Когда взойдёт солнце

В эту ночь Дазай изъявил желание спать на своей половине и Чуя, в общем-то, не возражал. Желание приставать к Осаму отпало ещё на обратной дороге и всё, чего ему хотелось, это спать. И он уснул, даже смог недолго поспать, но был разбужен залезающим ему под бок соседом, который почему-то был мокрым. На недоумевающий взгляд Чуи он только проворчал: «Там дождь, а у меня дыра в крыше», — и полностью залез под одеяло, пряча голову где-то у Чуи подмышкой. Накахара прислушался. И правда, на улице шумел ливень. Когда только успел начаться? Ещё вечером на небе не было ни тучки. Чуя деловито велел ему сбросить с себя промокший пиджачишко, дабы не заработать простуду. Тот, как ни странно, послушался сразу и без обычных своих подколок снял и пиджак и бинты. Последние, правда, после заверения Чуи, что если он простудится, то будет долго болеть, а рыжий не будет его лечить. Он прижал к себе Осаму, поправляя одеяло на его спине и натянув его кое-как на промокшего Дазая. Ветер гудел в дырявых стенах, а над морем вовсю орали чайки, словно у них вырывали из крыльев перья. Осаму прижался к нему всем своим израненным телом, дрожащим, как лист, после мокрой одежды, потом опять засунул голову в чужую подмышку, как улитка в домик, и не успел Чуя сообразить, что произошло, как тот уже посапывал, обхватив рыжего рукой на которой не было бинтов. Чуя только головой повертел. Какой же он всё-таки нежный и беззащитный, этот Осаму! У него в груди вдруг возникло странное ощущение. Оно уже возникало с тех пор, как он увидел этого парня на своей территории, только он никак не мог понять что это такое. Он и сейчас не мог, иначе дал бы ему имя, но то, что он чувствовал, заставляло его совершать поступки, которых раньше он не делал никогда. И эта странная вещь, происходящая с его мужскими причиндалами — опять при взгляде на Осаму в штанах образовался неконтролируемый стояк, а ведь утро ещё не наступило. Но Чуя уже не мелкий цыплёнок, чтобы не понимать, что творится с его телом. Труднее было понять почему оно творится. Он всегда думал, что равнодушен к мужчинам, как к предмету сексуального желания. Ему ни о ком не хотелось думать в этом смысле, ни о мужчинах, ни о женщинах. Нет, у него конечно бывали всякие сны, как у всех подростков, но несмотря на то, что он был дитя улицы, он никогда и ни с кем ничего из постельных дел не имел. Он стеснялся этого и боялся. Стеснялся своего маленького роста, худобы и непривычного цвета волос. Стеснялся до боли, до слёз, хотя и всячески старался этого не показывать, и горе было тому шутнику, который осмеливался смеяться над всем этим. Странная сила жила в этом хрупком тельце. Такая странная и такая огромная, что Накахара и сам не понимал, как она там умещается. Он давно уже понял, что другие люди не могут того, что может он, но откуда это в нём, он не знал. И есть ли другие люди, которые могут то же, что и он, он тоже не знал. Иногда ему снились странные сны. Белые комнаты, белые стены, люди в белом и в белых повязках на лицах, закрывающих нижнюю часть лица; какие-то странные приборы на железных столах, какие-то прозрачные посудины. В некоторых что-то бурлило, в некоторых просто были какие-то цветные жидкости. И эти маленькие цветные лампочки — синие и красные. Они то вспыхивали, то гасли, а почему — непонятно. Заканчивались эти сны всегда одинаково: огонь, взрывы, разбегающиеся во все стороны белохалатные фигуры, некоторые из них валялись на полу, все в крови или вообще с оторванными руками, ногами, головами... Они уже не могли бежать и их заволакивало чёрным дымом, в котором всё исчезало. Здесь Чуя обычно просыпался, тяжело дыша и чувствуя, что опять саднит горло. Он однажды ночевал в ночлежке для бедных, и там ему тоже приснился такой сон. Так соседи растолкали его и чуть не побили за то, что он во сне кричал, а потом хотели сдать его в психушку, думая, что он буйный. Еле-еле удалось ему тогда убедить их, что это у него такое после войны, когда их город бомбили. Он тогда наплёл что-то про погибших родных и народ успокоился, но всё же предупредили его, что выставят, если он снова будет так орать посреди ночи и всех будить. После этого Накахара ушёл сам. Он сбежал тихо, без лишнего шума, но его исчезновение никого там и не трогало. Ну ушёл и ушёл. Орать будет некому. Свой новый дом Накахара искал долго. Можно было бы даже сказать, что безуспешно, если бы не этот док, ппламени ся в котором ему так подфартило. Он пришёл сюда весной, как раз после вывода американских войск из Йокогамы и был рад своей находке. Здесь никто не слышал его криков во время ночных кошмаров, а если кто и слышал — спешил сбежать подальше. Чуя однажды подслушал, как грузчики в порту трепались, что в покинутых доках поселился Ночной демон моря, рыдающий о душах погибших в прошедшей войне моряков. Именно такой кошмар сейчас и снился Чуе. Обычно в такие моменты он просыпался сам, но сейчас его разбудило нечто, трясущее его за плечи. — Чуя, просыпайся, просыпайся, хватит кричать! — донеслось до его ушей. Он с трудом разлепил веки и осознал, что действительно кричит. Он поспешил зажать рот рукой и изумлённо уставился на взволнованного Дазая, трясшего его всего пару секунд назад, как грушу. — Слава богу, — облегчённо выдохнул тот и, прикрыв глаза, упал Накахаре на грудь, вполне удобно устраиваясь на ней и укладывая подбородок на ключицу. Самого Чую подобное удивило, но он промолчал, сам точно не зная почему. Тело Дазая было тёплым, скорее даже горячим. В холодную ночь — то что надо. Только вот Чуе всегда казалось, что люди не ложатся друг на друга просто чтобы погреться, а лишь тогда, когда этому человеку доверяют... Или он просто недостаточно знал об обществе? Скорее всего. А что собой вообще являло общество? Кучка людей, с какими-то принципами и идеалами? Глупо тогда думать о том, как вообще поступают эти люди, общаясь друг с другом. Дазай это не общество, не остальные люди, Дазай это Дазай. И он сейчас так мило жмурил глазки, глядя на огонёк зажжённой спички в руке у Чуи, что Накахаре стало плевать на общество