?        — Любовник, — произнес Виктор, словно пробуя, как звучало слово. — Нет, — он качнул головой, — любовника нет.        — Значит, ты свободен как ветер?        — Честно говоря, не уверен ни в этом, ни в обратном, — Виктор даже немного помрачнел. Он подошел к каменной скамейке и присел. На той стороне Сены виднелась Консьержери. — Есть человек, но у нас платонические отношения.       Эрсан сел рядом и понимающе кивнул.        — Молодые люди бывают так бессердечны. Я не хочу, чтобы ты печалился.       — Больше всего расстраивает, что большинство людей ведут себя, как дети. Недоговаривают, скрывают, а потом ты не обираешься такого вороха проблем, которые можно было разрешить вот так и сразу.       Виктор прикрыл глаза и подставил лицо солнцу, нежась.        — Ценю людей, которые прямо говорят в лицо, что от тебя хотят, зачем и почему.        — Полностью согласен. К примеру, сейчас я хочу тебя поцеловать.       Пока Виктор не успел возразить на столь смелое замечание, Эрсан приблизился к нему и запечатлел на его губах короткий, но чувственный поцелуй.       Виктор открыл глаза и посмотрел на Себастьяна, а потом спокойно и мягко ему улыбнулся.        — Целуй.       Но после этого подался ближе сам, прикасаясь ко рту Эрсана языком. Себастьян повторил поцелуй, сделав его более долгим и глубоким.       Виктор даже не стал задумываться о том, было ли это «правильно», и должен он был отказаться, или мог согласиться, и состоял ли в отношениях вообще, и преступал ли данное Венсану обещание. Но когда на пятый день, когда вы не сказали друг другу ни фразы, ты узнаешь, что человек, который стал тебе чрезвычайно близок, уходит с места работы, куда ты его привел, и не говорит тебе об этом ни слова, который, как тебе кажется, тебя либо избегает, либо просто больше не хочет видеть, перестаешь задумываться о том, а должен ли ты что-то кому бы то ни было, кроме самого себя.       Виктор придвинулся ближе, без сомнений отвечая Себастьяну, и голова его была совершенно пуста. Ему было приятно осознавать, что ему хотят сделать приятное; его угостили чаем и завели приятный разговор, показали его нужность и даже важность. Это действовало. Это доставляло удовольствие. Особенно, когда тебе начало казаться, что ты не важен и не нужен. Виктор не хотел пользоваться вниманием Себастьяна, ему на самом деле было хорошо рядом с ним в тот день, и он просто не хотел давать никакого обещания, но отказать себе в чуть более близком общении не смог.       Люмьер чувствовал, что этот поцелуй его возбуждал. Он испытал острое желание, резко захватившее его тело, что горячей волной заставило его судорожно вздохнуть. Теперь Виктор не сомневался, что Себастьян был умелым любовником и ничуть не приукрасил себя в своих же письмах — то, как ярко отозвался всего лишь поцелуй, как тело Люмьера отреагировало было правдивее всего.       Эрсан не скрывал своих чувств. Он был нежен и внимателен к Виктору, и каждое его движение словно говорило о том чувстве, которое он описывал в каждом из своих писем. На набережной было пустынно. Лишь изредка можно было заметить вдали одиноко гуляющую фигуру. Себастьян положил танцовщику руку на бедро, и через тонкую ткань тот смог ощутить жар его кожи.       Руки Себастьяна пусть и прикасались к нему, но Эрсан себя вел очень сдержанно и спокойно, не трогая его где бы то ни было. Люмьер, уже едва не теряясь в ощущениях столь горячего поцелуя, от которого впору закружиться голове, нашел ладонь Себастьяна, невесомо прикасающуюся к его бедру и накрыл ей свой пах. Эрсан мог чувствовать, как поразительно скоро и чувственно отозвалось тело Виктора на его ласку.       Отстранившись, он еще некоторое время смотрел на Виктора, как будто изучая каждую его черту. Затем достал из кармана небольшую эмалированную коробку и вытащил оттуда аккуратную карточку из плотной бумаги.        — К сожалению, мне надо идти. Если захочешь приятной компании, здесь указан мой адрес.       Виктор взял карточку в руки и кивнул.        — А музыкальный вечер?        — Буду ждать тебя в четверг в пять вечера. Все необходимые приготовления будут сделаны. Можешь играть все, что захочешь.       Эрсан встал и улыбнулся.        — Был рад встрече, Виктор.        — Взаимно, Себастьян, — Люмьер улыбнулся, — взаимно.       Себастьян кратко склонил голову и затем, развернувшись на каблуках, пошел прочь. На его лице застыло торжествующее выражение. Виктор остался сидеть на скамейке, смотря на карточку в своих руках. А в голове ожила та самая мелодия, которую он безжалостно выбросил из окна поезда. Музыка не оставляла его, но то, что она напомнила о себе сразу же, заставила обернуться к какому-то совсем другому и непонятному чувству, как очарованность сказкой, когда ты ребенок, смутила Люмьера. Но, пока она не становилась живой, исполненной, она никогда не отступала. Виктор подставил лицо солнцу, а внутри него вспыхивал Карфаген, горел и становился пеплом; пал Аскалон и Рим, и древний Вавилон вновь превращался в руины.       В назначенный день музыкального вечера Виктору пришлось отпроситься с работы. Он обратился к мадам Лефевр, но она достаточно скептически отреагировала на то, что Люмьер хотел пропустить репетицию, равно как и месье Жерар. Но, поскольку Виктор обещал явиться, он решил обратиться к самому директору, который в этот день был в благодушном настроении.        — Понимаете, месье Карпеза, меня пригласили как скрипача и пианиста. — Спустя некоторое время после начала разговора, когда директор все же не был настроен отпустить первого солиста, Люмьер решил попробовать объяснить ситуацию по-другому. — Как я понимаю, будет нелестно, если я откажу в подобной чести.        — Не в правилах театра поощрять сторонние занятия артистов, — нахмурился директор. — Кто, собственно, организует вечер? Я могу сделать исключение лишь в особом случае.        — Месье Себастьян Эрсан. Он же лично меня и пригласил. — Виктор внимательно смотрел на директора.       Услышав имя, месье Карпеза лишь поднял бровь и понимающе посмотрел на Виктора.       — Что ж, видимо, в таком случае я не праве мешать. Но это только на один вечер, Люмьер.        — Благодарю вас, — Виктор кивнул. — Всего доброго, месье Карпеза. Прошу прощения за излишнее беспокойство.       Директор сделал жест рукой, показав, что Люмьер может идти и легонько покачал головой.       Виктор заранее спустился и вышел на улицу, чтобы заказать экипаж на обозначенное время, чтобы вовремя прибыть по адресу.       То, как Люмьер собирался, конечно, было несколько взбалмошным и нервным, поскольку он не особенно был готов выступать в чужом доме, где явно должны были собраться не самые последние люди Парижа, но Шарлотта, которая наблюдала за его мучениями, помогла выбрать самую лучшую рубашку и наиболее приличные брюки. Так или иначе, Виктор имел несколько неношенных комплектов одежды.       — Ты словно на свидание готовишься. — Шарлотта поправила ему воротник рубашки.       — Я готовлюсь играть перед светом Парижа. Предпочел бы по улице голым пройтись, нежели предстать перед аристократами в неопрятном виде.       — Как думаешь, а он там будет?       — Откуда же мне знать, насколько благородно его благородие. — Виктор сделал неоднозначное движение плечом.       — Ты так и не скажешь, кто тебя пригласил?       — Кое-кто очень важный, что даже директор, только услышав его имя, меня отпустил. — Люмьер ухмыльнулся.       — Бойся сильных мира сего, Виктор.       —  Зачем бояться? Я буду для него играть.       — Только не заиграйся.       