Когда взойдёт солнце

Эта ночь была тёмной. Тонкий молодой полумесяц на тёмном небосводе выглядел чарующе, мужчина, сидящий в освещённой лишь тусклой лампочкой комнате, даже засмотрелся. Он сидел за столом, окружённый исписанными, исчёрканными листами бумаги и нервно стучал по слегка истёртым клавишам печатной машинки. Всё, что ему было нужно, это написать удачную статью о прошедшей войне, но это оказалось так сложно, что ему хотелось выть на эту самую чарующую неполную луну. Недостаточно информации, недостаточно сведений. Казалось, правительство объяснило всё слишком просто и разбираться тут не в чем, но на деле он находил некоторые недоговорённости, которые основательно испортили бы его статью. Очередной лист был скомкан и брошен куда-то в угол, когда молодой журналист по имени Куникида понял, что снова допустил ошибку. В его ещё не написанной статье всё было далеко не идеально, и это раздражало настолько, что в порыве гнева он чуть не сломал свою печатную машинку. Он поднялся со стула, прошёл к потёртому книжному шкафчику и извлёк оттуда флягу с дешёвым саке. Он сделал несколько глотков, поморщился и снова сел за работу. Но что-то, всё же, было не так. Слишком странным казался взрыв, произошедший в 1944 году в одной из йокогамских лабораторий. Этот инцидент удачно назвали «атакой американских войск», но выглядело это крайне подозрительно даже для военного времени. К тому же в те годы деятельность лаборатории держали в секрете, что порождало всё новые и новые вопросы. Взрыв такой силы вряд ли мог быть спровоцирован каким-то американским оружием, стены выглядели так, будто по ним били какими-то малокалиберными снарядами, но снарядных осколков не нашли, значит такая версия совершенно точно отпадала. Но что же тогда это могло быть? Куникида устало потёр глаза и ещё раз взглянул на короткую статью в газете о том взрыве. К статье прилагалась маленькая, плохого качества фотография, на которой, однако, чётко были видны круглые, почти идеальной формы, не очень большие дыры в стене. Нет, это определённо не мог быть самый обычный взрыв. Он снова вскочил, и стал нервно расхаживать по комнате. Здравый смысл подсказывал, что лучше над такими вещами не задумываться, но тщеславие требовало углубиться в исследование этого явления, ради славы и признания. О рисках тщеславие упрямо молчало, зато здравый рассудок буквально кричал о них. Теперь мысли мужчины были заняты лишь этим странным случаем. Странное желание узнать истину овладело им и влекло туда, откуда появилась эта тайна, занимавшая все его мысли. Наконец, уложив на лопатки здравомыслие, жажда славы вконец овладела им, когда он, вытащив из ящика фотоаппарат, долил во фляжку саке и решительно покинул свою комнатку на чердаке, которую арендовал уже около полугода. С той же решительностью он пешком отправился чуть ли не на другой конец города, к развалинам той самой лаборатории. Естественно, это могло подождать до утра, когда начнёт ходить общественный транспорт, но внутренний порыв молодого журналиста был так силён, что ждать рассвета просто не было сил. Он взглянул на наручные часы. Без пятнадцати двенадцать. Глухая полночь. По его мысленным расчётам, к утру он должен как раз успеть. Только бы ему удалось попасть на территорию и сделать несколько снимков вблизи! Вот тогда-то он и раскроет тайну того взрыва и наверняка получит признание!

