Когда взойдёт солнце

Почему в уши врываются эти вопли, почему нельзя так не орать?! Спать же совершенно невозможно, какого чёрта?! Кому это вздумалось с утра пораньше громко материться, произнося при этом странные слова «вира» и «майна»? Что они хоть значат? И почему вокруг тела верёвки? Дазай открыл глаза и то, что он увидел, заставило его впасть в крайнюю степень удивления. Он, абсолютно нагой, лежал в руинах портового дока, где его и разбудили маты и вопли портовых грузчиков. Лежал он замотанным в дырявую тряпку, когда-то бывшую одеялом, а рядом, тесно прижавшись и тоже прикрывшись обрывком одеяла, спал рыжий парень, приютивший его здесь вчера. Его тощие, оказавшиеся на удивление сильными, руки обнимали Осаму. Их-то он и принял спросонья за верёвки, только толстые и невероятно цепкие. Что-то неприятно упиралось ему в бедро, но когда он пожелал пощупать этот предмет, чтобы понять, что же это, на него бесцеремонно закинули ногу, прижав его руку к полу. Тогда он попытался выбраться из железной хватки рыжего, но тот только крепче прижал его к себе, заставив Дазая мученически проскулить. Ещё одна попытка освободиться не увенчалась успехом и юноша тупо уставился в потолок, если его можно таковым назвать. Это было нечто, когда-то являющееся потолком, и находилось оно этажа на четыре выше, чем лежал сейчас воришка. Ещё совсем недавно ровная поверхность пошла трещинами, кое-где грозившими обвалиться в дыры. Дазаю даже показалось, что сейчас огромный кусок бетона свалится прямо на него, от чего он зажмурился и снова забился в объятиях Чуи, пытаясь выбраться. Тот зашевелился, что-то пробормотал и уткнулся Осаму в плечо. Весь его вид говорил о том, что он крайне устал за вчерашний день и сегодня хочет проспать чуть ли не до обеда, наплевав на то, что у его соседа могут быть совершенно другие планы. Где-то на улице что-то с грохотом упало, послышался всплеск, будто что-то уронили в воду, отчего Дазай зажмурился, а поток матов в порту стал ещё громче. У него под боком заматерился и Чуя, которому не дали поспать. Он обозвал портовых грузчиков криворукими козлами без стыда и совести, которые не дают спать порядочным людям, и поливал их грязью до тех пор, пока не разлепил наконец глаза и не увидел перед собой ухмыляющееся лицо Дазая. — Чёрт, — простонал он, так и не выпустив того из объятий, — почему ты ещё здесь, да ещё и ржёшь какого-то хера? — У меня к тебе встречный вопрос, — ещё шире улыбнулся Осаму, — почему рыжая принцесса меня обнимает? — Иди к чёрту, — Чуя снова закрыл глаза, — мне холодно. — А я совсем голый, мне холоднее, — заныл воришка, — а ещё, мне что-то в бедро упирается, неприятно, — он всё же смог коснуться рукой того, что мешало ему чувствовать себя спокойно всё это утро. И тут же похолодел и, с громким криком оттолкнув от себя полусонного Чую, вскочил вместе с драным одеялом, как с неким подобием щита, на ходу завёртываясь в него. Ничего не понимающий, уже успевший снова провалиться в полудрёму, но разбуженный этим толчком, полностью одетый Накахара покатился по бетонному полу бывшего дока, громко матерясь и протирая сонные глаза. Не прекращая ругани, он вскочил на ноги, догнал Дазая и схватил его за одеяло. Оно осталось у него в руках, а Осаму, теперь уже полностью лишённый покрова, по инерции пробежал ещё несколько шагов и остановился, обернувшись к рыжему лицом. Глаза его яростно сверкали, он тяжело дыша, прикрывал одной рукой своё причинное место. Вытянув другую по направлению к рыжему, попытался что-то произнести. Ему это удалось не сразу, только тогда, когда дыхание чуть восстановилось, он прокричал, грозя указательным пальцем: — Стой, где стоишь, и не смей ко мне приближаться, маньяк портовый! От услышанного лицо Чуи пошло пятнами, он отшвырнул одеяло прочь и заиграл желваками. — Это какого ж хрена я тебе тут маньяк?! — прошипел он Дазаю, медленно подступая к нему. — Уж не за то ли, что я тебя пустил сюда жить, накормил тебя, высушил твои тряпки и самого обогрел, чтобы ты не заболел?! — Да уж, нечего сказать, обогрел так обогрел! — ответная ухмылка Дазая была горькой и болезненной. — А сам только об одном и думаешь! Педик грёбаный! От такого обвинения Накахара чуть не задохнулся: — А вот за педика ответишь! — прошипел он побелевшими губами и попытался опять приблизиться к своему ночному соседу. — Стой, где стоишь, я сказал! — проорал Осаму, продолжая пятиться от рыжего ещё дальше. К сожалению, слишком далеко отойти он уже не мог, так как здесь кончалась граница этого дока, и он рисковал нагишом выскочить на улицу, прямо под кинжальные взгляды толпы грузчиков. Он замялся на мгновение, не решаясь выскочить голым перед грузчиками, потому что они, завидев голого человека, как минимум поспешили бы сдать его полицейским, а с полицией, как известно, у Осаму были неприятности. А как максимум... Ему о таком даже не хотелось думать, поскольку низменные инстинкты у этой толпы могли толкнуть их сделать с голым парнем всё самое плохое. Такой толпе неведомы жалость и сочувствие к попавшему в беду. И пока он об этом размышлял, время ушло и самопровозглашённый хозяин разбомблённого дока подскочил к нему и двинул кулаком по скуле. Двинуть постарался вполсилы, так как «эти людишки такие все хлипкие», но всё равно не рассчитал и от удара Дазай свалился возле разрушенной стены, инстинктивно сворачиваясь клубком и пытаясь заслонить лицо руками. Чуя схватил его и поставил на ноги, больно впечатав спиной в корявую стену. — Ты что же себе думаешь, я такой добренький, буду тебя тут кормить, обхаживать, а ты меня за это ещё и педиком обзовёшь?! — прорычал он, сжимая плечи своего наглого соседа и собираясь ударить снова. Осаму поморщился, чувствуя, как пульсируют болью вчерашние синяки от чужих пальцев, на которые теперь давил Чуя: — Да ты и есть педик, иначе не прижимался бы вот этим, — он указал пальцем на продолжавший вздыматься в брюках Накахары бугорок, — ко мне, пока я спал. Рыжий опустил взгляд и недоумённо уставился на испугавший Дазая член, напряжённо стоявший у Накахары в штанах. И закатил глаза. — Можно подумать у самого никогда утренних стояков не было, — фыркнул он, отпуская плечи Дазая. Юноша снова прикрылся и потёр плечо. Только сейчас Чуя заметил на нём синяки, будто следы от пальцев. И снова в голове появился вопрос: кто его хватал так сильно, что даже остались синяки? Может это тот, кто оставил на его руках эти шрамы? Но кто это был и зачем это ему было надо? Дазай болезненно поморщился, потирая плечо. — Ну вот, теперь новые синяки будут, — отметил он, — а ещё ведь и эти не