Шарлотта напоследок поцеловала его в щеку и отпустила. Люмьер улыбнулся ей и покинул спальню, а потом и театр, чтобы к пяти вечера уже быть на месте.       Музыкальные вечера, которые проводил Себастьян Эрсан в своем элегантном особняке в первом округе Парижа, стремительно вошли в светскую жизнь города и мгновенно стали настоящей сенсацией. Первый подобный вечер состоялся всего полгода назад и имел столь ошеломительный успех, что вскоре они стали проводиться каждую неделю по четвергам. Попасть в музыкальную гостиную можно было лишь по специальному приглашению, высланному накануне и подписанному лично хозяином вечера. Он приглашал к себе только лучших из лучших, что касалось как публики, так и непосредственных участников. Именно поэтому в стенах особняка часто звучали новаторские композиции и пробовались исключительные и необычные формы.       Были на вечерах и свои правила. Все исполнители должны были выступать в специальных масках, скрывающих большую часть лица. Как объяснял Себастьян, это необходимо было для того, чтобы в центре внимания оставалась сама музыка, а не человек. К тому же, чтобы не портить свое впечатление от музыкального произведения, гостям воспрещалось вступать в диалог с музыкантом. Была и другая особенность. В четверг утром каждому гостю доставлялась необычайной красоты бутоньерка, которой надлежало украсить свой вечерний наряд. Все подавалось в шутливой форме, но те, кто однажды пренебрег правилами, более никогда не приглашались.       Подготовка к новому музыкальному вечеру всегда велась тщательным образом. В начале недели размещался заказ на изысканные вина, а повара каждую новую неделю представляли на суд аристократического общества необычные и экзотические закуски. Поговаривали, что на приемах можно было попробовать и наркотические порошки, но очевидцы, если таковые и были, всегда умело хранили молчание. Каждый музыкант проходил тщательный отбор, в процессе которого Эрсан лично беседовал с кандидатами. Участие в вечере щедро вознаграждалось и открывало для исполнителя двери в высший свет.       Люмьер если и был человеком уверенным в себе, то по прибытии в особняк переставал чувствовать эту самую уверенность. Он часто бывал на глазах у высшего света, выступал на музыкальных вечерах в салонах, выступал в качестве танцора на сцене Гарнье, но никогда не соприкасался с сrème de la crème, тем более не представлял на суд свою музыку.       Большинство музыкальных произведений были настолько личными, что пришлось всю дорогу до особняка и несколько предыдущих дней думать о том, что стоило исполнить. Эти вещи не должны были быть слишком личными — это неприемлемо, но при этом он не должен был скрыть всего себя, ибо музыка была его частью.       Виктор нервничал. Сейчас он как раз-таки чувствовал себя не творцом, а обычным человеком, который в угоду тщеславия принял приглашение, и который в это же самое время не на шутку в себе сомневался. Он не был профессиональным музыкантом, был лишь любителем и энтузиастом, и это поумерило его самолюбие и самоуверенность. Когда он оказался в особняке, казалось, дышать стало еще тяжелее.       У двери его встретил привратник в безупречной ливрее.       — Месье Люмьер? — спросил он и, дождавшись утвердительного ответа, пригласил жестом следовать за ним. Виктора отвели в просторную комнату на втором этаже, где уже находились несколько человек. Ему выдали маску и назвали время его выступления. Люмьеру отвели целых двадцать минут.       Дверь приоткрылась. На пороге появился сам хозяин вечера в безупречном костюме. Он окинул комнату спокойным и уверенным взглядом, а затем громко объявил.       — Добро пожаловать в мой дом. Вечер начнется, как обычно, в шесть часов. Честь открыть прием сегодня достанется нашему новичку — месье Люмьеру, за ним исполнят свои номера месье Массо, месье Жоли, месье Брюне и, наконец, месье Рош. Хочу напомнить о необходимости находиться в маске от начала до конца вечера. Желаю удачи!       