ещё больше. На красивом лице Осаму блуждали тени от пламени спички, и Чуя налюбоваться этим не мог. В янтарных глазах так красиво отражался его собственный силуэт, что он замер, глядя на него и удивляясь тому, насколько это завораживает. Он нежно погладил Осаму по щеке и заправил прядь каштановых волос ему за ухо. Они спутанные, надо бы расчесать. Спичка в последний момент осветила его порозовевшие отчего-то скулы и погасла, обжигая Чуе пальцы. Тот только зашипел и тряхнул рукой, но ни звука больше не проронил. — Прости, — сказал он, снова гладя Дазая по щеке, — я помешал тебе спать. Ложись, не бойся, кричать я больше не буду. Теперь пришла очередь Дазая удивляться. За всё время пока они знакомы, таким мирным Накахара ещё не был. Но ещё больше он удивился, когда в прямом смысле откуда-то из-под задницы тот вытащил гребёнку и в полутьме стал пытаться расчесать каштановые кудри. Они были волнистые и непослушные, как и сам Дазай, который недовольно заёрзал и прошипел: — Больно, пусти меня! Чуя прекратил попытки расчесать его и виновато пробормотал: — Я только хотел их привести в порядок, они такие мягкие, но спутались после душа... Если хочешь, я дам тебе вот... — Он протянул ему гребешок. Дазай молча взял его, но не стал расчёсываться. Вместо этого он посмотрел на Чую и ещё теснее прижался к нему. Он весь дрожал. — Холодно, — пожаловался он Накахаре и вдруг зашёлся кашлем. Простудился всё-таки, подумал Чуя и пощупал ему лоб. Так делали все эти людишки, чтобы убедиться, не больны ли они. Лоб был вроде горячим. Никогда не болевший Чуя в этом не разбирался. Он лишь однажды вынужден был пойти к одной докторше, когда ему в руку метнул нож какой-то мудак, а Чуя не успел его остановить. Он до кости ему её рассек, а потом рана загноилась, и он пошёл. Эта докторша была красивая и лечила бедных. Бесплатно лечила. Но её методы лечения... Он не знал, как лечат остальные доктора, разве что по рассказам, но... Ай, ладно, не всё ли равно, как она лечит, если говорят, что она может воскресить даже мёртвого. Чуе мало верилось в подобные сказки, ведь эти людишки так любят приврать. Но докторша, это на крайний случай. А сейчас можно было бы обойтись и другим средством, вот только денег у него на это не было. И как их достать, чтобы не попасться... Он вдруг почувствовал, что готов достать их где угодно и как угодно. Только бы Дазаю не было плохо. Он вспомнил, как когда-то оказался возле пункта забора крови. Там за твою кровь платили деньги, но сдать её можно было только, показав бумагу, что ты гражданин страны, так ему объяснили. А где ж ему было взять такую бумажонку? Сколько он себя помнил, он бегал, скрывался и прятался от всех, от кого мог. Он вспомнил, что делал с теми, от кого не мог спрятаться. Мир их душам. Хотя у него самого в душе мира не было. За этими размышлениями он не заметил, как Осаму пригрелся и заснул. Чуя улыбнулся и ещё раз погладил его волосы. Волосы! Чую как током прошибло. Вот оно, решение! Он ошибался, когда говорил, что у него денег нет и продать ему нечего! Волосы, его волосы, цвета огня, длиной до середины лопаток, свежевымытые в этом больничном душе! Он даже знал, кому их продаст, в городе живёт одна женщина, она делает куклы. Дорогие куклы для детишек из богатых домов. Он как-то прослышал, что жена одного из грузчиков продала ей свои волосы, чтоб купить лекарства для дочки. Грузчик хвастался, что дочка поправилась, а волосы, не беда, снова отрастут. Это ничего, что той женщине, жене грузчика придётся походить в платке, который она замотала на голове чалмой, чтобы не задавали лишних вопросов. Знакомые и не заикались об этом, наоборот, понимали, что она пошла на такое не от добра, а незнакомые — им и знать не надо, что у неё нет волос. Тем более, что после того, как эти американцы скинули на их города те страшные бомбы, волосы могут выпадать и из-за этого. Он знает, видел таких. Только они потом умирали. Накахара потряс головой. Додумался уже! Осаму не умрёт! Он всё сделает для этого. Он опять не удержался и погладил волосы Дазая. Спящий не проснулся, но блаженно улыбнулся во сне и пробормотал: — Мама... Мамочка, я тебя слушался... Из-под его опущенных век вдруг выкатились две слезинки. Выкатились и упали на руку Накахары. Волосы зашевелились на голове у Чуи. Боже мой, ему тоже снятся кошмары! Хотя нет, бред скорее всего, это от высокой температуры. А это значило, что Дазай нуждается в срочной помощи. Но прежде всего его следовало разбудить, чтобы прекратились эти слёзы. Чуя стал его расталкивать и звать по имени, чтобы тот проснулся. И достиг в этом успеха. Прекрасные глаза раскрылись, нащупав взглядом Накахару, который гладил его по щеке, пытаясь разбудить. Всё ещё во власти сна, Дазай улыбнулся, щёки его были мокрые. — Ты не мама.. — протянул он сквозь слёзы. — Ну, ну, перестань, мёртвые снятся не к добру, — заявил Чуя, вытирая слёзы на лице Дазая. — С чего ты взял? — лицо Осаму стало обиженным. — Разве мёртвые снятся к плохому? — Слышал, — бросил Чуя, прижимая его к себе и опять пытаясь натянуть рваное одеяло. Оно очень плохо защищало от волглого прибрежного воздуха и дождевых капель, просачивающихся сквозь щели в потолке бывшего дока. Дазай усмехнулся, глаза его снова слипались, а его сосед обнимал его и гладил по голове, как мать своего ребёнка. Пиджак Чуя расстегнул, пытаясь хоть немного полами прикрыть больного от сырости и холода, но под пиджаком у него ничего не было. — Ерунду ты слышал, — пробормотал Дазай прямо в чуину голую грудь, отчего коже на груди сделалось щекотно, а спина покрылась мурашками. В паху опять сладко заныло, поднимаясь в желании. Губы шевелились рядом с соском, место было чувствительное. — Спи уже, — буркнул Накахара, прижимая к себе дрожащее то ли от холода, то ли от того, что Дазая колотил озноб, худое тело. Осаму сейчас выглядел так трогательно, что даже будь он здоров, у Чуи совести бы не хватило трогать его, так что, угомонив свой странный всплеск желания, он закрыл глаза. Дазай ещё что-то бубнил про мамочку Чую, но юноша уже его не слушал, он уже спал.