прошли. «Вот чёртов рыжий! Хоть бы подумал, грёбаный ублюдок. Мне же больно!», — мысленно возмутился Осаму, вслух же сказал: — Они-то, конечно, бывают, это само собой, но не на голых же парней, в конце концов! Чёрт, откуда в тебе столько силы? Тощий же как спичка, а хватка прям стальная! — он опять поморщился. Плечо болело и саднила губа. Он потрогал её, на пальцах осталась кровь. — Ну вот, — он показал окровавленные пальцы Чуе, — приютил один, называется! Раздел, избил, ещё и приставать надумал! Извращенец! Тебе что, девок мало? А хотя да, кому же нужен такой рыжий псих, с пустыми карманами, ещё и бродяга к тому же! От таких слов у Чуи непроизвольно опять сжались челюсти и кулаки, но зато, к вящему удовольствию Дазая, в брюках у рыжего больше ничего не вздымалось. Вздулись только вены на лбу. Дазай со злорадным удовольствием отметил эти перемены в облике своего противника и не сдержал ухмылки: — Что, спёкся дружок твой? Опали листья на плакучей иве? Накахара мгновенно вскипел. Это оскорбление было уж слишком. Он почувствовал, как в нём опять подымается та сила. Сила, способная разрушить мир, сдвинуть Землю с орбиты, не то что этого нахального мозгляка, эту глисту ходячую, эту... Ползучую тварь, которую он может одним пальцем раздавить, если захочет, и у которой такие странные шрамы и странные глаза. Да причём тут, чёрт возьми, глаза?! Чуя мысленно дал себе подзатыльник, как поступал всегда, желая укротить ту силу. Силу, которая у него была непонятно откуда. Возможно, он с ней родился. Он помнил себя лишь с семилетнего возраста, когда очнулся посреди горящих обломков какого-то здания. Там ещё были какие-то трупы в белых халатах, но Накахару они едва ли волновали тогда. Он потом, спустя пять лет, всё же решился вновь оказаться вблизи тех руин, вокруг которых была натянута колючая проволока и вышки с охраной... И собаки. Он каким-то образом нейтрализовал этих собак и, пробравшись за проволоку, почему-то обесточившуюся, побродил по тем жутким руинам. Эти обгорелые стены, все в дырках, как небо в звёздах, они были жуткими даже днём, даже издали, а уж ночью... Хотя никаких трупов там уже не было. Он так и не понял, как его не заметили солдаты, и почему собаки, завидев его, заскулили и бросились наутёк. Он бродил там в надежде что-то вспомнить и у него не получалось. Будто запрет какой-то стоял на этих воспоминаниях. Он ушёл оттуда неудовлетворённый, так и не поняв, зачем приходил. Как бы то ни было, подзатыльник опять подействовал. Накахара ощутил, как сила, готовая было выплеснуться наружу, опять заползла внутрь. Как дракон в свою нору. Но уличное воспитание не позволило ему оставить обидчика безнаказанным после таких обидных слов, и Чуя, подскочив к своему невольному соседу, въехал ему с левой в скулу. Обычно от такого удара, если не оставалась внушительная вмятина на скуле, то точно лопалась кожа до кости, заливая всё кровью. Но здесь голова Дазая дёрнулась, а на месте удара появилось лишь пламенеющее пятно, быстро наливавшееся синевой. А в момент удара рука Чуи как-то странно онемела, будто её сковало льдом. Чуя разозлился и повторил то же самое другой рукой, но результат был таким же. Тогда рассвирепевший Накахара кинулся душить своего обидчика, и когда тот захрипел, почему-то даже не думая сопротивляться душителю, рыжему отчего-то стало даже стыдно делать это с беззащитным. Он разжал руки, а Осаму безжизненной куклой упал на бетон. Чуе показалось, что он не дышит, и он склонился над ним, чтобы рассмотреть, есть ли признаки дыхания. Он похлопал Осаму по щекам, затем схватил за испещрённые шрамами плечи и резко потряс. Голова Дазая сильно мотнулась вперёд-назад, а затем из широко раскрывшегося рта вырвался судорожный полувздох-полувсхлип и Дазай жадно втянул ртом воздух. Глаза его приоткрылись, губы искривились в болезненно-презрительной усмешке. — Что, — выдавил он, — всё никак своих попыток не оставишь, маньяк? Ну давай, насилуй меня... Приютил, называется... Вот не зря я подумал сразу, что ты именно такую плату возьмёшь за свой кров! — Да нужен ты мне! Придурок! — Чуя разжал пальцы и отодвинулся. — Навоображал себе! Мне, главное, такой хороший сон приснился и тебя в нём не было! Как будто ты во сне можешь знать, что наяву твоё тело делает. Он сел, сгорбившись, и опустив между коленями руки. Эти руки в первый раз подвели его и он не мог понять, почему. Может потому, что он вчера лёг спать полуголодным? Хотя он съел всю еду, просто было её немного, он не рискнул отпустить едва знакомого человека с большой суммой. Он даже не вспомнил, что в отличие от него, Осаму достался лишь жалкий сухарик. Дазай тоже сел. У него кружилась голова и он опирался руками сзади, уже не думая, что он абсолютно голый и в этой позе особенно бесстыден. Ему было плохо. Его мутило от голода и трясло от недавно пережитого стресса. Рыжий повернул к нему голову и подполз поближе, стараясь получше разглядеть синяки на лице. Дазай отшатнулся, затем попытался подняться, хотя в его состоянии это было трудно. Рыжий хотел помочь и протянул было руку, но она была решительно отвергнута. Наконец, пошатываясь и хватаясь за обломки стены, Осаму с трудом поднялся, опираясь на остаток этой же стены. Грудь его тяжело вздымалась, шрамы припорошило кирпичной пылью. Рыжий тоже встал и подался к нему: — Давай помогу. Обопрись, не бойся, ты же еле на ногах стоишь. Но Осаму вновь сделал слабую попытку его оттолкнуть: — Да я лучше пойду в полицию сдамся, чем позволю тебе дотронуться до меня! — здесь силы окончательно изменили ему и он опять чуть не упал, подхваченный Чуей. — Ты не ерепенься давай, кроме меня тебе всё равно помочь некому. А насиловать я тебя не собирался. — тут рыжий смущённо шмыгнул носом, — мне вообще-то тётка приснилась. Знаешь, есть такие живые манекены в витринах, в купальнике! Она такая была... Я её так обнимал! Хрен же знал, что под рукой ты лежишь! Я же спал... Ещё и поцеловать хотел. Осаму не знал, плакать ему или смеяться, таким искренним выглядело сожаление Накахары, что Дазай наяву не оказался манекенщицей... Он вытер кровь с губ и слабо улыбнулся, словно Чуя был маленьким ребёнком и сказал какую-то несусветную глупость, а сам Дазай его старшим родственником, не желающим его расстраивать, но понимающим, насколько смешно и нелепо звучат его слова. Тут живот Дазая издал весьма громкий и неприличный звук. Молодой организм требовал пропитания, с этим у них было туго, вернее, вообще никак. И идти за едой нужно было ему же, и он не знал, осилит ли маршрут. Голова кружилась, по телу пробегал озноб, горло болело. Если