***

Чуя уже третий час пытался не убить этого наглого выскочку, посмевшего проникнуть в его жилище, и при этом дерзил и упорно не желал покидать его. Рыжий уже устал угрожать ему ножом, получая в ответ только наглые улыбочки, и, в конце концов, сдался: — Хрен с тобой! — сказал он. — Можешь оставаться тут. Только обеспечивать себя будешь сам, и не рассчитывай, что я тебе буду помогать! Иди спать вон туда, — он указал на самую разрушенную часть дока; там не было даже крыши, — это будет твоя половина! — Так нечестно! — возмутился Дазай, который надеялся хотя бы поесть за чужой счёт, поскольку собственных средств он сегодня был лишён. В отличие от Чуи, о чём Рыжий в словесной перепалке с ним нечаянно проговорился. А вот Чуя, в отличие от него, не мог теперь выйти в город. Слишком опасно это было для него. — Это всё равно что на улице! Накахара хмыкнул: — На городской улице ты не будешь под моей защитой, а пока ты здесь, тебя никто не тронет, — разъяснять Дазаю такие простые вещи не хотелось, но держать его в неведении было себе дороже, — ты вообще должен мне платить за это! Я, можно сказать, тебе сдал квартиру, а ты хочешь поселиться за целое бесплатно! Не слишком ли ты много хочешь? Осаму закусил губу. Он, конечно, знал, что ему могут поставить подобное условие, но надеялся, что этот Рыжий такого не потребует. На душе стало горько от смутного разочарования в этом рыжем парнишке. От того, что новый знакомый оказался таким жадным пройдохой, было горько и даже обидно. Нет Дазаю места в этом мире, нет того, кто отнёсся бы к нему хотя бы с жалостью. Нет того, кто мог бы помочь ему ощутить себя человеком, нет смысла в этой жизни. Только равнодушие, доведённое до абсурда. О, как же обидно ему было осознавать это, как сильно хотелось быть слепым, как остальное общество! Не видеть, не слышать всю грязь этого мира, всё притворство! Только смерть спасёт его. Но к своему сожалению, он отличался удивительной живучестью. И оставалось только плакать от горечи неизвестного, наносить себе новые раны, пытаться умереть снова и снова, чтобы не видеть, не чувствовать себя отверженным. А он чувствовал, всё время чувствовал. После каждого горького разочарования в этой жизни пытался умереть снова и невиданная буря эмоций пылала тогда в его душе, а после, когда приходило понимание того, что он снова выжил, оставалась лишь апатия. И снова горькое разочарование, снова это желание не видеть и не слышать, новые порезы, новые бинты... Всё повторялось по кругу, вертелось, вращалось, затаскивало Осаму в жуткий водоворот, а потом на какое-то время выпускало, давало вдохнуть воздуха и снова водоворот, снова кровь, снова разочарование. И он часто даже не знал, кто его спас. Словно Смерть сама приходила и останавливала кровь. Словно сама требовала от него «живи, я ещё не готова принять тебя». Но не мог он жить, видя весь этот ужас, всю грязь, часто испытывая чудеса человеческого лицемерия на себе. Он впадал в отчаяние, порой мчался неведомо куда, искал, отчаянно искал смысл жить дальше, но каждый раз оставались лишь пустота и горечь на душе. И новые бинты, а рядом два кровавых цветка хиганбаны. В Чуе, ему показалось, он увидел то же самое. Отречение. Отвержение миром и самим собой. Но теперь он понял, что жестоко ошибся. Не был Чуя таким, в нём было нечто более глубокое, смутное и теперь Дазай увидел в этом смысл жизни. Он видел как в ясных голубых глазах плескалась жажда выжить и решил теперь любой ценой узнать, откуда она появилась. Только вновь рисковал обжечься о горькое разочарование. — Нет у меня денег, — вздохнул Дазай. Накахара нахмурился, сведя светлые бровки к переносице. Он немного помолчал, затем спросил: — А я говорил о деньгах? Осаму опешил. Он прекрасно помнил, что рыжий