***

Утро началось с чихов Дазая и Чуя, уже триста раз пожалевший, что позволил этому чуду жить здесь, был вынужден открыть свои ясные очи. Просыпаться ему, откровенно говоря, не хотелось. На улице всё ещё лил дождь, от моря остро несло йодом, где-то в углу, где протекала крыша, на бетонный пол мерно и часто капала дождевая вода, убаюкивая этим звуком. Но эти чихи и громкое сморкание в какие-то непонятные тряпки не дали бы уснуть никому. Чуя, с трудом разлепив глаза сел, поёживаясь от висящей в воздухе влаги, провёл рукой по лицу, сгребая ладонью остатки дрёмы. Из-под рваного одеяла донеслось очередное «апчхи» и Чуя откинул край этой грязной тряпки, под которой лежал и дрожал его сосед и посмотрел на него. Глаза у Дазая были закрыты, но когда он ощутил приток холода, распахнул их, и слабо и криво улыбнулся. — Ты заболел? — склонился над ним Чуя. — Неудобно, да? — улыбка стала болезненно-виноватой, охрипший голос был еле слышен, влажные от дождя прядки волос прилипли ко лбу. Чуя схватил его за плечи: — О чём ты говоришь?! Всё лечится, всему можно помочь, только... — Только что? — слабо прохрипел Дазай. — Ничего! Ты же вчера уже кашлял? Да? Это я виноват, я тебя простудил! Не надо было тебя в воду пинать! Вы, людишки, такие дохлые... — здесь Чуя понял, что ляпнул лишнее, и запнулся. Осаму смотрел на него, и вокруг глаз его были круги. Ему явно было очень плохо. — Ты же сказал, что лечить меня не будешь, но ты мог бы... — Дазай осёкся, потому что запершило в горле, и его опять подбросило от приступа кашля. — Молчи! — Чуя положил ему руку на пылающий лоб. — Я уйду на время, потом вернусь, а ты ничего с собой не делай, пока меня не будет. И бегом, натянув на голову пиджак, чтобы не намочить волосы, он умчался под дождь. Дазай только вздохнул, затем опять закашлялся. Скорее бы он возвращался, этот Накахара Чуя. А то умирать вот так вообще не хочется, не увидев это хрупкое изящное создание ещё хоть раз перед смертью. Это надо же! Жить бродягой, и оставаться таким красивым. И все его тут боятся, не трогают. Знают о его силе. Знают, и молчат. А может и не молчат, не век же он живёт в этих кошмарных доках. За эсперами охотятся, Дазаю это известно. Может и за ним в открытую охотились, и он сбежал сюда? А что он эспер, это как дважды два. Дазай вспомнил, где слышал это имя. То-то оно показалось ему знакомым, когда этот Рыжик назвал себя. Взломщик-самородок! Понятно, отчего у него на хвосте сидит полиция. И не только полиция. И странно, что его до сих пор не поймали. Вздумал тут допрашивать, кто такой Дазай. Он же всё уже понял. И Дазай понял, кто такой Накахара Чуя. И надо бы у него разузнать, что Рыжик знает о том, что его ищут. Только бы дожить до того, как он вернётся! Так хочется увидеть эти нахальные голубые глазищи, а ещё он так целуется, что Дазай даже готов с ним попробовать кое-что другое, несмотря на то, что кроме как с одной девушкой некоторое время назад, он ничего такого по сути ни с кем не делал. Тот домогатель... не считается. Жизнь, она такая короткая, может оборваться хоть и завтра, так почему бы не попробовать и это? Тем более, этот Рыжик такой милый и заботливый, когда не злится. И если он тот, кого ищет Портовая мафия, то он действительно чертовски сильный эспер, и только Дазаю под силу остановить его, босс Мори был прав. Боже, как же холодно! Одеяло тонкое, совсем не греет, только ветер в дырках свистит. Но всё же теплее, чем без него, поэтому и вылезать не хочется. И где же этот Чуя, и когда этот дождь закончится, и от кашля уже и в груди болит, и всё тело колотит, и... На него вдруг что-то свалилось. Что-то большое, тёмное, и без дырок. Одеяло. Тоже не новое, обычное солдатское, но целое и уже поэтому тёплое. Во всяком случае, теплее, чем те дырявые обноски... Он поднял словно свинцом налитые веки и лицо его просияло, а изо рта вылетел хрилый возглас: — Чуя! Он опять закашлялся и Накахара, подтыкивая вокруг него одеяло, озабоченно проворчал: — Лучше помолчи, не разговаривай. Ты же видишь, тебе хуже, когда ты говоришь на таком сыром воздухе. Он опять потрогал Дазаю лоб, нахмурился и покачал головой, но ничего не сказал, а только собрал какие-то палки, приволок из-за кучи кирпича какой-то ящик, для костра, и достал бутылку тёмного стекла. Он открыл её и плеснул на сложенные для костра дрова. Запахло керосином, и Чуя поднёс к куче зажигалку. Сразу вспыхнул весёлый костерок, заботливо разведённый за кучами камней, для защиты от ветра. В глазах Дазая заплясали жаркие отблески от костра, а Накахара уже устанавливал над огнём на железной треноге таганок, наливая в него что-то белое из кувшина. — Ты так быстро вернулся! — Осаму не смог сдержать радости. — Молчи, говорю тебе, я лекарство принёс, — Чуя уже снял с огня то белое в котелке, и что-то бросив туда, стал это размешивать. — Что это? — спросил Осаму, когда Чуя поднёс к его рту что-то светло-бурое, не очень приятно пахнущее. — Это мне надо пить? — Да, — сказал Чуя, — это мумиё, я развёл в молоке. Мне сказали, что должно помочь, если только это не портовая лихорадка. Пей, давай, я что его зря покупал? Дазай послушно стал глотать тёплое, противно пахнущее лекарство, едва удерживая наползавшие спазмы в горле, но просто очень хотелось пить. Его когда-то в детстве мать отпаивала таким же, когда он простужался, но тогда он болел в тепле, и быстро выздоравливал, а вот что будет теперь, без крыши над головой? Он выпил всё до капли, и подняв на Чую благодарные глаза, вдруг заметил, что Накахара выглядит как-то не так, как раньше. — А где?... — нахмурился Дазай, никак не улавливавший, чего не хватает Чуе. Что-то в его облике изменилось, и Осаму понял наконец, что — бывшие длинные рыжие волосы Накахары теперь едва закрывали мочки ушей. Чуя отмахнулся: — А ты думаешь, где бы я денег на всё взял? Не смотри на меня так, они мне мешали, и я их продал. Вон, лекарство тебе купил. Он вытащил ещё какой-то свёрток, развернул, и Дазай увидел в руках у Чуи