На последних словах он повернулся в сторону Виктора и еле заметно улыбнулся ему. Закончив свою небольшую речь, Эрсан тут же покинул комнату.       Оставалось около часа. Значит, стоило просто успокоиться и перестать нервничать. Люмьер глубоко вздохнул, а потом постарался начать рассуждать логически. Он не забудет ноты и не забудет свои произведения, ведь никогда не забывал даже самого несущественного отрывка, он четко выбрал произведения по времени и по качеству, и он, черт возьми, выступал перед людьми уже больше десяти лет, и сейчас просто обязан успокоиться и перестать волноваться.       В течение этого часа он думал, проигрывал в голове мелодии и, в целом, успокаивался. Только все равно момент, когда его пригласили в шесть часов, был неожиданным.       А потом Виктор подумал, что он, в конце концов, первый солист Опера Гарнье, и ему нипочем выступления даже перед самыми богатыми и самыми знаменитыми, ведь он не желал всей душой их одобрения. Он вообще ничьего одобрения не желал. Ну, быть может, ему было важно, чтобы сам хозяин вечера не посчитал его дилетантом.       Виктор, как и полагалось, надел маску и предстал перед публикой. Он оказался в просторной зале, отделанной красным шелком. Публика уже заняла свои места на изящных креслах, расставленных в несколько рядов. Тяжелые портьеры были украшены цветочными композициями, которые удивительным образом сочетались с бутоньерками, украшающими каждый из изысканных нарядов. На стенах висели картины и краем глаза на дальней стене Виктор заметил вид оперы Гарнье кисти Венсана, который еще недавно был выставлен в Золотом фойе.       Люмьер немного этому удивился, но потом понял, что мешкать было не к чести, а потому взглянул на подготовленный рояль уже с открытой крышкой. Виктор сел за него, осторожно и нежно обвел его клавиши пальцами, знакомясь и пробуя, а потом вскинул руки над ними, замер на несколько ударов сердца и заиграл ту самую сонату для фортепиано и скрипки.       Часть на фортепиано была короче, чем часть для струнного инструмента, а потому Люмьер вскоре доиграл и быстро встал, беря в руки скрипку, гриф которой ложился в ладонь правильно, по-родному. Виктор не смотрел на тех, кто его слушал. Он следовал за музыкой.       Публика, казалось, была абсолютно зачарована его игрой. Как только стихли последние ноты, в зале разразились громкие овации. Месье Эрсан, который занимал место в первом ряду, во время его выступления внимательно следил за каждым движением Виктора и, казалось, был более, чем доволен.       Виктор чуть улыбнулся — это все-таки было приятно. И он решил пока не садиться за рояль. Люмьер подумал, что ему следует быть сдержаннее, не двигаться телом за музыкой, за ее полетом и движением так явственно. Но едва ли это было возможно остановить.       Он вновь приставил скрипку к плечу и изящным движением вскинул смычок, словно бы взвешивая его в пальцах.       Виктор заиграл произведение, куда более волнующее, нежели предыдущее, ведь оно как раз восходило к древним временам. Где-то к Новому Царству Египетскому, а где-то к истории Месопотамии. Каждый мог обнаружить себя у берегов Тигра и Евфрата, так в покоях Сулеймана Великолепного или же на победном пиру Балдуина IV Иерусалимского.       Только Себастьян мог знать, на что Виктор написал эту мелодию, и на что она была ответом или эмоцией. И, правда, не хватало лишь вокала, прекрасного женского голоса, который бы напел песню на чужом языке. Иногда Виктор прерывался и играл с помощью пиццикато, а потом вновь прикасался смычком к струнам.       