сказал «платить», но если не деньгами, то чем тогда? И тут его пронзила отвратительная догадка. Он с неким ужасом уставился на скрестившего руки на груди Чую, а тот лишь рассмеялся. — Не смотри так, я имел в виду кое-какие услуги, а не то, о чём ты подумал. Хотя чёткого понятия о том, что там подумал этот наглый ублюдок, Накахара не имел. Конечно он рисковал, заговорив об этом, но есть хотелось сильнее, чем думать. И он, доверив почти незнакомому юноше, с которым они только успели обменяться именами, четверть добытых за сегодня денег и, взяв с того лишь обещание вернуться, отправил его в город за едой. Вечерело, поэтому людей на улицах становилось больше, Осаму легко мог затеряться в толпе. И он с лёгкостью справился с этой задачей, в этом он был профессионал. Всегда умел быть незаметным, когда нужно, и привлекать к себе внимание, когда того требовало дело. Правда, немного странным казалось ему то, что рыжеволосый сам не хочет идти. Хотя он был уверен в том, что на это были свои причины. Как же ему хотелось узнать эти причины! Как хотелось... Но он пока не смел выспрашивать, поскольку не желал потерять остатки доверия Рыжего к себе. Накахара показался ему сильным и внешне, и внутренне. В глазах Дазая он был сильной личностью, которую ничто не могло сломить, но было ли это так на самом деле, он знать не мог. Потому и хотел расколоть его как грецкий орех, посмотреть что внутри. И так боялся вновь разочароваться... Не хотел он испытать эту горечь вновь, не хотел понять, что на деле Чуя не силён, не хотел, чтобы божество, которое мысленно он из него слепил за это короткое время, вдруг оказалось пустышкой. За те коротких три часа, которые они общались, хотя правильнее будет сказать ссорились и дрались, под конец ссоры таки назвав свои имена друг другу, Чуя поднялся для него чуть ли не на высшую ступень эволюции, в то время как самого себя Дазай считал чуть ли не тварью ползучей. Мерзкой, заражённой этим вирусом притворства. Чуя не притворялся. Открыто показывал свои эмоции и от этого только выше возносился в глазах Осаму. Но ничто не заставило бы его признать это вслух. Идти по улице он старался спокойно, не озираясь по сторонам, не привлекая лишнего внимания. Руки его были в карманах, в правой руке он отчаянно сжимал пятьдесят иен, боясь потерять даже такую небольшую сумму. Мыслей о том, чтобы сбежать с этими деньгами, и в помине не было. И Чуя наверняка это предполагал, когда отправлял Дазая за едой. Он был не глуп, суицидник понял это почти сразу, только очень вспыльчив. За те короткие почти три часа он понял — Накахара как спичка, быстро загорается и так же быстро потухает. Но пока он горит, можно больно обжечься если находиться слишком близко.

***

Солнце уже медленно приближалось к горизонту. Дазай с неким предвкушением ожидал, пока оно опустится в море, а он сможет это увидеть. Увидеть, как волны окрашиваются кроваво-красным, а оранжевый диск солнца медленно исчезает в этой красной воде. Он уже выполнил поручение его нового «арендодателя» и теперь просто сидел на пирсе, не спеша возвращаться. Пусть понервничает, вредный карлик! А Осаму тем временем насладится солёным ветром, развевающим его волосы, видом на море и рыбаков в нескольких метрах от него, выгружающих улов из лодок. Побросает в воду камешки, посмотрит на круги, расходящиеся от них по воде, подумает о вечном... И свалится в эту самую воду от сильного пинка в спину. Сначала он подумал, что захлебнётся, и даже обрадовался. Тёплая вода приятно обволакивала, уставшее после жаркого дня тело хотело расслабиться в ней, а мозг — обрести вечный покой, но проклятые рефлексы заставили начать барахтаться и выплыть, хватая ртом воздух и пытаясь понять, что произошло. Понять стало нетрудно, когда Дазай сгрёб