тёмное кимоно с зимней ватной подбивкой. Тоже не новое, но очень ещё добротное, и наверное, тёплое. Чуя вытряхнул Дазая изо всех одеял, и помог надеть на себя это кимоно, в котором Осаму сразу согрелся. А Чуя уже мастерил сякой-такой обед в том таганке, который откуда-то принёс вместе со всем добром, словно добрый фокусник, без конца откуда-то что-то доставая. И надо же, не побоялся в город выйти! Неужели ради него? Кашель у него вроде прекратился, и Дазай полусидел, опираясь на крупный обломок, и смотрел как Чуя готовит нехитрую похлёбку из каких-то мясных обрезков. И где он только их раздобыл? Стащил, наверное, решил Дазай, но в животе у него было пусто, и умничать на тему, откуда оно всё взялось, было как-то неприлично. Поэтому он молча проглотил то пахучее варево, приготовленное Чуей, и опять улёгся на тряпки, постеленные на голом бетоне, завёрнутый в новое одеяло. А Чуя, накормив больного, вымыл возле колонки посуду, и погладив Дазая по щеке, сказал: — Ну ладно, ты здесь лежи, может уснёшь. А я пойду. — Куда? — дёрнулся Дазай. Чуя усмехнулся в ответ: — А ты думаешь, я всё это за просто так получил? За всё надо платить, а тут работёнка одна нарисовалась. А вот это всё, — он обвёл рукой, — это аванс, так что я пошёл, — он усмехнулся, — отрабатывать. И он повернулся, чтобы уйти, но Дазай позвал его: — Чуя, постой! Подойди! Скажу тебе что-то! И когда тот подошёл и наклонился, он схватил рыжего за затылок, притянув к себе, и поцеловал его так, как целовал его самого до этого Чуя. Он целовал его, как до того дарил поцелуи-обещания многим женщинам, лишь обещая, но не давая больше ничего. Но только с Чуей помимо этого поцелуя он бы хотел продолжения, и изо всех сил он пытался показать ему это. Как мог, преодолевая горячку и нараставшую слабость, он целовал его, как кусал, сплетая язык с чужим языком, обещая и заманивая, но сам желая пойти дальше. Если доживёт. Чуя почувствовал, что ещё минута, и он никуда уже не пойдёт, но Дазай уже отпустил его, моргая мутно-сонными, с поволокой болезни глазами. — Я посплю, я обещаю, — заверил он. — Ты иди. Чуя с усилием кивнул, и пошёл, думая, что по приходу всё равно надо оттащить его к докторше. Тем более, что будет уже темно, и более безопасно. Не днём же с ним таскаться, да и кто знает, что за простуда такая у него. Главное, что вроде не кашляет, полегчало, а там... Только бы не портовая лихорадка!

***

Подработка, о которой он обмолвился Дазаю, заключалась в том, что он помогал старьёвщику Мацумуре перетаскивать тяжёлые тюки с вещами и перегружать их на склад и обратно, а также помогать в перегрузках других тяжестей, которые были не под силу обычному человеку. Мацумура платил щедро, но ведь и было за что. Весь порт знал, что он тайком перепродавал контрабанду. Отсюда и процветание в виде нескольких торговых точек, где знающие люди всегда могли купить не только лишь старьё. Там водились товары и покруче, только для всех Мацумура оставался под маской скромного старьёвщика, а сам уже небось давно был подпольным миллионером, а может даже и миллиардером. Иена нынче дёшева, и много денег не означало много товара. Мацумура был ещё молод, лет на десять старше Чуи, то есть, ему не было ещё и тридцати. Это был среднего роста черноволосый худощавый юркий субъект с умным лукавым лицом и завораживающим взглядом красивых широко поставленных голубых глаз. В Японии он успешно играл роль старьёвщика Мацумуры, который болтался за границей, потом унаследовал этот бизнес от своего отца, и потихоньку приторговывал из-под полы контрафактами, да и краденым не брезговал. Никто из обычных людей не догадывался, что на самом деле под этой маской скрывается правая рука лидера Гильдии эсперов Джон Стейнбек, и что Гильдия давно хотела найти и переманить к себе эспера-Гравитатора и эспера-Нейтрализатора, как только их обнаружит. Одного, похоже, Джон уже приручил, а другого пока не знал, где искать, так как он сбежал от своего покровителя. Не знал до сегодняшнего дня, когда Чуя пришёл к нему весь остриженный, но с деньгами, и заявил, что ему нужно что-то тёплое и целое для больного друга. Друга? У Чуи друг? У Накахары, никого никогда к себе на выстрел не подпускавшего?! Джона разобрало такое любопытство, что он решил проследить за Накахарой, и увидеть этого «друга». Полуиндеец-полуеврей Стейнбек, проведший детство в резервации, сумел так ловко провести за рыжим слежку, что Чуя ничего не заметил. И был за это вознаграждён. Когда он осторожно выглянул из-за обломков, то увидел, как Накахара одевает в тёплую одежду абсолютно голого высокого красивого парня, тело которого было исполосовано шрамами. Шрамы! Тут не могло быть ошибки. Когда Джон увидел эти шрамы, он сразу понял, какое пёрышко от крыла Птицы Удачи к нему сегодня попало. Тот самый парень, сбежавший от босса Портовой мафии Мори Огая около месяца назад. Ищейки мафии все ноги сбили, обыскавшись этого парня, а он вот где. Прячется в разрушенных доках вместе с Гравитатором, да ещё и целуется с ним. Нет, ну он лично против геев ничего не имеет, они смирные, и к девчонкам не лезут, да и у самого Джона зазноба есть. Да такая, что не у каждого найдётся! Хотя тоже, если бы мафия узнала, давно б ему всё хозяйство поотрывала... Ну да Бог с ней, с мафией, вон Рыжик уже прощается, надо успеть добежать обратно первым и сделать вид, что никуда не ходил. Стейнбек внутренне весь трепыхался от прихлынувшей радости. Это ж надо, какая удача! Оба сразу, да ещё и явно не захотят быть один без другого! Это даже больше, чем он мог ожидать! Да второй ещё и болен! Главное, теперь не спугнуть птичек, а то улетят, и ищи-свищи. Хотя куда там он залетит, этот Осаму, если он болен. Осаму Дазай, вот кто ещё был нужен ему, то есть Гильдии. А ещё он был позарез нужен правительству, Портовой мафии, и ещё одной любопытной организации, о которой Джон предпочитал не думать. А теперь, похоже, он нужен и грузчику Чуе, великому Гравитатору и Богу Огня в одном флаконе, и