Страсть, которая горячее и горче огня, что страшнее и желаннее поцелуя Иуды; в этой мелодии и сталь, и песок; и величие Дамаска, и кровь палестинских воинов Салах ад-Дина; и память павших миттанийских царей. Она звучала в голове Виктора и рождалась под пальцами так яростно, так болезненно, и в то же самое время вырывалась на свободу. Он заключил в ней весь Восток, который никогда не познал, но что явился ему в очертаниях чужих слов.       Когда он доиграл, ему понадобилось несколько мгновений, чтобы перевести дух, а потом сесть обратно за рояль — Виктору показалось, что он лишился всех сил и теперь не мог стоять.       Отложив скрипку на скамейку рядом, он заиграл. Совсем другую мелодию. Приятный и неспешный вальс, который воздавал дань классической венской форме, но при этом имевший необычные и непривычные элементы, присущие исключительно музыке самого Люмьера.       По истечении двадцати минут Виктор закончил играть, уложившись ровно минута в минуту.       Вновь зазвучали аплодисменты, которые не смолкали в течение нескольких минут. Наконец, поднялся Эрсан. Он поблагодарил Виктора за отличное выступление и представил следующего исполнителя. Когда Виктор покинул залу, к нему подошел один из слуг и передал записку, написанную хорошо знакомым Люмьеру почерком. В ней Себастьян выражал свою благодарность за блестящее выступление и просил дождаться конца вечера, предлагая скоротать время за легким ужином, накрытым в голубой гостиной.       Не в почете у Виктора было отказываться от приятного вечера и тем более ужина, а потому он рассудил, что совсем не прочь остаться. В любом случае, он был отпущен до следующего дня, а потому только в девять утра следовало быть в репетиционном классе. До этого времени он был совершенно свободен.       Люмьер осматривался, даже с интересом разглядывал интерьер. И он сделал вывод — Себастьян Эрсан был просто чудовищно богатым человеком. Его дом был обставлен настолько роскошно, что у Виктора даже дух захватило. Правда, он не особенно мог различить конкретный век или период, если вся роскошная меблировка и вовсе не была современной и стилизованной.       Он прошел в голубую гостиную, чтобы узнать, что представлял из себя легкий ужин у сильных мира сего.       Когда он присел за стол, то заприметил креветок в соусе с прованскими — как показалось Виктору, — травами, с лимоном и зеленью в качестве закуски; виноградные улитки и кальмары с красным и белым вином. Люмьер старался понять, что ему выбрать, ведь стоило перевести взгляд, как он увидел омаров, которых пробовал в жизни лишь раз. На другом краю стола Виктор заприметил различные виды сыров — он не ел молочные продукты, поскольку ему совершенно не нравился их вкус, но такое изобилие кого угодно из его кругов могло шокировать. Профитроли с лососем, бельгийские мидии — они очень нравились в свое время его отцу — и устрицы завершали все морское разнообразие стола.       Люмьер буквально растерялся и не знал, что стоило выбрать, но потом решил взять креветок и мидий, которые были ему знакомы, немного овощей и попросил наполнить бокал водой, отказавшись от белого вина. Искушение преступить свой запрет на употребление алкоголя было велико, но Виктор решил все-таки не уступать ему.       Пока Виктор был совершенно один в этой гостиной, он осматривался, подмечая все роскошество убранства и собственное абсолютное несоответствие этому месту. Нет, конечно, Люмьер себя совершенно не принижал, но чувствовал, что все здесь устроено для людей совершенно иного круга, а его за человека здесь мало бы кто посчитал, если бы узнал, что он всего лишь артист из Опера Гарнье. Конечно, вряд ли хозяин дома это бы одобрил — почему-то Виктору показалось, что отношение к нему Себастьяна так или иначе скрадывало несправедливость сословных условностей, — и это воодушевляло.       