с глаз прилипшую мокрую чёлку и смог разглядеть на пирсе рыжего худышку, злобно сверкающего голубыми, как само небо, глазами. — Чу-у-у-у-уя, — с ухмылкой протянул Осаму и подплыл к пирсу, хватаясь за него руками. Удерживаться на воде было не так и легко, а вернее, лень было шевелить ногами, чтобы не оказаться под водой снова. — Ты чего такой сердитый? Тот без лишних слов схватил его за руку и выдернул на сушу, буквально швырнув на твёрдые доски причала. И суицидник даже удивился тому, насколько силён этот малый. Дазай хоть и был худым, но вот так дёргать его как пушинку, да ещё и с мелким ростом Накахары, было бы по меньшей мере трудно, если не невозможно. — Я сказал тебе смотаться по-быстрому, так какого чёрта ты шляешься где-то уже два часа, а я тут загибаюсь с голодухи?! — сердито вопрошал рыжий, пока Осаму старательно отплёвывался от солёной грязной воды. — Я хотел посмотреть на закат, — обиженно протянул мокрый, как мышь, суицидник. — Ты понимаешь, что я думал, будто ты решил сбежать?! — Чуя схватил его за шиворот.— Или хуже, твоя жопа попала в руки полиции! — Ого, Чую всё же, волнует моя задница? — на лице Дазая появилась ядовитая улыбка. — Как мило! — Заткнись! — тот бросил его обратно на пирс и подхватил свёрток с едой, купленной Осаму, который он не держал в руках, а положил рядом с собой, когда вздумал полюбоваться закатным морем, и только поэтому этот свёрток не оказался в воде вместе с ним. На самом деле Чуя собирался наорать на бестолкового парня за то, что тот так задержался, из-за того, что он голоден и вынужден был ждать, но почему-то когда увидел Дазая, совсем неожиданно сказал правду. Точнее её часть. Но есть зверски хотелось. Непутёвый Дазай тем временем поднялся, тряхнул головой так, что брызги полетели в разные стороны, а Чуе пришлось прикрыться от них, что-то пробурчав про мокрую псину. А Осаму, улыбнувшись, легко зашагал в сторону своего нового жилища. Ругающему его последними словами Накахаре ничего не оставалось, как последовать за ним, продолжая костерить своего провиант-курьера, но Осаму не слушал. Всё, что беспокоило его, это то, что красоты морского заката он так и не увидит. Даже не промокшие одежда и бинты, а лишение возможности любоваться этим закатом. Был у него такой пунктик, он страстно любил созерцать закаты. Везде, всегда, когда только мог, в любое время года, но над морем — особенно, они на него производили просто гипнотическое воздействие. Он смотрел и думал, что ещё день прошёл, а завтра, завтра прийдёт рассвет и будет восход... Вот только не любил Дазай смотреть на восходы. Ведь это предвестники новых безрадостных дней. Голодных дней, бездомных и безродных для него, дней, где ему не светило ничего доброго. Поэтому окончанию каждого такого дня он так радовался. Чуя ругал его весь вечер, пока по-прежнему мокрый Дазай, стуча зубами, разводил костёр, надеясь обсушиться. Он только отшучивался до тех пор, пока рыжий наконец не успокоился и не принялся жевать онигири, принесённые Дазаем. Осаму он не предлагал, подозревая, что тот и сам чего-то перекусил, пока за едой ходил, но тому уже и не хотелось есть. Хотя он честно принёс всё купленное на чужие деньги, сам ничего не попробовав, даже в качестве уплаты за то, что ходил за едой. Чувство голода исчезло ещё когда он невольно искупался и осталась только горечь разочарования. И вместе с тем некая радость, ликование, оттого, что Чуя волнуется о нём, несмотря на то, что знакомы они недавно. Остатки его тёмной душонки грело сознание того, что хоть кто-то о нём переживает. Костёр потрескивал, Осаму смотрел на языки пламени, согревающие его, промокшего и дрожавшего, и потихоньку засыпал на «своей половине». В отличие от Накахары новое соседство его вполне устраивало и нисколько