Дазаю тоже нужен этот рыжий воробышек. Надо же, а он, выходит, гомик! Не замечал... Ну, да ладно, оно и лучше, сердечные дружки крепче вместе держаться будут. Он бегом прибежал домой, и едва успел перед приходом Чуи. Он отправил служанку Люси с запиской к своему боссу, Френсису Фицджеральду, пока Чуя грузил тюки и коробки, указанные Мацумурой, и стал ждать ответа. Он сообщил боссу о своём открытии, и запрашивал инструкций. Время шло, дождь кончился и уже начало темнеть, Чуя перетаскал по складам и погребам всё, что только было можно, а Люси с ответом всё не было. Больше Чую задерживать было нельзя, а без высочайших инструкций (чтоб их!) у Джона были связаны руки. Пришлось ему, несолоно хлебавши, собственноручно отпустить Гравитатора восвояси. Стейнбек с досады ударил кулаком об кулак, и выругался. Да где же эта чёртова девка? Ну, пускай мистер Денежный Мешок сам на себя пеняет! Хотя, зачем переживать, Мацумура-сан и сам знает, где искать этот двойной клад. А с больным Нейтрализатором на руках Накахара вообще лёгкая добыча. Всё равно, что обычный человек. — И зачем портить такой прекрасный вечер своими ругательствами? — раздалось у него за спиной. Ну, конечно! Мацумура повернулся. К нему пожаловал сам Его величество Денежный Мешок, в миру банкир Кавасима-сан, сам лидер Гильдии эсперов, Френсис Фицджеральд, под прикрытием. Этот красавец-шатен (а на самом деле, блондин) словно сошёл с картинки модного журнала, и был чертовски красив и потрясающе элегантен. — Явился, не запылился, — прошипел Джон, — не прошло и года! Не мог быстрее? Кавасима поднял красивые брови: — Мацумура-сан, соблюдайте субординацию! Что вы себе позволяете по отношению к начальству? — Где Люси? — старьёвщик дал понять, что ему сейчас не до субординаций. — Мы тут можем таких важных птиц проворонить, а вы, — он выделил последнее «вы», — Кавасима-сан, решили притащить сюда свою персону, да слишком долго собирались! Я же не мог держать здесь Гравитатора до утра, ему к больному другу было надо! Красивое породистое лицо банкира отразило живейший интерес: — А этот друг действительно тот, о ком ты писал? — Да что ж я, дурак что ли! — возмутился Стейнбек.— Я его ещё у Мори видел, не мог обознаться. Кавасима поиграл своей пижонской тросточкой: — Но если ты говоришь, что выследил убежище, то к чему нам торопиться? Мацумура-старьёвщик посмотрел на шикарного банкира, как на идиота: — Да потому, что у Дазая портовая лихорадка, и если этот Чуя не дурак, то дырку от бублика мы с тобой получим, а не их обоих.

***

Чуя со всех ног принёсся к доку, всё время волнуясь, там ли Дазай. Он был там. Лежал с закрытыми глазами, и Накахара сразу подумал, что тот спит. Он подошёл поправить одеяло, наклонился и отшатнулся. Дыхание парня было настолько трудным и прерывистым, что у Чуи от страха в голове помутилось. Он пощупал лоб. Рука наткнулась на пылающую кожу, и дрогнула от испуга. Чуя сам никогда не болел, но как болеют обычные люди, он видел. И проглоти его водяной змей, если ему хоть раз это понравилось. Тем более, эти симптомы были ему слишком хорошо знакомы. Сердце Чуи сжалось. — Осаму, — позвал он. Дазай застонал, не открывая глаз, и закашлялся. Он весь горел огнём, и впридачу начал бредить и звать свою мать. Нет, дальше тянуть уже некуда. Его надо к докторше. Портовая лихорадка не щадит никого, а Осаму должен жить! Эта докторша творит настоящие чудеса, он видел. Так пусть же сотворит и это чудо.

***

Когда он дотащил на руках бывшего без сознания Осаму до двери докторши, то почувствовал, что сам сию минуту сдохнет. Осаму хоть вроде и худющий, но какой-то странно тяжёлый. Все, с кем он дрался до сих пор, и раскидывал их в драке, такими тяжёлыми не были. Чуя не привык к такому весу предметов и людей. Они все были намного легче. Все, только не Осаму. Но Чуя подумал, что это наверное от усталости. Он перед этим так на складе напахался, что и сам бы еле дошёл, но ничего! Главное, Осаму на плечах дотащил, как какого-нибудь оленя из лесу, к дверям докторши... Ёсано. Ёсано Акико, так было написано на табличке у двери. И рядом звонок. Ну всё, значит дотопали. Он снял Осаму с плеч, подперев его собой, как живой подпоркой. Тот был без сознания, и никак не мог стоять, поэтому висел на плече у Накахары. Одну руку Чуя положил себе на шею, голова беспомощно свисала вниз, волосы закрывали лицо. Чуя отдышался, запахнул поплотнее на груди пиджак, и позвонил в дверь. За дверью раздались шаги, она распахнулась, несмотря на поздний час, без обычного «кто там?», и на пороге возникла подсвеченная сзади, из дома, мужская фигура в юкате, небрежно запахнутой и придерживаемой свободной рукой, другая лежала на дверной ручке. Чуя молча обалдело посмотрел на мужчину, а потом спросил: — А где Ёсано-сенсэй? У меня тут больной. Высокий длинноволосый красавец-брюнет лет около тридцати круглыми глазами смотрел не на Чую, а на того, кого он поддерживал, хотя сам едва на ногах держался. — Да, да, — наконец отмер он, — доктор Ёсано сейчас спустится. Давайте помогу. И он как-то подозрительно резво кинулся затаскивать обморочного Осаму внутрь. — Огай-доно, кто там? Больного привели? — послышалось из глубины дома, и со второго этажа спустилась доктор Ёсано, завязывая пояс на своей юкате. Она всматривалась в ночных гостей. Чуя поздоровался: — Добрый вечер, Ёсано-сенсэй. Вы меня не помните? Вы, мне руку лечили этой весной. Доктор, очень миловидная, стройная, носившая каре до плеч, женщина примерно одного возраста с черноволосым красавцем, слегка свела свои брови, вспоминая. Затем ещё раз взглянула на невысокого рыжего худышку, и лицо её просветлело: — Да, но ты тогда был с волосами ниже лопаток, а теперь они покороче. Ну и как твоя рука? — Нормально, Ёсано-сенсей, даже шрама не осталось, — устало усмехнулся Чуя. — Это хорошо. Кого ты привёл? — она подошла к кушетке, возле которой уже хлопотал мужчина, открывший им дверь. Когда она увидела Дазая, глаза её расширились. — Что с