б можно было перебраться куда-нибудь в местечко поуютнее, чтобы не дуло с моря и изо всех дыр сразу, не орали чайки и портовые грузчики, да чтоб еда была сколько и какая захочешь... Внезапно он почувствовал, как у него под носом что-то защекотало, будто при насморке. Он машинально дотронулся рукой до того места, пальцы стали мокрыми. Дазай посмотрел на них и увидел кровь. Кровь, идущую из носа, видимо из-за того, что его душили. Отсюда же, наверное, была и эта слабость, и головокружение. Боже, да за что ж ему это?! Почему его занесло именно в это место, с этим рыжим дебилом, его страшным хозяином, который... Так хорошо согревает, когда он рядом, но никогда бы не стал Дазай селиться с ним вместе. Если бы только ему сказали, что после того, как принесёт пищу, он сможет удачно утопиться, то он бы сорвался с места в ту же секунду, едва успев натянуть свои вещи. Но прекрасно понимая, что такой милости ему даже сама судьба не окажет, он продолжал буквально висеть на руках Накахары и смотреть на капающую на пол кровь, так внезапно пошедшую носом. Хотя в нос его, кажется, не били, так с чего бы тогда? Он когда-то слышал, что такое бывает от резко подскочившего давления, а тут уж удивляться было нечему. Вот только Чуя, внимательный ублюдок, тоже заметил рубиновые капли, разбивающиеся о бетон. Он усадил Дазая на пол и заставил запрокинуть голову, приложив к его носу его же бинт, носового платка у Чуи не было. Он кинул Осаму его одежду, бросив сухое «прикройся» и стал выворачивать свои карманы, собирая все наличные средства и подсчитывая их. Дазай наблюдал за этим, пока кровотечение не прекратилось, а затем быстро натянул на себя брюки и начал наматывать на руки бинты. Из-за того, что один был перепачкан кровью, их не хватило, и часть шрамов осталась открытой. Их Дазай поспешил скрыть под пиджаком и в который раз убедился в том, что выглядит ужасно. Его одежда даже до приличной едва ли дотягивала, а новенькое кимоно, которое у него было совсем недавно, пришлось заложить в ломбард. Его подарила ему одна милая девушка из богатой семьи. Они общались всего пару раз и говорили, в основном, об искусстве, о котором Осаму знал не так и мало. Вот только их дальнейшим встречам помешал её отец. Он был строг, а она не смела ему возразить. Когда он поставил ей ультиматум — либо ты прекращаешь шататься по улицам со всяким сбродом, либо идёшь жить на улицу и становишься такой же как они, она покорно согласилась разорвать все связи с Дазаем, как бы сильно ни желала обратного. Лишь оставила ему прощальный подарок. Тогда он окончательно убедился в том, что он полное ничтожество. Подарок он старался сохранить как можно дольше, не то от собственной сентиментальности, не то от того, что одежда была тёплой и к зиме подходила лучше, чем его рваный пиджак. Но в конце концов ему понадобились деньги. Прежде чем сдать кимоно в ломбард, он попытался покончить с собой и как всегда, неудачно. В ломбарде его одежду приняли не сразу. Хозяйка — грузная женщина лет шестидесяти на вид, потребовала документы и Дазаю пришлось состроить самый обворожительный взгляд, которого хватило явно одинокой женщине, чтобы надеяться, что он вернётся выкупать свою вещь и уж тогда... Он не вернулся. А дорогу в ломбард решил забыть навсегда. То, как плотоядно смотрела на него эта женщина, заставило его задуматься о многих вещах. Например о том, что женщины, когда бывают одинокими, способны на любую мерзость, как та старуха, которая повелась на тогда ещё четырнадцатилетнего мальчика и явно надеялась на то, что мальчишка станет её ублажать в кровати. Или о том, что для достижения цели можно использовать любой метод. Он и раньше так думал, но теперь укрепился в этом мнении и стал действительно использовать все свои ресурсы, включая внешность. Именно поэтому он до сих пор был жив и относительно свободен. Но разве это жизнь? Осаму был уверен, что любой на его месте не хотел бы такой жизни. Но что он мог сделать, если сама Смерть не желала принимать его? Глупо было наступать на те же грабли снова и снова, но он наступал с бараньим упрямством, потому что не видел смысла в продолжении этого кошмара. Ему было стыдно. Ужасно стыдно за то, что он живёт на этом свете. И каждый раз, когда он думал об этом ему казалось, что он мог бы умереть от одного только чувства стыда. И он обязательно умер бы, если бы это было возможно. Накахара тем временем рассуждал, сможет ли Осаму в таком состоянии идти за едой. Почему-то Чуя был уверен, что тот поел вчера, пока пялился на море, но его внешний вид говорил о том, что голодает он по меньшей мере несколько дней. Чуе отправляться в город было опасно, но кто ему сказал, что Дазая не ловит полиция? Чуя ведь даже не спросил у него, почему тот забрался в его обиталище. Может за ним была погоня? В конце концов его явно бил кто-то кроме Накахары, но вчера рыжий над этим особо не задумывался. Он взглянул на Осаму, сидящего с таким несчастным видом, словно только что у него умерли сразу и мать, и отец, и ещё и любимая кошка впридачу. Его вид был настолько жалок, что Чуя, собравший все свои деньги и подсчитавший их, посмотрел на него с сомнением, отметив на незабинтованной шее свежие следы от своих пальцев. А затем окликнул его: — Эй, Дазай, ты там как? Голос его был спокойным и Осаму понял, что бить и душить его больше не станут. Он поднял на Чую пустой взгляд и ответил на удивление тоже спокойно и честно: — Жить буду, — и горестно вздохнул. Накахара поднялся, подошёл к нему и присел на корточки напротив, разглядывая разукрашенное ним самим лицо. Разбитая губа напухла, а ссадины на скулах превратились в самые настоящие гематомы ярко-лилового оттенка. Чуя только головой покачал и цыкнул. Теперь перед Осаму ему было неудобно. Вроде бы тот и за дело получил, но, чёрт возьми, этот ублюдок тут чуть не помер у Чуи на руках от того, что его только слегка придушили. Рыжий снова вздохнул и сказал: — Вот что, сиди здесь и не смей никуда уходить, а я пойду, куплю нам что-нибудь поесть. Дазай улыбнулся: — Грешок замаливаешь? — Чё? — не понял Накахара. — Ну как же? Все порядочные кавалеры дарят своим возлюбленным конфеты, особенно если провинились, — Дазай нахально улыбнулся, несмотря на боль в разбитых губах. Из ранки в уголке рта вновь потекла кровь и Осаму слизнул её, продолжив улыбаться. — Когда-нибудь я тебя убью! — проворчал Чуя, но бить его уже не стал. Он поднялся на ноги и направился к выходу из этого обиталища. Остановился только у самого выхода и бросил, — сбежишь за это время — найду и прикончу. Осаму в ответ на это только хмыкнул.