не напрягало. Только противно было лежать в мокрой одежде, которая неприятно прилипала к телу, а кожа под влажными бинтами начинала зудеть. Разумнее было их снять и хотя бы просушить, чтобы использовать повторно, — денег на новые бинты у Дазая не было, — но он не хотел показывать никому то, что скрывалось под повязками, потому предпочёл терпеть. Думать о том, что недавно сделанные порезы могут от такого воспалиться, ему не хотелось. Только перед тем, как окончательно уснуть, в голове промелькнула мысль о том, что неплохо было бы умереть от гангрены, хоть это и больно. Чуя долго смотрел на него. На ещё влажные волосы, на спокойное во сне лицо. Затем он встал и подошёл к своему невольному квартиранту и товарищу по несчастью. Он увидел на его руках повязки и захотел рассмотреть поближе, что это такое. Рыжий присел рядом со спящим на корточки, стараясь двигаться как можно тише, чтобы не разбудить. В неверном свете пламени он понял, что не ошибся — действительно, руки его нового соседа были забинтованы, как он мог теперь рассмотреть, приподняв пиджак, который Осаму использовал в качестве одеяла, по самые плечи. Но почему? Что там, под бинтами? Рыжий начал осторожно их разматывать, не думая о том, что там могут быть, например, язвы, несущие какую-нибудь заразу. Этого он не боялся, хотя и сам не понимал, почему. Любопытство — единственное, что сейчас двигало им. Он осторожно, быстро и ловко освободил одну руку от повязок и на секунду замер от того, что увидел. Дазай спал на правом боку, на лице его блуждали отсветы костра, а его левая рука под бинтами вся была испещрена шрамами. Разной длины и размера, они особенно густо покрывали руку от кисти до локтя. Чуя в глубокой задумчивости шлёпнулся на груду битых кирпичей рядом с ним. Интересно, какого рожна этому парню понадобилось наносить себе такие порезы? Или это сделал кто-то другой? Когда и зачем? Одни шрамы были застарелыми, другие — совсем свежие порезы, ещё не успевшие зажить. Ну и на черта было это делать? Чуя схватил Дазая за плечо и сильно потряс: — Эй, ты, слышишь! А ну, проснись! Проснись и разденься, ты же мокрый совсем! Ещё мне не хватало с твоей чахоткой возиться тут! А она у тебя точно будет, я знаю, ведь ты сейчас простудишься, если не обсохнешь! Ты слышишь или нет?! Я тебе не врач и не нянька, и здесь не приют для нуждающихся! Ты слышишь, о чём говорю?! Он тряс его за плечи уже обеими руками, а перепуганный Осаму спросонок таращил на него непонимающие глаза, боясь только, чтобы этот рыжий хиляк, оказавшийся неожиданно обладателем такой огромной силы, не вытряс из него всю душу. — Пу-пу-пу-пусти-и-и-и! — наконец-то сумел с горем пополам произнести он в перерывах между сотрясениями. Тут до Чуи дошло, что если он не остановится, то его сосед не сможет выполнить то, что от него требуют, и остановился. Он отпустил плечи Дазая и тот плюхнулся обратно на бетонное ложе. — Снимай свои шмотки, я тебе сказал! Какого хрена ты лежишь в мокром?! Это ещё хорошо, что сейчас не осень и не зима! — Раздеть меня желаете, мой добрый хозяин жилища? Получается, раз у меня нет денег для квартирной платы, вам захотелось взять свою мзду моими вещами? Осмелюсь предупредить вас, они очень изношены и, кроме того, абсолютно не вашего размера, а потому вряд ли могут быть использованы вами на долгий срок и как что-нибудь стоящее. Всё это Осаму произнёс ядовито ухмыляясь и глядя прямо в глаза рыжему мучителю. Он был доволен собой, как бы то ни было, он дал достойный ответ. И вдруг он заметил, что его левая рука лишена повязок. Лицо его залила смертельная бледность, он мгновенно вскочил, роняя ветхий пиджак. Никому в мире не позволял он разглядывать, что было у него под повязками. Накахара мог теперь рассмотреть его во всей