ним, Огай-доно? — спросила его она. Он уже уложил больного, и распахивал ему на груди одежду для осмотра. Хотя он и так уже мог сказать, что у парня, лежащего перед ним в бреду, была портовая лихорадка. Он и сам в недавнем прошлом был доктором. Военным доктором. Теперь он занимал негласную должность босса Портовой мафии, и перед ним, дрожавший от горячки, в старом но чистом кимоно, со свежими шрамами на запястьях, в беспамятстве лежал человек, которого он уже месяц безуспешно искал. Лежал, и сгорал от банальной портовой горячки. Хорошо, что у Мори был добытый с невероятными трудностями, втридорога, супердефицитный в послеоккупационной Японии, контрабандный пенициллин, без которого шансов победить портовую лихорадку не было. Он обернулся к Ёсано: — Портовая горячка. Принесите тот ящичек, Ёсано-сан, вы знаете, о чём я. И вскипятите шприц. — Да, Огай-доно, я сейчас, — послушно поклонилась Ёсано, и мигом бросилась выполнять распоряжения своего бывшего начальника, а теперь любовника, Мори Огая. Все знали, если человек, который подцепил портовую лихорадку, теряет сознание и начал бредить, то медлить нельзя. Там счёт идёт уже на часы. — А вы тоже доктор? — спросил Чуя, устало присаживаясь на пол возле стены. Мори улыбнулся одними глазами: — Ёсано-сенсэй стажировалась у меня. И объяснил попроще, видя, что Чуя не понимает: — Я её семпай. — А! — на усталом до крайности лице Накахары появилось подобие улыбки. — Я понял, вы тоже доктор! Он хотел ещё что-то сказать, но вдруг закатил глаза и сполз на пол. Мори бросился к нему, и когда Ёсано снова вошла в комнату, то застала своего Мори ползающим возле рыжего пришельца на коленях, и щупающим пульс. — Что с ним? Тоже лихорадка? — Ёсано бросилась к нему. — Нет, — Мори встал с колен.— Он просто спит от переутомления. Шприцы? — Готовы, — сказала Ёсано. — Наконец-то он нашёлся. Где же он был? — Неважно, неси шприц и лекарство. Главное, что он снова у нас, а значит ему ничто не угрожает. Лихорадка скоро сдастся, а то, что Осаму нашёлся, это очень важно. А ещё важнее то, — он повернулся к спящему, — что у нас теперь есть ещё и этот рыжий. Ты знаешь, кто он? — Ты и его искал? — Ёсано, набравшая лекарство в шприц, выпускала из него воздух. Мори только усмехнулся и покачал головой. — Да кто его только не искал! И ты понимаешь, как только мы нападали на след, как он тут же сбегал, словно сквозь стену проходил. Давай, помоги мне. Боже, а отощал-то он как! Но вроде даже чистый, и паразитов нет. Последние его слова относились к Дазаю, которому они сделали укол, а затем Мори распорядился принести тёплое одеяло и укрыть его. — Я сейчас кликну кого-нибудь, — сказал Мори, — пусть его перенесут наверх. И этого тоже, — он посмотрел на Чую, — ты знаешь, кто это, Акико-тян? И не дожидаясь ответа, сообщил: — Это Гравитатор, Накахара-кун. Наше будущее супероружие. И хорошо, что оно не попало в руки кого-то другого...

***

Осаму медленно раскрыл глаза. Над головой был белый чистый потолок, без трещин и разводов. Воздух здесь был тёплый и сухой, и пах лекарствами. Он что, в больнице? Осаму пошевелился, пытаясь подняться, но голова закружилась, и он упал на кровать, не успев оторвать спину от простыни. Тут же к нему метнулась тень, и на его лоб легла прохладная рука. — Не горячий, — пробубнил знакомый голос. Тень придвинулась к нему, и Осаму увидел рядом знакомое лицо невысокого субтильного юноши с ярко-рыжими волосами и голубыми глазами. Чуя! Никогда за последние годы он так не радовался, что видит знакомого человека. — Чуя... — Осаму улыбнулся, оглядывая своего недавнего приятеля. В облике рыжего бродяжки произошли благоприятные перемены. Он был чисто и опрятно одет, вымыт, и благоухал душистым мылом. Да и под глазами исчезли те вечные синяки от недосыпа и недоедания. Неужели же был здесь, пока Дазай валялся на больничной койке и приходил в себя? Сколько же он тут лежит? Рука Накахары нежно погладила его по щеке. — Очухался? — голос Рыжего дрожал, выдавая его волнение. Осаму улыбнулся, и слабым голосом произнёс: — Я же говорил, что хочу дожить до того, как ты вырастешь... Чуя посмотрел на него, но в глазах его не было обиды. Он был рад, что Осаму, его Осаму, за которого он столько шёпотом просил всё это время какие-нибудь высшие силы не отбирать у Дазая жизнь, что наверное, мозоль на языке натёр, жив, и открыл глаза, да ещё и шутит. Правда, шутка дурацкая, ну да, какая разница! Он жив. Чую настолько захлестнуло волной радости, что он не сдержался и поцеловал Осаму в уголок рта. Нежно, и вполне целомудренно, совсем непохоже на те откровенно бесстыдные поцелуи, которые они позволяли себе ещё до того, как попасть сюда. А, собственно, куда это, сюда? — Чуя, а это что за больница? При католическом храме? — С чего ты взял? — удивился Чуя, — здесь же даже их креста на стене нету. — Не знаю, — слабо пожал плечами Дазай, — здесь так чисто, как я давно уже не видел. И кажется, я здесь уже был когда-то, только не могу вспомнить это место. — Ну, не знаю. — Чуя присел на кровать Дазая. — Если ты знаешь докторшу Ёсано, то... — Ёсано?! — Дазай попробовал опять подняться, и опять ничего не вышло. — Тихо, тихо, — ласковые руки Чуи подтянули вверх одеяло, и погладили по голове. — Не надо вставать, тебе нельзя. Дазай прострелил взглядом комнату до самой двери и зашептал горячо и взволнованно: — Чуя, миленький, ты не понимаешь, ты не знаешь, где мы находимся! Ты видел здесь кроме неё ещё кого-нибудь? — Ну да, — кивнул Рыжий, — здесь её мужик был, он тебе уколы делал. — Мужик?! — Дазай закашлялся. Откашлявшись, он с трудом выдавил: — Какой он из себя? Чернявый, красивый, волосы длинные? — Так ты и его знаешь? — Чуя придвинулся ближе. — Чуя, Чуечка, ты не понимаешь, этот мужик убил моих родителей! — прошептал Дазай, и в глазах его стоял смертельный ужас. — Это не я их убил! — донеслось от двери. Мори с чашкой бульона на подносе вошёл и прикрыл за собой дверь. — Так вот почему ты сбежал. Он поставил поднос на