***

Это утро в Йокогаме было жарким и ясным. За окном зеленели деревья, листья которых покачивались от лёгкого летнего ветерка, небо было лазурным и совершенно безоблачным. На проводах, что-то щебеча, сидели птички, а в кабинете начальника Особого отдела по делам одарённых работал под потолком вентилятор. Куникида уныло смотрел на его вращающиеся лопасти и морщился от слишком громкого голоса начальника, вещавшего о его, Куникиды, ночных подвигах редактору газеты, в которой тот работал. — Нет, ну вы только послушайте, Фукудзава-сан! Насколько прыток этот ваш добрый молодец! Это же ужас какой-то, честное слово, я не понимаю, как можно такое сделать и столько успеть за одну ночь! Вот, посмотрите! — он подвинул открытый блокнот. Фукудзава надел очки, внимательно вглядываясь в написанные строчки, и чем больше он смотрел, тем сильнее хмурился. Наконец он отложил блокнот и закрыл его. — Если я вас правильно понял, Танеда-сан, то именно вам я обязан тем, что он сейчас находится именно здесь, — произнёс редактор. — Да уж! — покачал головой шеф спецотдела, — я до сих пор никак не могу поверить, что этот список весь правда! — он удивлённо покрутил головой, его лысина блестящая от пота, вспыхнула бликами из-за лампы под потолком, которую забыли выключить. И теперь она, вкупе с очками, венчающими нос Танеды, била в глаза отражённым светом, от которого у похмельного Куникиды болели глаза и он вынужден был опустить голову. В голове его стучали молотками тысяча кузнецов, горло напоминало пустыню, а во рту, словно коты справили малую нужду. О, как же он сожалел, что в его фляжке также было, словно в пустыне! Будь там хоть капля спиртного, он бы уж поправил своё здоровье. — Ты как вообще туда полезть додумался? — резкий громкий голос вклинился в эту мысленную оду жалости к себе. Куникида поднял голову, чтобы посмотреть на говорившего. Этой ночью он куда-то подевал свои очки, а без них он мало что видел, только яркие и тёмные цветовые пятна. Пятна лиц с двойными бликами очков были сейчас направлены на него и ждали ответа. — Я не понимаю, о чём Вы, Танеда-сан, — с усилием перебарывая тошноту, выдавил Куникида, — где по-вашему, я ночью был? Я бы тоже хотел это знать, может там бы нашлись мои очки, я без них как крот в норе. — Нет, ну вы посмотрите на него, Фукудзава-сан! Я только из личного уважения к вам оставил его дожидаться вас в этом кабинете, — он обратился к Куникиде, — вы понимаете, молодой человек, что вы могли бы находиться сейчас совершенно в другом месте? И там с вами не стали бы церемониться! Если бы не моя личная и многолетняя дружба с Фукудзавой-саном, то быть бы тебе уже в камере, где все признаются в том, чего делали и не делали! Пойми, парень, мы давно за тобой следим, и за такими, как ты! — он строго посмотрел на Куникиду поверх очков. Куникида сидел и думал, когда же закончится эта пытка. Ещё он думал, что если бы пыточных дел мастера вздумали бы теперь выдавливать признание из него, то это было бы весьма несложно. Стоило бы лишь показать ему графинчик с сакэ и он бы маму родную продал. При мысли о сакэ, он почувствовал, что ещё немного и его стошнит прямо здесь. Он вскочил, еле сдерживая позывы рвоты, и хотел выскочить из кабинета, прикрывая рот рукой, но догадливый Танеда, выхватив ведёрко из угла, сунул его под нос незадачливому пьянице, куда тот немедленно, не в силах сдержаться далее, облегчил желудок. Фукудзаве не изменило спокойствие самурая, и он сидел с каменным лицом, вынужденный наблюдать это. В голове его гнездились горькие мысли о явной несправедливости судьбы и огромное желание провалиться сквозь пол, раз уж законом запрещено харакири. Но он не позволил себе отвернуться. Наконец Куникида сел, вытирая рот вынутой из кармана грязной тряпкой, в которой с трудом узнавался бывший крахмальный носовой платок. И это чистюля Куникида! Редактор недоумевал, что могло случиться с его подчинённым такого, что он провёл предыдущую ночь таким образом и в таком состоянии? Мало того, этот придурок, похоже, использовал свой дар, так как только этим способом можно было обесточить ограду и обратить в бегство сторожевых собак. Но вот охрану обезвредить ему стало не под силу. Зачем он туда попёрся? И не сказал ничего. Фукудзава хоть бы отговорить его попробовал. Возможно поэтому он и не рассказал. Ладно, надо поскорее забирать его отсюда, а там уж он сам устроит ему и допрос, и пристрастие. Только бы не на людях! Все эти мысли проносились в голове редактора газеты «Йокогама майнити симбун», крупнейшего печатного органа города, пока он долго и цветисто извинялся перед своим другом за неподобающее поведение подчинённого и упрашивал его не развивать это дело дальше и не наказывать Куникиду. Взамен он дал обещание жёстко проконтролировать, чтобы Куникида не совал свой нос куда не следует. После некоторых препирательств начальник спецотдела по работе с одарёнными личностями, согласился отпустить Куникиду под поручительство его начальника. Тот, рассыпаясь в благодарностях, ретировался, утаскивая болезного в это жаркое утро подчинённого. И уже на улице позволил себе бросить на него холодный осуждающий взор. — Как ты мог так меня подставить? У Куникиды пересохло в горле от этих слов ещё больше и внезапно зачесался затылок. То, что Фукудзава, потомственный самурай, представитель одной из виднейших аристократических фамилий города, позволил себе выразить ему порицание прямо посреди улицы, было свидетельством того, что Фукудзава взбешён. Куникида знал его сколько себя помнил и такое плебейское проявление недовольства — отчитывать провинившегося посреди улицы, где любой уличный зевака, разносчик газет, уличный торговец с лотком снеди, могли бы стать невольными свидетелями этого разноса, было редчайшим явлением. Куникида машинально вжал голову в плечи, словно опять был напроказившим мальчишкой, разбившим дорогую старинную вазу. Он помнил до сих пор слова своего опекуна, который воспитал Куникиду, рано потерявшего родителей, сказанные им тогда: «Человек, разрушающий наследие своих предков, не может достойно наследовать своему роду». И вот теперь Куникида чувствовал, что эти слова опять буквально висели в воздухе. С самого детства ему внушали, что наивысшее преступление для самурая, это быть позором своего рода. Именно по этой причине, втайне надеясь стать гордостью своего рода, и чтобы опекун тоже гордился им, он и потащился в ту запретную зону на окраине города. Он надеялся раздобыть там подтверждение одной своей догадки, и если бы это получилось, то материал был бы настолько сенсационным, что сразу сделал бы его газету изданием года. Фукудзава поймал для них такси и они поехали к редактору домой. Куникида понял пятое через десятое, что он вчера с пьяных глаз натворил, но надеялся убедить бывшего опекуна в том, что он действовал из благих побуждений. Он был уверен, что сумеет быть максимально убедительным и найдёт доводы, которые усмирят гнев Фукудзавы-сана и растопят лёд его недовольства. Доппо был убеждён, что прав, и единственной его ошибкой было появление в той запретке нетрезвым. Хотя трезвым он бы не рискнул туда пробраться! Бедняга даже представить себе не мог, как же он опростоволосился...