красе, стоящего в брюках и рубашке, снятой с одного плеча, из-под обтрёпанного манжета которой тоже выглядывал край повязки. Глаза Дазая горели яростью, ноздри гневно раздувались. Сжав кулаки он был готов либо наброситься на своего обидчика, посмевшего так дерзко и без спросу влезть в его тайну, либо сорваться и в тот же миг сбежать куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого чересчур любопытного наглеца. А наглец этот таращился на него, чуть приоткрыв рот, но прежде чем Дазай успел что-либо сделать, Чуя нахмурил свои светлые, выгоревшие на солнце бровки, и гаркнул: — Здесь тебе что, императорский дворец?! Ты думаешь, я тебя с поклонами уговаривать должен: ах, прошу Вас, Дазай-сан, соблаговолите просушить свои грёбаные шмотки, иначе ваши достопочтенные потроха накроются медным тазом, медленно и больно сгнивая от портовой чахотки, которую Вы немедленно подхватите, если останетесь в своём мокром рванье! Нижайше прошу Вас выполнить мою долбаную просьбу, в противном случае, мать твою, я лечить тебя не буду! Тем более что под повязками твои свежие порезы загноятся, а возле пирса вода слишком грязная, чтобы заживлять твои грёбаные раны! Тут Чуя замолчал, чувствуя, что исчерпал все свои аргументы. Да и того, что он разъяснил, было достаточно. Достаточно для того, чтобы с лица Дазая сошла вся ярость, вместо неё там появилась высшая степень удивления. Он посмотрел на это тощее рыжее существо заворожённым взглядом, и стащил рубашку с другой руки. Он протянул её Чуе с вопросом: — Ты как думаешь, где её лучше повесить? — Найду где, — буркнул тот, отворачиваясь и развешивая на торчащих из потрескавшегоя бетона покорёженных железных прутьях рубаху. И добавил: — Ты штаны-то тоже снимай. Не хрен в мокрых ходить! И повязку свою тоже! Я тебе щас старое одеяло дам, хоть прикроешься! И Чуя бросил Дазаю, покопавшись в камнях, дырявое и грязное шерстяное одеяло, бывшее когда-то синим. Ему действительно хотелось, чтобы парень прикрылся. И не только потому, что с моря тянуло сыростью. Под рубашкой у Осаму оказалось то, от чего Накахара почувствовал в груди странное смятение. Он не мог понять почему не может смотреть спокойно на голый торс этого парня. Да что он в самом деле, голых купальщиков не видел?! Какого же, тогда, при взгляде именно на это тело у него сердце начало колотиться, как после долгого бега и горло перехватило так, что... А эти грёбаные насмешливые зенки! Карие, не голубые, как у него самого, обычные раскосые гляделки среднего японца. И рот у него широкий, как у лягушки, и... Тело, кстати, неплохое. Он спортсмен, что ли? В каком виде спорта? А порезы эти откуда? И кто их ему сделал, кто посмел, мать твою?! Такое тело испортить! Накахара даже непроизвольно глаза закрыл от внезапно накатившей злобы на того, кто сделал это с руками нежданного соседа по пристанищу. Ну, так бы и вмазал ему! А то, что это сделал человек, Чуя не сомневался, заметив свежие раны. Он мысленно призвал себя успокоиться, а затем открыл глаза и повернулся к Дазаю. Тот пытался согреться у огня, завернувшись в дырявую тряпку, бывшую некогда одеялом. Брюки и бинты, тоже снятые, были кое-как распяты на той же торчащей арматуре, там же болтался и вымокший пиджак. Чуя присел рядом, скрестив ноги по-турецки и засунув руки в рукава своей драной кофты, потерявшей всякий цвет. Оба молчали и смотрели на огонь. Чуя подбросил сухих водорослей, от этого костёр ненадолго вспыхнул ярче. — Скоро водоросли все сгорят, — произнёс он наконец. Расширившиеся глаза Дазая испуганно воззрились на него: — И ничего не успеет высохнуть? А как же я в мокром?.. — А ничего, что ты в нём вообще спать собирался? — огрызнулся рыжий. — И до утра простыл бы как пить дать! Осаму только зарыл лицо в одеяло. Как ни