Спустя час с небольшим в дверь приотворилась и в комнату зашел Себастьян. В одной руке он держал бокал с коньяком, а в другой сигару. Казалось, он был доволен прошедшим вечером и пребывал в хорошем расположении духа.       — Я вижу, тебе понравилось мое угощение.       — Да. — Виктор смущенно кивнул и улыбнулся. — Благодарю за приглашение и за ужин.        Люмьеру стало как-то неловко. Он не любил быть кому-то должным, а такая роскошь, резко представшая перед ним, несколько выбивала из колеи.       — Ты играл очень проникновенно. Многие меня о тебе спрашивали. — Он улыбнулся уголками губ. — Не хочешь подышать свежим воздухом?       — Не откажусь, пожалуй. — Виктор встал из-за стола, поправив рубашку. — Я тебе еще не сыграл ту мелодию, которую написал в кафе у Гарнье. Но, я решил, что она достаточно личная, чтобы играть ее на публике. — Люмьер подошел к Себастьяну.       Эрсан мягко коснулся скулы Виктора.       — Сыграешь мне?       — Конечно, сыграю. — Виктор нежно улыбнулся. — Но только для тебя, чтобы ни одна душа не слышала. И, Себастьян, тебе стоило предупредить меня, что весь ужин будет только для меня. Мне, знаешь ли, особенно неловко… — Люмьер сделал шаг и повернулся, беря Себастьяна под руку. — Предлагаешь прогуляться по аллеям, как барышни с любовниками в старых романах, или по-простому подышать воздухом на балконе?       — С моего балкона открывается чудесный вид. Гости еще не разошлись, поэтому, к сожалению, я не могу отлучиться надолго. — Он взял Виктора под руку и повел к большому французскому окну. — Я бы хотел, чтобы ты надолго запомнил этот вечер.       — Первый вечер в твоем доме? — Люмьер с интересом посмотрел на Эрсана. — Стоит сказать, здесь поражает буквально все, хотя я — человек, привычный к роскошному убранству. Правда, не доводилось ужинать, как король. Раньше я только играл на богатых вечерах, и то в качестве скрипача в оркестре.       — Что ж, я рад, что мне удалось тебя поразить.       Они вышли на балкон. Эрсан внимательно посмотрел на него, а затем достал из кармана пиджака небольшую лакированную коробочку.       — Пусть этот вечер оставит у тебя неизгладимое впечатление.       — Надеюсь, ты мне не предложишь руку и сердце. — Люмьер смущенно засмеялся, смотря на Себастьяна. Он был буквально сражен таким вниманием.       Эрсан со смехом покачал головой и приоткрыл коробку, где на темно-синем шелке лежал тонкий браслет, выполненный из белого золота.       — Просто небольшая безделушка на память.       — А я уж думал, — Виктор притворно вздохнул, но потом сказал: — Я очень благодарен за это. — Люмьер поднял взгляд от браслета и посмотрел Себастьяну в глаза. — Но чем я это заслужил?... Этого так много. Всего этого!       Но руку все-таки протянул вверх запястьем, пусть и смущенно улыбаясь.       — За виртуозное исполнение. — ответил Эрсан с улыбкой. Он взял руку Виктора в свою и с ловкостью надел браслет на его запястье. — Носи его с достоинством.       Виктор прикоснулся к браслету. Он красиво переливался, ощущался удобно и правильно, как если бы всегда был на этом месте.       — Буду.       Виктор вновь поднял на Эрсана глаза, благодарно улыбаясь. Люмьер выдержал короткую паузу, а потом сказал:       — Поцелуй меня, Себастьян.       Эрсан подался вперед и, отведя непослушную прядь с лба Виктора, начал целовать его страстно и нежно. Одной рукой он приобнял Люмьера за талию, а другую запустил в его волосы. В отдалении звучали смех и звуки голосов, но в этот момент все как будто перестало существовать. Виктор ответил ему не менее чувственно, вытворяя вскоре своим языком такое, что стыдно описать. Он прижался к Себастьяну ближе, беря его лицо в свои руки. Если бы Люмьер вздумал объяснить, почему ему так этого захотелось — он бы не смог. Виктору понравился тот поцелуй на набережной после долгой прогулки до Латинского квартала. Он был таким чувственным и горячим, и Люмьер чувствовал, что Себастьян не просто не стеснялся его целовать, а он этого хотел. А события последних недель заставили его сомневаться в том, что его можно по-настоящему желать.       