***

Уже стемнело, когда Чуе удалось возвратиться в своё жильё. Он бы попал туда засветло, да вынужден был пережидать, пока полицейские безуспешно попытаются найти его. Дело в том, что денег у него было не так уж много и кое-что из еды ему пришлось просто позаимствовать на вечное пользование, проще говоря украсть. Потому полиция и преследовала его полдня, пока он путал следы и отсиживался на чердаке одного из домов, ожидая пока в темноте способней будет улизнуть. Пока он дышал чердачной пылью, сто раз передумал, как там Дазай без него. Ему и с утра-то уж было так худо, что неизвестно, будет ли он жив-здоров к вечеру, а тут ещё такая нежданная задержка. С замирающим сердцем он бежал к руинам портовых доков, и сам удивляясь почему его так беспокоит состояние парня, с которым он едва знаком. Когда он вошёл в развалины «своего» дока, то почувствовал, что сердце ушло куда-то в пятки. Док был пуст. Его случайный знакомый незнакомец исчез, будто его и не было. Чуя так и рухнул на обломок бетона, не выпуская из руки мешок с едой. Поделом же ему! Сам виноват, напугал парня с утра и вот где он теперь? Больной и голодный, такой беззащитный, такой... Чуя поймал себя на том, что ему жаль, что Дазай покинул это не очень гостеприимное место. Он понял вдруг, что без своего соседа ему как-то не по себе, а вдвоём было не так пусто и одиноко. Не то, чтобы ему было страшно, нет, природа наделила Чую сверхъестественным слухом и он даже сквозь самый крепкий сон мог слышать приближающуюся опасность. Дело было совсем не в этом. Он понял, что одному ему скучно здесь. Конечно к осени надо бы подыскать другое убежище, понадёжней, чтоб сверху не капало и с боков не дуло, но теперь... Что же он наделал?! Напугал Осаму настолько, что он предпочёл сбежать, но не быть с Чуей в одном и том же месте. Но он же ничего такого!.. Он правда видел во сне эту профурсетку манекенщицу, такую стройненькую и ладную, такую уступчивую. А задок у неё был на ощупь точно как у этого парнишки, просто один в один! Ну разве он виноват, что ему такое снилось! Из-за кучи кирпичного мусора послышалось вдруг сонное бормотание и Чую как пружиной подкинуло. Он подхватился и не боясь споткнуться, поскольку обладал способностью видеть в темноте, бросился на звуки. Обогнув большую кучу обломков кирпича и кирпичной крошки, он остановился. Дазай спал на обрывках одеяла, свернувшись клубочком и сладко посапывая, изредка бормотал что-то во сне. Под головой у него были собственные руки и какой-то свёрток. Чуя едва не задохнулся, так велика была нежданная для него волна радости, нахлынувшая на него потому, что Осаму был здесь и никуда не подевался. Осторожно, стараясь не шуметь, Накахара опустился рядом и хотел тронуть его за локоть, чтобы разбудить и дать еды, но рука отчего-то сама собой протянулась и погладила другую часть тела, расположенную рядом с локтем спящего, тощий бок, при этом покосившись чуть ниже, на его задницу, обтянутую старенькими брюками, о которой он только что размышлял по дороге сюда. Погладил и сам испугался — а вдруг тот проснётся и всё же сбежит. Но тот только улыбнулся во сне и пробормотав: — Мама, я сейчас, встаю уже... — нащупал руку Чуи и взял её в свою. Сердце Чуи пропустило один удар, мешок с провизией выпал из руки. Это лицо! Лицо манекенщицы из его эротического сна! Так вот откуда утром было это возбуждение, не желавшее пропадать даже когда его разбудили! Чуя ясно видел в свете почти полной луны лицо Дазая и поразился, отчего он не отметил этого странного сходства ещё утром? Рука безотчётно сама потянулась погладить щёку Дазая, а тот, всё ещё не проснувшись, улыбнулся и поцеловал его ладонь. — Мамочка, я сейчас, — сонно пробормотал он. — Я встаю, встаю уже. Он был такой трогательный в этот миг, что Чуя, никогда не знавший родителей, и понятия не имевший о том, как будят матери своих детишек, вдруг наклонился и поцеловал эту ещё полудетскую щёку. Он и сам не знал, почему. Может потому, что лишь причёска да одежда отличали во сне ту манекенщицу от Дазая. Глаза последнего тут же распахнулись, Накахара увидел, как сонное выражение в них стремительно сменялось испугом и Чуя поспешил сжать его руки и проговорить: — Успокойся, это я, я еду принёс. Ты голодный, я знаю, ну я не мог раньше! Там эти свистки целый день вертелись, я прятался, не распускай кулаки на меня. Дазай не верил своим ушам. Этот рыжий задира просит прощения? Он оправдывается? А утром что это было? Дазай попытался высвободить руки, но стальные пальцы больно сжали их и Осаму зашипел от боли. Тут до Чуи дошло, что он сжал его кисти во избежание удара слишком сильно и он ослабил хватку. Как во сне он смотрел на это лицо, в эти странные и слишком прекрасные для парня глаза, прямо какие-то женские, в полутьме смотревшие, казалось, с лаской и призывом. Чуя потянулся к этим глазам, уже плохо соображая, кому они принадлежат. Ему удалось днём стащить фляжечку сакэ и пока он прятался, то несколько раз приложился к ней, и теперь сон и реальность в его сознании не совсем разделялись. Дазай отпрянул от него и, вжавшись в стену, попытался высвободить руки. — Не делай этого, — взмолился он, — от тебя выпивкой пахнет, значит наутро ты либо не вспомнишь об этом, либо будешь сожалеть о том, что сделал. Чуя только улыбнулся. В свете луны его глаза сверкали, словно дорогие камни, а бледная кожа казалась голубой и прозрачной. Дазаю даже почудилось, что он видит тонкую сеточку вен на его лице, но он тут же отогнал от себя это наваждение, понимая, что в полутьме видеть подобное было просто невозможно. Он не мог понять, почему сейчас рыжий кажется ему таким привлекательным. Может это простуда, и он начинает бредить? Осаму никогда не замечал за собой влечения к мужчинам, его всегда интересовали скорее дамские формы, и он знал, как очаровывать дам. В этом он был мастер. Да и Чую он знал всего ничего — менее двух суток. И не далее как сегодня утром его привела в ужас мысль о том, что Чуя мог его домогаться. Тётка ему снилась, как же! Кто ж поверит после того, что только что произошло! Да он сам похож на девчонку с рыжим хвостиком. Волосы Чуи достигали распущенными до середины лопаток и были, как ни странно, чисто промытыми. Некстати в голову пришла дурацкая мысль: где и чем он их так моет, если живёт буквально на помойке? Если бы не мужская одежда, он бы выглядел очень хорошенькой тоненькой большеглазой девушкой, с аккуратным носиком и шикарными рыжими кудрями. Если бы не это, да ещё кадык на шее, совсем не женский, ну и ещё один