крути, этот рыжий был прав, возразить тут было нечего, хотя... — И по чьей же милости я вымок? — всё же возмущённо донеслось из недр одеяла. Накахара вскочил, мигом плюхнулся ближе и обхватил своего квартиранта: — А по чьей милости ты теперь сохнешь? — он опять встряхнул Дазая, отчего тот поморщился и произнёс: — Ну не тряси ты так сильно! Мне и так хреново! Ты хоть что-нибудь сожрал, а у меня со вчерашнего дня маковой росинки во рту не было! И ещё я весь мокрый, и намочил меня ты, и сушиться скоро будет негде, потому что огонь будет поддерживать нечем. Недовольное лицо высунулось из складок одеяла, на Чую смотреть Осаму избегал. А тот ещё теснее прижался к нему, намереваясь таким образом согреть его, когда огонь погаснет. — И вот так тебе тоже холодно?! Да?! В море я его макнул, понимаете ли! Да я, мать твою, чуть от голода не сдох, пока ты там возле моря шлялся! Какого ты торчал там вообще?! Закат ему, твою мать, закат! Да без жратвы я бы не дожил до этого заката! Только о себе и думаешь! И с этими словами, Чуя добыл из своего кармана кусок засохшей рисовой лепёшки и ткнул её Дазаю, пробухтев при этом уже более примирительно: — Росинки у него не было! Росинки... Жуй давай, пока я добрый. — И это ты называешь без жратвы умирать? — процедил Дазай. На это Накахара только рукой махнул: — Да я про этот кусок забыл совсем. Это у меня НЗ... — Ааа, — протянул Осаму, и быстро выхватив еду, принялся гонять во рту маленький кусочек сухой лепёшки, пытаясь размочить его слюной. — А воды у тебя случайно нет? А то всухую что-то не идёт. Разомкнув объятия, Чуя пулей слетал к развалинам и ткнул под нос Дазаю мятую американскую армейскую фляжку, в которой обнадёживающе булькало. Отвинтив крышку, Осаму отхлебнул. Это оказалась вода, довольно-таки свежая. — И где ты воду берёшь? — поинтересовался он у Чуи. Чуя только махнул рукой: — Завтра покажу. Ты давай ужинай и на боковую. И, да! В свой гадюшник ты сегодня не пойдёшь! У меня хоть крыша над головой есть, а ты вообще-то, голый! Дазай прищурился: — И с какой радости такая забота? Если будешь мне тут заливать про чахотку, то лучше и не начинай. С чего бы это тебя беспокоила чахотка человека, которого ты знаешь меньше чем полдня! В жизни не поверю! Давай колись, чего ты от меня хочешь, зачем я нужен тебе? За едой посылать? А сам чего ж пойти не можешь? Где-то спалился? Рыжий смущённо посопел носом: — И это тоже. Да и потом, тут по ночам бывает так холодно, что я подумал, вдвоём, пожалуй, теплее будет! — Ну да, и поэтому меня на другую половину жить прогнал, — сардонически скривился Осаму, — такая себе грелка на расстоянии. — Да нет, на расстоянии оно не получится, чтобы согреться, — произнёс Чуя. — Просто я явился к себе домой, и обнаружил, что место занято, вот и разозлился. — Да тут места, хоть военный парад устраивай, а ты говоришь место занято! И склочный же ты тип, как я посмотрю! Руки Чуи инстинктивно сжались в кулаки, но подумав, что он собирается воевать с мокрым, голым и голодным человеком, не менее напуганным, чем он сам, и к тому же действительно нужным ему, как фуражир... Накахара только легонько хлопнул того по лбу: — Вот ты сидишь тут и греешься! Ну и сиди, и жуй себе! Переночуем как-нибудь, а завтра подумаем как дальше быть. Вдвоём всегда думается быстрее. Тебе хоть тепло, а? А то огонь уже почти не горит, надо спать ложиться. — А ты так и собираешься меня греть всю ночь? — спросил Дазай. — Ну, так у меня ведь выхода нет, — пожал плечами Чуя. — А то действительно некому будет за едой ходить. А я ещё, знаешь ли, молодой, пожить хочу. Дазай молча глодал сухую лепёшку и думал о том, какой насыщенный сегодня был день. И как неожиданно он закончился. Да уж, никогда не знаешь на рассвете, что тебе принесёт закат!