прикроватную тумбочку, и присел на стул, придвинув его к кровати больного. — Так тебе сказали, что это был я? А ты сам это видел, как я убивал? — Но ты тоже был там! — выкрикнул Дазай, голос его сорвался, и он опять закашлялся. Мори нахмурился, и попросил Чую: — Помоги мне пожалуйста, Накахара-кун. Нам нужно, чтобы он полусидел на кровати, помоги его усадить, только ноги не трогай. Чуя послушался доктора, для него Мори всё ещё был доктор, а докторишки, они ведь не всегда бывают тупыми. Умных надо слушать, а этот был умный. Вон, какое-то снадобье нашёл, которое помогло побороть портовую лихорадку, а все ведь знают, от неё спасения нет. — Тебе нельзя напрягать горло, Дазай. Ты ещё очень слаб, тебе поесть надо, — пытался уговаривать его Мори. — Не буду я есть, — надулся Дазай. — Лучше умру, но есть не буду! Лицо Чуи исказилось тревогой, он переводил взгляд с Дазая на Мори и обратно, и думал, что у Дазая наверно продолжается бред. Он взял его руки в свои и сказал ему: — Осаму, давай я покормлю тебя, ты уже четвёртые сутки здесь. Иначе ты не доживёшь до того... — он запнулся, покосившись на Мори, и закончил, — в общем, ни до чего не доживёшь! Ты можешь хотя бы ради меня поесть, ну я прошу! Дазай покосился на чашку, исходившую аппетитным паром. Потом посмотрел на Мори, сидевшего на стуле с напряжённым видом. — Ну, разве что, если ты... — выдохнул он, пытаясь дотянуться рукой до подушки под спиной. Чуя поправил её, заодно помогая Дазаю поудобнее усесться, затем взял с подноса чашку и ложку, и принялся вливать порции горячего ароматного бульона в рот больного Осаму. Запах крепкого куриного бульона пробудил у Дазая такой зверский аппетит, что он даже не обращал внимания на сидящего рядом Мори, который смотрел на это с одобрительным видом, будучи теперь полностью уверенным, что всё будет в порядке. Дазай проглотил из чашки всего несколько ложек, и Мори остановил Чую: — Хватит, ему пока больше нельзя, а то живот заболит, он ведь долго был без еды... Чуя знал, что такое «болит живот». Он как-то раз, подрабатывая у старьёвщика, заработал очень приличную по его меркам сумму, и на все деньги купил конфет. Он уплёл их в один присест, даже не заметив, но живот его потом сильно взбунтовался. После того, как переболело, он больше старался по стольку не объедаться. Какой же он всё-таки умный, этот доктор Мори! Осаму говорит, что он убил его родителей? Невозможно поверить в то, что такой человек на это способен. Его точно оболгали, Чуя уверен в этом. И что Мори Дазаю это докажет, он тоже уверен. Чем-то неуловимо симпатичен был ему этот доктор Мори, и Накахара ничего не мог с этим поделать. Он чувствовал, что этот человек привык повелевать, и он готов был подчиняться ему. А Осаму, может быть не всё понимает правильно. С этими мыслями он понёс остатки еды в кухню. Мори, дождавшись, пока Чуя выйдет, посмотрел на Осаму взглядом, в котором явно читалось волнение за исход будущей беседы. От неё и правда очень многое зависело, и она была необходима. — Я даже догадываюсь, кто тебе сказал обо мне заведомую ложь, — произнёс Мори, глядя в глаза Дазаю, а тот не отводил взгляда, наоборот, он буквально прожигал Огая ненавистью, перехлёстывавшей из его глаз через край. — А почему сразу ложь? Ведь никто из твоих людей, Мори-сан, не заслуживает моего доверия. Я же точно не знаю, что на самом деле творилось в нашем доме, когда ты и твоя банда ворвались туда. — Даже Хироцу? — быстро спросил Мори. Он знал, о чём спрашивал. Когда предшественник Мори совсем тронулся умом от старости, и издавал приказы убивать направо и налево невинных людей, родители Осаму оказались не в то время и не в том месте. Вот этот самый предшественник Огая, ныне покинувший этот мир, и убил их обоих лично. Это видели Мори и покойный Одасаку. А ещё Хироцу, заслонивший мальчику глаза, чтобы он не увидел смерть родителей, хотя тогдашний босс приказал, чтоб мальчишка непременно смотрел. Хироцу нарушил приказ, пожалев Осаму, и этим вызвал доверие парня впоследствии. А Мори... Дазай считал, Мори мог бы остановить бешеного старца, но не сделал этого. И Одасаку не сделал. И это ничего, что Мори потом этого босса убил. Он сам занял его место и теперь на нём тоже было много невинной крови. Но к Хироцу Дазай тянулся, как к старшему в семье. И он говорил Дазаю, что в смерти его родителей Мори невиновен. Но в этом Дазай не верил Хироцу, он поверил другому человеку. — Я знаю, кто тебе сказал про меня ложь, это Достоевский, — говорил между тем Мори, — потому ты и убежал от меня и ото всех. Он надеялся, что ты изголодаешься и приползёшь к нему, ну а он уже примет тебя с распростёртыми объятиями. Осаму зыркнул на него, и закрыл глаза. Молча полусидел он с закрытыми глазами, а Мори так же молча смотрел на него. И когда понял, что ничего не высидит, то встал и сказал: — Ладно, я вижу, ты спать хочешь. Я тогда пойду, а ты так поспи. При твоей болезни тебе лучше не ложиться. Лёгкие испортишь. И сказав это, он вышел, а вместо него в комнату еле слышно вошёл Накахара. Дазай всё равно услышал столь важные для себя шаги, и глаза его тут же открылись. О, как бы он бросился Чуе на шею, если бы хотя бы мог встать! Но он, даже рукой не мог пошевелить как следует, и голова его кружилась от слабости. — Чуя, — позвал он, — ты всё слышал? Тот кивнул, присаживаясь на кровать. — Да, Осаму, и я скажу тебе, что доктор Мори не врёт. Человек с такими глазами не мог убить. Дазай только зло рассмеялся. — Ну да, он только прирезал скальпелем того, чьё место сейчас занимает, — ответил он. И глядя прямо в изумлённые синие Чуины глаза, он продолжил, наслаждаясь этим удивлением: — Да ты хоть знаешь, кого ты здесь только что расхваливал? Твой доктор Мори и правда был доктором, но давно. А сейчас он босс Портовой мафии, Мори Огай. И он тебе и мне любую ложь всучит, лишь бы мы согласились ему служить. Он вперил в Накахару бешеные очи: — Я хочу сбежать от него. Сию минуту хочу! Он думает, я дурачок, ему поверил, а я