предмет между ног, которого у женщин точно не бывает... Но это личико, эти ямочки на щеках, кожа такая нежная, что не каждая женщина может такой похвастаться, глаза цвета неба... Кто были его родители? Он явно не японец. Может он отбился от оккупационной армии американцев, по какой-то причине не желая возвращаться на родину? И правда ли его зовут Чуя Накахара? Вопросы, вопросы, не человек, а одна загадка ходячая, с таким красивым лицом, что... Перехватывало дыхание. И вот сейчас этот прекрасный лик медленно приближался к его лицу, явно с намерением поцеловаться, о чём явно свидетельствовали чуть оттопыренные губы Чуи, а ему самому было некуда деваться. Даже запястья его всё ещё были в плену чужих рук. Он смотрел в сверкающие пьяным блеском глаза Накахары и не смел отвести взгляд или опустить веки, словно боялся, чтобы тот не исчез от одного лишь дуновения ветра, как предутренний туман. Когда его губ коснулись чужие, Осаму вздрогнул, чувствуя как тело словно током прошило, а весь холод сырой приморской ночи вмиг испарился, оставляя лишь мягкую и приятную прохладу. Поцелуй получился очень нежным и чувственным, Дазай даже удивился, как в таком человеке, как Чуя могло помещаться столько нежности. За первые дни знакомства тот показал себя совершенно с иной стороны: вспыльчивый, деспотичный, своенравный тиран, который чуть что, лезет с кулаками. Возможно потому, что не умеет высказывать свои мысли и желания словами и его самого это злит. Скорее всего, его никто не научил этому. Не научил проговаривать вслух то, чего он хочет, вот он и ярится. Осаму даже не заметил за своими мыслями, что поцелуй уже закончился и рука Накахары нежно поглаживает его по щеке. Накахара ласкал Дазая, глядя ему прямо в глаза, столь очаровавшие его утром. Чёрт его знает, что в них было. Какое-то дьявольское очарование. Чуя не знал, что Осаму давно выработал для себя такой взгляд, специально, чтобы этим пользоваться, и добиваться таким образом желаемого. А Дазай даже сам не понял, что применил к Чуе свой фирменный взгляд, который обычно использовался для покорения женщин. Если бы он это осознавал, может быть так бы и не смотрел, но ему в этот момент почему-то Чуя казался очень похожим на девушку, которую нужно очаровать во что бы то ни стало, дабы получить кров, стол и хоть какую-то поддержку для себя. Вот только он никак не ожидал, что голод и неприкаянность заставят его искать поддержки таким образом и у этого человека. Хотя, с другой стороны, это был бы не самый худший вариант. По крайней мере этот парень не был похож на того старого жирного мужика, подвалившего к нему на улице и вначале предлагавшему свою дружескую помощь, а затем оказавшегося хозяином подпольного борделя. Дазай сбежал, как только понял куда он угодил. За ним долго гнались и орали, что он вор и, якобы, обчистил этого старого жирдяя, но ему всё-таки удалось скрыться. Именно поэтому он также опасался показываться в городе, уж очень не хотелось повстречать снова этого старого барана, который, как только притащил его к себе, стал грязно домогаться, заявив, что должен сам опробовать будущий товар. Дазай и не заметил, что другая рука Чуи давно отпустила его руки, безвольно лежащие рядом, и теперь начала увлекательное путешествие в дазаевых штанах, а губы перешли на шею и теперь целуют его кадык. По телу Дазая пробежала чувственная дрожь, он непроизвольно выгнулся всем телом, когда Чуя стал ласкать его потаённые места. С его губ сорвался тихий вздох. Он с удивлением обнаружил, что ему почему-то хочется, чтобы Чуя продолжал свои действия. Но тот вдруг отстранился от него и убрал руки. Дазай недоумённым взглядом смотрел на Накахару, смотрел и не мог понять, почему тот так поступил. Накахара уселся рядом, придвинул мешок с едой, собираясь его раскрыть, потом помешкал, достал из кармана заветную фляжечку и глотнул из неё. И только потом развязал тесёмки мешка. — Я, конечно, ещё та свинья! — заявил он, — припёрся почти ночью, жрать тебе не даю, ещё и лапаю, а ты же, наверное, голодный! А я ведь даже не спросил, что ты делал сегодня днём, болит у тебя может что... Дазай прочистил горло и сказал: — А вот тут ты зря думаешь, что я совсем ничего не ел, — он с гордостью взял в руки свёрток, послуживший ему подушкой. Он развернул какую-то тряпицу, под которой оказалась газета, а в газете были две запечённых на углях скумбрии, чтобы не стащили ни голодные чайки, ни крысы, ни ещё какое зверьё. Глаза Чуи радостно заблестели. Скумбрия на углях! Самое любимое лакомство любого японца! Вот уж угодил, так угодил, нечего сказать! — Ты где это взял? Стащил? — изумленно вытаращился Чуя. Дазай поморщился: — Почему сразу стащил! Я попросил и мне дали несколько рыбин. Правда, не самых крупных, но это ничего! Я их сам запёк на костре! Попробуй, получилось вкусно! Я так хорошо поел, что прямо в сон потянуло. Мне мама приснилась... Чуя смущённо поморгал глазами, даже слегка протрезвев, затем ополоснул пальцы из фляжки и протянул руку к рыбине. — А где твоя мама? — спросил он, пробуя печёную рыбу. — Умерла, — пожал плечами Дазай. Выглядел он так непринуждённо, словно он только что сообщил о насморке, которым когда-то болел. У Чуи аж сердце сжалось от такого вида. Он отвёл взгляд в сторону и буркнул: — Извини. Осаму лишь отмахнулся и начал увлечённо копаться в мешке, принесённом Чуей. Ничего для себя интересного он там не нашёл, поэтому быстро утратил всякий интерес и к мешку, и к его содержимому, вместо этого снова уклыдываясь на обрывки одеяла и кутаясь в свой пиджак. Теперь он жалел о том, что всё же продал то кимоно, в нём ночью было бы теплее. На губах всё ещё ощущалось тепло чужих губ, однако Дазай понимал, что это лишь иллюзия, фантазия его воспалённого воображения, которое не хотело мириться с произошедшим всего несколько минут назад. Он слышал, как Чуя жуёт рыбу, как отпивает из фляги и как бросает куда-то рыбьи кости, но уже был не совсем здесь. Его жутко клонило в сон и Осаму был рад этому, ведь в последнее время, да что греха таить, уже давно, мучился бессонницей. В этом месте спать почему-то получалось на удивление хорошо. Но и тут судьба была немилостива к нему. Как только он начал проваливаться в дрёму, его грубо встряхнули и заставили сесть. — Не спи, — буркнул Чуя, — нам ещё в душ надо. Дазай не стал уточнять, что тот подразумевает под душем, очевидно, это какая-то шутка или того хуже. Но спорить с Накахарой было бессмысленно, а получить по лицу сейчас вовсе не хотелось. Даже желание шутить пропало, лишь ужасно