Эрсан продолжал ласкать его, теперь покрывая поцелуями шею Люмьера и, расстегнув несколько непослушных пуговок рубашки, ключицы. Когда он, наконец, отстранился, его взгляд был полон страсти и желания. Проведя рукой по волосам, он бросил короткий взгляд на часы и затем произнес:       — Уже поздно. Путь до театра не близок. Не хотел бы ты переночевать эту ночь у меня? Как гость.       — Как гость, — Виктор произнес эти слова тягуче и медленно, а потом утвердительно кивнул. — Не откажусь. — Он поправил свой воротник, а потом и галстук Себастьяна. — Гости, полагаю, заждались хозяина вечера. Какая-нибудь высокородная мадам не смогла бы простить тебе мою компанию. Компанию «вертихвостки из Гарнье»! — Виктор весело усмехнулся.       — В таком случае, я должен сначала проводить в свои покои своего самого почетного гостя. — Улыбнулся Эрсан и взял Люмьера за руку.       — Во сколько тебя ждать? Сейчас всего-то девятый час. Я сойду с ума от скуки. Хотя бы расскажи, что они обсуждали. Ты ведь догадался о второй мелодии? На что я ее написал.       — Я вернусь через четверть часа и, думаю, мы найдем, чем заняться. — Себастьян провел ребром ладони по щеке Виктора.       — Ловлю на слове. Четверть часа. Не больше. — Он лукаво улыбнулся.       Виктор остался в комнате в одиночестве и стал осматриваться. Она была обставлена не менее роскошно, чем остальные комнаты, и Виктора буквально поразил размер кровати. Она была большой, застеленной свежим белоснежным бельем. Люмьер даже откинул покрывало, расшитое тонкими золотыми нитями, чтобы прикоснуться к нему.       Всё то время, что он был один, Люмьер думал об этом вечере, о подарке и чего ему на самом деле хотелось. Виктор должен был признать — и признавал — свое желание. Люмьер расстегнул рубашку наполовину и развёл воротник в стороны, чтобы перестало быть так жарко. После поцелуя с Себастьяном у него внутри все едва ли не горело.       Виктор вышел на балкон в темную ночь, где не было видно ни одной звезды. И луны тоже не было. Но был теплый ветер, звук отъезжавших экипажей гостей, что покидали особняк Себастьяна Эрсана.       Свежий воздух остужал кожу, помогал привести в порядок мысли и заставил наконец-то очнуться от странного наваждения, что было похоже опиумный дурман и алкогольное опьянение.       Люмьер не знал, чем могла закончится та ночь: близостью ли с Себастьяном, спокойным сном в гостевой комнате, долгим и интересным разговором и обещанной игрой на скрипке.       Точнее, он обо всем прекрасно знал, но только за ним оставалось решение, равно как и за хозяином дома, но Виктор был уверен лишь в одном — что бы он ни рассудил, как бы он ни поступил, это было только его решение. И больше ничье.       Люмьер смотрел в чернеющее небо и все равно думал только об одном, что он дьявольски устал что-то решать. Но выбора ему жизнь не дала.       Эрсан вернулся минута в минуту. Взяв Виктора под руку, они поднялись вверх по винтовой лестнице и вскоре оказались в уютном будуаре, отделанном в темно-зеленых тонах. В свете газовых рожков все казалось загадочным и немного зыбким. Повернувшись к Виктору, Эрсан притянул его к себе и вновь поцеловал. На этот раз поцелуй вышел гораздо более жестким и властным.       — Что же ты хочешь знать, Виктор? — прорычал он.       Люмьер непонимающе на него взглянул, прищурившись и насторожившись.       — О чем ты?       — Буквально полчаса назад ты жаждал узнать все последние сплетни высшего общества, — со смехом ответил он. — Хотя я даю тебе право задать любой вопрос, который только может прийти в твою голову.       — Я этого не говорил. Мне сплетен и в театре хватает. — Прозрачные глаза смотрели на Себастьяна очень внимательно. Виктору показалась крайне странной столь скорая смена тона и настроение.       — Тогда я, пожалуй, отвечу на вопрос, который тебя должно быть волнует. Ты произвел неизгладимое впечатление, — Эрсан сделал паузу, — а та мелодия, которую ты исполнял, напомнила мне об одном из моих последних писем.       — Это песня на персидском языке. Не просто мелодия. Петь ведь было нельзя. — Виктор вздохнул и наконец-то расслабился, опустив плечи.       — Ты мог бы спеть ее для меня сейчас?       Виктор покачал головой.       — Мне не хватит голоса. Быть может, я смогу порадовать тебя как-то иначе?       Себастьян хитро прищурился и приобнял его за талию.       — Смотря, что ты сможешь мне предложить.       — А мне есть, что предложить, кроме себя? — Виктор усмехнулся, смотря в глаза Себастьяна.       — Готов поспорить, что ты совсем не так прост, как хочешь казаться.       — И что же во мне сложного? Обычный танцор из оперного театра, Виктор Ив Люмьер. Немного скрипач. Как отец.       Эрсан подвел его к дивану в стиле Людовика XV.       — Не нужно скромности, Виктор. Я вижу, что тебе есть, что сказать.       — Ответь мне, Себастьян. — Взгляд Люмьера был настолько серьезным, словно этот вопрос решал судьбу всего мира. — Что есть Бог?       Откинувшись на спинку, Эрсан закинул ногу на ногу и с любопытством посмотрел на своего собеседника.       — Никогда не думал о тебе как о верующем человеке. — Прикрыв глаза, он ненадолго погрузился в свои мысли. — Бог есть абсолют. Он ведет за собой слепых и помогает им прозреть. Думаю, Бог строг и умеет хорошенько проучить тех, кто в нем сомневается.       — Я похож на верующего человека?       — Нисколько! — засмеялся Эрсан. — В этом твоя сила.       — Тогда как он проучит меня за мои сомнения? Именно сейчас из-за этого самого Бога, которого в моей жизни нет, как абсолюта, как Творца, я отвергнут за свои желания.       — Этот человек — глупец. Я бы никогда не отвергнул тебя, Виктор.       Виктор нахмурился и покачал головой.       — Он не глупец. Просто у каждого своя правда. И каждый живет по своему усмотрению. — Люмьер запрокинул голову, смотря в потолок, а потом перевел взгляд на Себастьяна. — Возьми меня. Давай оба сгорим в Аду.       — А не боишься, что пламя может тебя обжечь? — Себастьян поднялся на ноги и подошел вплотную к Виктору.       — Я готов кричать от боли, как ведьма на аутодафе. — Виктор даже не шелохнулся. — Но, должен сказать, что я никогда не был с мужчиной в подобной роли.       — Я опытный любовник, — прошептал Эрсан ему на ухо. — В этом аду я правлю балом.       — Ты похож на Аида. Только вряд ли я похож на Персефону. — Виктор тихо усмехнулся, подавшись к нему ближе.       — Ты никогда не узнаешь, если не осмелишься попробовать.       — Я бы не хотел заходить сегодня слишком далеко. Мне интересно узнать иное. Насколько ты хорош, чтобы довести меня до исступления одними лишь ласками. — Виктор вскинул голову, широко улыбаясь, расстегивая рубашку. — На все остальное у нас еще будет время. Все и сразу, и поминай Шекспира: избыток вкуса убивает вкус. Ты долго меня хотел. Я долго тебе не давался. Разве не так?       Эрсан смерил его долгим взглядом, а затем взял за руку.       — Тогда позволь провести тебя сквозь врата моего царства.       — Позволяю.       Виктор последовал за ним, и вправду чувствуя себя, словно похищенная дочь Деметры и Зевса. Но потом к нему пришло другое ощущение. Дионис.       Аид и Дионис, словно бы единое существо, как у Гераклита. Они были так похожи, словно две части целого. Разные, но идеально подходящие. Так Виктор чувствовал. И понимал, что если грешить, то с удовольствием и без излишних сомнений.