хочу попросить тебя, Чуя, помоги мне. Просто помоги сбежать отсюда. Мы вместе сбежим! Чуя неожиданно кинулся к нему и обнял за шею. — Ты правду сказал? Он правда босс? Синие горящие глаза были совсем близко, Осаму смотрел в них, как заворожённый. Какой же он всё-таки красавчик, этот Чуя! Даже смотреть больно, но смотреть хочется. Он кивнул. — Я два года жил при нём. И тебя он давно искал, а ты сам пришёл. Чуя усмехнулся. — Зачем ему я? Ну ладно ты, ты можешь такое, чего не может ни один человек на Земле. А я ему зачем? Открывать замки? Воровать из сейфов? Разве он нищий? Осаму попробовал поднять руки, и ему удалось обнять Накахару за талию. Он так обрадовался, что может наконец хоть что-то делать этими руками, хотя голова всё ещё кружилась от слабости и жара. Он смотрел на Чую, смотрел в эти прекрасные синие озёра, и не мог наглядеться. И в отличии от Чуи, он и понимал что с ним, и мог назвать имя этого чувства. Прекрасное лицо было совсем близко, и Дазай прошептал в это лицо: — Чуя, Мори Огай — самый нищий из всех людей в этой Вселенной. А мы с тобой будем дураками, если останемся с ним. Накахара обнял его за плечи и прижал к себе. — Осаму, я всегда мечтал служить чему-то такому, что могло бы если не поменять этот город, то чтоб держало его в порядке. В полицию бы меня не взяли, да и не дорос я ещё по возрасту. Другой такой организации, как Портовая мафия, в этом городе нет. И если Мори грохнул своего бывшего босса, то оно всегда так бывает. Он, получается, и за родителей твоих отомстил. Да и вообще, как ты можешь ему не верить? Я видел этого Хироцу, я говорил с ним. Смешной такой дедуля. У него вместо очков одно стекло. Он рассказывал мне про тебя и твоих. Это правда не Мори. Дазай посмотрел на Чую и покачал головой. — По-моему, то что он зарезал бывшего босса мафии уже доказывает, что он способен убить. — Осаму, — Чуя был серьёзен как никогда. — Хироцу сказал мне, что старьёвщик Мацумура на самом деле охотник за такими, как ты, и как я. И этот, с дурацкой фамилией, тоже. — Достоевский, — вставил Дазай. — Вот, вот! Этот самый кент! — живо подтвердил Накахара. — Ты его видел? — вскинулся Дазай. — Только на фото, — пожал плечами Чуя. Дазай промолчал. То, что с Фёдором он не виделся до сих пор с самого своего побега от Мори, и до нечаянного возвращения так и не смог с ним связаться, ему вообще-то не нравилось. По всему выходила такая неприятная история, где Осаму и вправду получался дураком. Фёдор был советским офицером из Забайкальского военного округа, добровольно дезертировавшем в плен к японцам, после того, как понял, что его, как эспера, раскусили чекисты. Он не стал дожидаться участи узника секретных учреждений, и решил переметнуться на сторону противника. Когда японские власти поняли, в чём им может быть выгодно наличие на их стороне вражеского командира, да впридачу ещё и эспера, они едва не описались от радости. Сию же минуту попытались они извлечь все возможные выгоды из этого человека, до тех пор, пока он им это позволял. А когда ему подопытным кроликом быть надоело, он просто перебил всю охрану и улизнул из того места, где его держали. Теперь он был вне закона, разыскиваем властями, и возглавлял тайную воровскую организацию под названием «Крысы Дома Смерти». Он увидел и сравнил, каково существование эсперов в Стране Советов и в Стране Восходящего Солнца, и ни там, ни там ему не понравилось. Ему хотелось бы покинуть и эту страну, но ему отсюда было просто так не вырваться. Для этого ему были бы нужны, в первую очередь, Гравитатор, а Нейтрализатор должен был прилагаться в комплекте, поскольку силу Чуи, особенно в режиме «порчи», никто не мог сдержать. Никто, кроме Дазая. И вот теперь-то он вдруг узнаёт от своего двойного агента Люси, что сладкая парочка наконец-то укомплектована. Фёдор нарочно искусно оклеветал Мори перед Дазаем. Он запустил в неокрепший мозг подростка заведомо состряпанную им полуложь, чтобы тот сбежал от Огая и скрываясь ото всех, попал к Чуе. Хитрый русский знал, где находится обиталище Накахары, но знал также, что его просто так не возьмёшь. И он придумал вот такую хитроумную комбинацию, но только Дазай немного подвёл его. Он попал в доки не через неделю после побега от Мори, а больше чем через три недели. И то ему пришлось его слегка подтолкнуть к доку, где обитал Накахара. Он уговорил Анго покрутиться на вокзале, дразня голодного Осаму своим видом состоятельного человека, а когда отберёт у парня бумажник, не гнаться за ним больше, а лишь проследить, чтобы парень проследовал в нужном направлении. В порт. Тот портовый бродяга с ножом, это был один из «Крыс», сымитировавший неделю назад нападение на Дазая в порту, и погнавший его в сторону пристанища Гравитатора. Правда, в документах, которые Достоевский ещё будучи в плену у властей, тайком подсмотрел, у Чуи было и другое имя. Его там именовали Арахабаки, властитель огня. Фёдор мельком пробежал список достоинств данного опытного образца, и им овладел весёлый ужас. Как было бы прекрасно заполучить к себе в помощники это... этого Чую! Он об этом подумал ещё тогда, перебирая пожелтевшие полуобгорелые по краям уцелевшие листки лабораторных отчётов. И выбравшись на свободу, он первым делом постарался раздружиться с тем, кто ему помог устроить побег, да и сам за это вылетел с должности. С Мори. Сам бы он безусловно не смог выбраться оттуда. А Мори и так собирался уходить, он ему просто помог. А что? Пускай спасибо скажет, что под трибунал не загремел, хотя мог бы, если бы не Сакагучи. Его лишь выгнали без права заниматься врачебной практикой. Он стал делать это тайно, оперировать раненых бандитов, пока и сам не встал в их ряды, да не рядовым, а боссом. Так что Мори хорошо отделался, не то, что Достоевский. А вот то, что к Мори опять вернулся Дазай, да ещё и вместе с Накахарой, вот это настоящий удар. Ну, да ничего! Все эти японцы не ведают одного — для русского человека, а тем более солдата, нерешаемых проблем не бывает.