хотелось спать. — Да-а-й поспа-а-ать! Чу-у-уя! Да-а-а-й! — заныл Дазай. Глаза никак не хотели открываться, словно залитые клеем. После сытной еды сегодня днём и неожиданной порции нежностей вечером, желудок был приятно тяжёлым, голова сонной и не хотелось думать о том, что будет завтра. Вот бы ему приснился прекрасный сон... А в нём бы было продолжение... Какое продолжение?.. А, всё равно какое! Лишь бы хорошее. Из полудрёмы его вырвал пинок под зад. Клей моментально утратил срок годности и глаза распахнулись. Чуя стоял рядом, брови его были нахмурены, глаза рассерженно сверкали. — А ну быстро собирайся на помывку! — приказал он Дазаю, — Отвечай мне, когда ты мылся в последний раз?! — Ну вчера, когда ты меня в море кинул, — честно ответил Осаму, не понимая, чего от него хотят. — Ты что, меня опять в море бросать собрался? Чуя сплюнул. — Тьфу, придурок! Да разве ж в море моются? Вода солёная, исчешешься потом весь, когда соль засохнет. Нет, я тебя в цивильном месте искупаю. В нормальных условиях. Ну, в почти нормальных, — поправился он. — Что значит «в почти»? — недоумевал Дазай. — Пойдём, сам увидишь. Я сам часто так моюсь, иначе всю эту гриву, — он взвесил на руке тяжёлый «конский хвост», — просто так не промыть. А вши мне не нужны, и без них проблем хватает. Осаму недовольно поднялся на ноги. Глаза всё ещё слипались, и идти куда-то по этой темени, да ещё и под таким пронизывающим ветром со стороны города... Одна только мысль об этом вызывала озноб. — А идти-то хоть не очень далеко? — обиженно протянул он, пристраиваясь следом за Чуей, который уже вышагивал по знакомому маршруту. Тот обернулся: — Нет, рядом, иначе меня бы уже давно поймали. — А ты... Не боишься простудиться? Голова ведь будет мокрая... — заметил Осаму. — Что? — Чуя даже остановился. Он никогда не думал о существовании таких вещей, как простуда, насморк, кашель и прочие прелести, которыми часто страдают эти людишки. А ведь стоило бы! Действительно, ведь Осаму может простыть, значит надо его ещё и высушить как-то. Боже, сколько проблем с ним! Но может оно того стоит? Ладно, о проблемах потом, главное туда добраться, а там видно будет. Чуя смущённо кашлянул. — Ладно, доберёмся туда, я подумаю как тебя подсушить. — А что это за место? — опять спросил Дазай. — Да не всё ли тебе равно, — отмахнулся Чуя, — главное, что ты чистым оттуда выйдешь, и чтобы нас там не засекли. — А там... — опять начал Дазай. — Слушай! — Накахара круто развернулся к нему и, схватив за плечи, вжал в стену. — Прекращай задавать свои дурацкие вопросы, или я тебе кое-что оторву! — Кое-что это не голова? — осторожно пискнул Дазай. — Дурной твой язык! — гаркнул Чуя, стараясь, всё же, делать это полушёпотом. Ночь подходящее время для всяких тёмных личностей, и их внимание он привлекать не хотел. Дазаю ничего не оставалось, как проглотить свой язык, хотя очень уж он у него чесался. Они шли молча и быстро, пока не подошли к пролому в каком-то заборе, и проникнув через него на какую-то территорию, подошли к трёхэтажному зданию странного вида, больше похожему на больницу. Дазаю так показалось, потому что от этого здания несло медикаментами. Большинство окон не горели, и почему-то были забраны решётками. Дазай сдержал вертящийся на языке вопрос, так как не хотел получить очередной нагоняй от своего рыжего провожатого. В конце концов, раз он здесь уже не впервые, значит знает куда идёт. Они подошли к небольшой двери в стене. Чуя протянул руку к замку, Осаму услышал щелчок, вслед за этим Накахара открыл дверь и взял Дазая за руку. — Пошли за мной. Только тс-с-с, — он приложил палец к губам. Осаму только кивнул. Вдвоём они прошли в эту дверь. — Осторожно, здесь ступеньки, — шепнул рыжий прямо ему в ухо. Здесь было темно, хоть глаз выколи, но у Чуи, казалось, было по фонарику в каждом глазу, поскольку он уверенно шагал в темноте, будто видел. Он вёл Осаму за руку, а тот покорно следовал за ним, потому что перспектива потеряться в темноте в незнакомом здании, да ещё с такими странными решётками на окнах, его не прельщала. Наконец, завернув за поворот (насколько Осаму мог судить, это был поворот в подвале этого здания), Дазай увидел свет в конце коридора. Подойдя ближе он увидел, что и этот освещённый дверной проём был зарешёчен. Но только эта решётка запиралась на амбарный замок. Накахара протянул руку сквозь прутья, продолжая другой рукой удерживать тонкое бинтованное запястье. Он прикоснулся пальцами к замку и постоял так какое-то время, затем нахмурился и пробормотав: «Что за чёрт?», обхватил большой замок тонкими пальцами и дёрнул. Чуя сильно перетрусил, когда замок от его прикосновения не открылся. Он даже мысли не мог допустить, чтобы уйти обратно грязными. Тем более, он обещал! В полной растерянности Чуя стоял, как круглый дурак перед запертой решёткой и крупные капли пота выступили на его висках. Он не знал что делать, но чувствовал, что не может просто так уйти и, отпустив руку Дазая, ухватил замок обеими руками. Тот щёлкнул, и в тот же миг оказался у него в ладонях. Накахара так и встал столбом, ничего не понимая. Почему замок вёл себя так странно? Может с его способностью что-то случилось? Нужно проверить! И Чуя, чувствуя подвох, опять навесил замок на дужки, и он послушно щёлкнул, запираясь. Без ключа. Чуя отпустил замок, потом снова дотронулся до него. Раздался щелчок. Открытый замок издевательски колыхался на дужке, а Чуя обалдело на него смотрел. Внезапно раздавшееся тихое хихиканье, заставило его повернуть голову к спутнику. От его взгляда Дазай инстинктивно поднял руку, прикрывая улыбку. Накахара повернулся к нему и ухватил за грудки: — Ты какого хрена тут лыбишься, а?! — прошипел он как можно тише, прожигая Дазая взглядом. — Ты собираешься дверь открывать? Мы можем не успеть помыться, — прошептал Осаму. Но Чуя, уже начиная что-то понимать, в тот же миг схватил его за руку, а другую снова поднёс к замку и взял его в руку, затем приподнял, чтобы дужка замка зашла в отверстие. Затем отпустил руку. Открытый замок всё так же был открыт и висел своей дужкой в дужках решётки. Накахара вновь проделал манипуляцию с соединением дужки замка с его отверстием и отпустил руку Осаму. Раздался щелчок. Чуя отпустил замок, он слегка колыхнувшись, повис на решётке, опять заперев её. — Чуя, может быть мы обратно пойдём? Или ты пошутил насчёт душа? Тебе игры с замком интереснее? — прошептал ему Осаму, тревожно озираясь по сторонам. Не говоря ни слова, Накахара вновь отпер замок, они прошли и он его запер. Затем, сделав приглашающий жест рукой, он знаком показал Дазаю направление движения. Дазай лишь усмехнулся. После всей этой возни с замком щелчки мог кто-нибудь услышать. Но ладно, любые предосторожности здесь не лишни. Тенью скользил Чуя знакомой дорогой, чутко вслушиваясь, нет ли кого здесь ещё. Затем он открыл ещё одну дверь, тщательно закрыл её за ними, щёлкнул выключателем и Осаму увидел, что они находятся в душевой. Он тронул Чую за плечо и прошептал ему еле слышно в самое ухо: — А чем мы будем мыться? — И помоемся и вытремся, — так же тихо ответил тот. — Стой здесь, я сейчас. Он змеёй выскользнул за дверь. Дазай присел на корточки, подпирая стену, поскольку больше было некуда и приготовился ждать, ведь другого выхода у него всё равно не было. Накахара вернулся довольно быстро, с полотенцами и мылом в руках. — Где ты это взял? — поднял брови Осаму. Чуя сделал жест, исключающий все вопросы, сунул ему полотенце и сказал: — Мыло будет одно на двоих и давай побыстрее. У нас в распоряжении полчаса, пока они там в сёги режутся. Дазай ухмыльнулся: — Ну, если в сёги, то больше чем полчаса. — Всё равно, поторопись! Мы сильно рискуем. — Чуя заметно нервничал. — А разве шум воды не услышат? — прищурился Дазай. — Ни разу не слышали, — мотнул головой Чуя, — пока заняты игрой, они так орут, что совершенно безопасны, но однажды я чуть не попался, когда они решили на сон грядущий искупаться в душе. — Кто «они»? — наконец решил спросить Дазай. — Они? — переспросил Чуя.— Санитары в дурдоме. — И удовлетворённо подметив, как вытянулось лицо Дазая, покивал головой. — Да, да! Мы с тобой проникли в подвал психушки и потому не дай бог нам попасться в руки этим игрокам! Осаму передёрнуло. Что такое санитары в дурдоме, он знал. «Добрые» люди после очередной попытки суицида однажды запихнули его туда. Поэтому, не тратя времени даром, он проворно разделся, попутно отметив, что его одежду нужно бы постирать. А ещё лучше, обновить. Но пока нужно хотя бы помыться. Он подошёл к душевой кабинке и, открыв краны, отрегулировал себе воду. В соседней кабинке плескался Чуя. Они быстро помылись, передавая мыло друг другу, затем стали вытираться принесёнными Чуей полотенцами. У Чуи на это ушло немного больше времени из-за его волос. Осаму не спрашивал зачем они ему такие длинные, в конце концов это его дело. Он отвернулся, чтобы не смущать Чую и вытирал себя, когда вдруг его бедро огладила рука. Дазай сначала замер, потом быстро обернулся. Чуя отдёрнул руку и пробормотал: — Прости меня, я полный дурак. Только не кричи, лучше одевайся скорее. Он быстро отошёл к вороху своей одежды, а Осаму, едва очнувшись от того, что с ним только что сделали, тоже принялся одеваться. Бинты он решил распихать по карманам. Накахара произнёс: — Пойдём! Ты как, не очень мокрый? Осаму потрогал волосы и пожал плечами. Тогда Чуя сам потрогал его волосы, подойдя так близко, что Дазай услышал его учащённое дыхание. — Даже не знаю, — произнёс он с сомнением. — А может, бинты свои на голову намотаешь? И теплее... А то и правда ещё простынешь. Но Дазай отрицательно помотал головой и подбородком сделал знак на выход. Они потушили за собой свет и тщательно закрыли дверь. Снова добрались они до решётки с замком и Чуя хотел опять взяв за руку Осаму проверить, откроется ли замок. Но тот покачал головой и потыкал себя в то место на запястье, где обычно находится циферблат наручных часов у тех людей, у которых они есть. И Чуя решил махнуть на это рукой. Не здесь и не сейчас. Он ещё задаст ему пару вопросов, но только там, где не будет риска быть услышанным. Но первым вопросом, когда они вышли из маленькой двери наружу, а потом вылезли из пролома в заборе, был этот: — Чуя, как ты определяешь время? Если есть часы, то почему не покажешь? Чуя резко остановился так что Осаму чуть не врезался в его спину грудью, поскольку Чуя был на голову его ниже. Он развернулся к Дазаю лицом и хоть и смотрел на Осаму задрав голову, всё равно казалось, что он смотрит сверху вниз. Он поманил того пальцем, чтобы нагнулся, и когда Осаму опустил лицо до его уровня, вдруг схватил обеими руками голову Дазая, притянул к себе, словно собираясь поцеловать, но в последний момент остановился, перевёл дух и задал встречный вопрос. — Ты кто такой? — Накахара тяжело дышал, как после бега, ноздри его раздувались, глаза горели бешеным огнём. — Меня никто и никогда не мог остановить! Кто ты такой, Дазай Осаму, кто ты? Кто тебя так страшно порезал, что ты скрываешь это всё под бинтами? И почему ты хочешь, чтобы я с тобой переспал, хотя ещё утром обозвал меня педиком? — Да не хочу я ничего, — слабо возмутился Дазай, продолжая стоять в неудобной позе. На это Чуя только усмехнулся и ухватил его за то возбужденное место в паху, которое сейчас так неожиданно, так предательски выдавало Осаму с головой. — Говоришь, не хочешь? Посмотри на себя! Что это, Осаму? Кто мне ещё утром толковал, что стояков боится? Глаза его были совсем близко и казалось, прожигали насквозь, так силён был полыхавший в них пожар. Осаму ощутил, что не может больше в них смотреть и зажмурился. А потом опять почувствовал губы на своих губах. Губы с привкусом сакэ. А рука Чуи уже не держала его голову, а составила компанию той, которая путешествовала по нижним частям Дазая. Чуя оторвался от его губ и спросил: — У тебя уже было с мужчиной? Тот дёргано помотал головой. Чуя улыбнулся: — Так ты у нас ещё девственник! Я почему-то так и подумал. — Вот ты и нашёл ответ на вопрос кто я, — ухмыльнулся Осаму, — девственник. Самый обычный девственник. Надо же, на тебя девственники так странно влияют, — он хихикнул, — выходит, чтобы «остановить тебя» нужен девственник! Чуя тут обалдело уставился на него. Что он мелет? При чём тут девственник? О чём, ради всех чертей, толкует этот идиот с глазами лани и таким соблазнительным телом, что забываешь обо всём на свете, кроме разве одного желания... Он возмущённо фыркнул. — При чём тут девственник, придурок?! Он схватил Дазая за грудки и прошипел ему в лицо: — И вообще, нам пора смываться отсюда, а то ещё дождёмся ментовского патруля! Он отпустил одежду Дазая, потом скользнул взглядом и опять положил руку на то самое место в ширинке, которое намекало на то, что девственником Осаму оставаться не очень хочется. Он прижался к Дазаю и посмотрел в глаза. — Домой пошли, — промурлыкал Чуя, — да побыстрее, а то я кажется слышу шаги патрульных! Он отпустил Дазая и быстро пошёл прочь от больничного забора, даже не оглядываясь, уверенный, что тот следует за ним.