Когда взойдёт солнце

В комнате было темно и тихо. Тишину нарушало лишь тиканье будильника, да посапывание Чуи. С причала долетали гудки пароходов, прибывавших и отбывавших из Йокогамской гавани, с улицы изредка доносился собачий брёх. Дазай лежал без сна, слушал как сопит Накахара, спящий на своей кровати у другой стены. Лежал и думал, что же у них будет дальше, когда он встанет с больничной койки. Мори сказал, что он поставит их в пару, и они будут работать вместе. Но как с ним работать, с этим маньяком, если он будет продолжать липнуть к нему, как в порту? А вдруг ему уже сейчас придёт в голову воспользоваться его болезнью и слабостью, и сделать с ним кое-что неприятное, а он даже защититься не сумеет... Как тот сутенёр в борделе. Не хотелось верить, что Чуя такой. Правда, он после купания в дурдоме больше не пробовал приставать. Осаму заподозрил, что это на него может накатывать, когда Чуя примет порцию выпивки на грудь, ну а здесь, у Ёсано, Дазай когда очнулся, ни разу не слышал от Накахары запаха спиртного. Только какое-то душистое мыло, и буквально накануне Осаму обнаружил, что этот запах ему нравится. Он после прихода в сознание находился здесь уже пятый день. Все эти дни были похожи друг на друга, как близнецы. Утром укол, вечером укол. После утреннего укола — сон, после вечернего душа — укол, и спать. После того, как Дазай пришёл в себя, он категорически был против, чтобы его теперь кто-то обмывал, или делал влажное обтирание, которое ему производили, пока он был в горячке. Тем более, когда он узнал, кто это с ним делал. Понятное дело, этим занималась не Ёсано, и тем более, не Мори. Кроме Чуи, никакой другой кандидатуры для этого не нашлось, да Чуя и не очень сопротивлялся. Во-первых, он ничего нового после купания в больничном душе у Дазая бы не увидел, а во-вторых, Чуя втайне хотел увидеть снова тот самый взгляд, очаровавший его в портовых развалинах, и поэтому делал всё, чтобы эти глаза поскорее снова открылись. И тот поцелуй перед уходом к Мацумуре... Чуя понимал, что может быть Осаму это сделал не вполне в ясном разуме, под влиянием лихорадки, и всё такое, но... Жаль, если это было только из-за горячечного состояния. Оказалось, Дазай классно целуется, и если бы он такое сделал когда ему станет лучше, а ему точно станет, то Чуя за добровольный поцелуй мог бы отдать многое. И сказать бы, что он с кучей народу перецеловался, чтобы сравнивать, так нет. Его как-то по пьяни в порту поцеловала портовая путана. Потасканная и некрасивая, она плакала пьяными слезами, и всё вопила, что нет ни у кого к ней жалости. И так сильно несло от неё сакэ, что Чуя, и сам нетрезвый, оттолкнул её, а после пошёл опять в дурдом и так там долго кис под струями, что его едва не застукали. Она тогда всё лезла к Накахаре в штаны, и орала, что хочет попробовать молодого мальчика, но тот, ничего не позволив ей, кроме пьяного слюнявого поцелуя, о том, чтобы чем-то как-то заняться, даже думать боялся. И слова Дазая, что никому не нужен тощий и нищий бродяжка, его ударили больнее, чем всё что он слышал. О любви он, беспризорник, мог только мечтать. До появления Дазая предметом его мечтаний были эти тётки с витрин, а когда он появился и сказал... В общем, сначала Накахара хотел просто наказать этого нахального говнюка за то, что он вломился туда где он жил, потом эти слова о способе оплаты за проживание, в общем... Чуя потихоньку понимал, что это уже было бы не совсем наказание, если бы оно было таким способом, как намекал Дазай. Да только что бы они стали делать, если б даже были оба согласны? Чуя только с пьяных глаз мог быть таким храбрым, и распускать свои руки, а вот на трезвую голову ни за что бы не рискнул. Это там, в доке он ещё только начинал подозревать, кто такой Дазай, а уже здесь ему всё очень хорошо объяснили, и почему замки не работали сами, когда держать Дазая за руку, и отчего его было так тяжело тащить. И ещё многое другое порассказали ему те, кто знал Дазая раньше него, и могли получше разжевать ему про то место, куда Чуя приволок бесчувственного Дазая, и что за люди находятся в нём. Он водил ещё слабого Осаму вниз, в душ по вечерам, буквально таская его на себе, так он был слаб. И, несмотря на протесты суицидника, помогал ему помыться, потому что сам Дазай не мог. Ой, какой спектакль он закатил Чуе в первый раз, когда Чуе было дано поручение оттащить его в душ, раз он сам не может! Начать с того, что еле живого от слабости Дазая, с трудом Чуя доволок в душ. Затем Чую пытались не допустить себя помыть, попытавшись помыться самостоятельно, и надо ли говорить, что помыться самому у Дазая не вышло. Потом, ещё были претензии по поводу раздетости Чуи, который почему-то не пожелал измочить свою одежду и снял её, перед тем, как Дазая мыть. Потом претензии из-за того, что гадкий Чуя не дал умереть от горячки, а взял и спас Дазая без спроса, да ещё и умудрился подстричься при этом. Потом признание, что Чуе так даже лучше, хотя такой принцессе и с косичкой было бы неплохо. Потом Дазаю действительно стало плохо, и он чуть не упал опять в обморок, и Чуя опять тащил его на своей спине наверх, и укладывал спать как маленького. И какого, спрашивается, этому Чуе потребовалось молча с ним возиться, выслушивая всё это словесное дерьмо, и даже не защищаться при этом? Осаму, обнаруживший у себя первые признаки неравнодушия к Чуе, когда увидел, что он не такое грубое хамло, каким хочет казаться, понял что влюбился, когда увидел, как Накахара печётся о нём, и на самом деле может быть таким нежным, что... Он ведь красивый малый, этот рыженький гномик, чуть-чуть не доходящий Дазаю до плеча. Его внешность как-то сразу зацепила Дазая, и у Чуи похоже было так же. Он почти сразу, ещё когда они дрались и знакомились, понял, что они с Накахарой одного поля ягоды, и их не просто так тянет друг к другу. Интересно, он сам-то хоть понимает, что чувствует к Дазаю? И как им теперь быть? Дазай не хотел бы оставаться в лапах мафии ни под каким видом, а Чуя, оказывается, чуть ли не мечтал попасть сюда, и радовался, словно собака, которую приютили сердобольные хозяева. Им нельзя быть вместе, если Чуя будет служить у Мори, Дазай здесь не сможет оставаться. Вот пусть только он сможет встать, он тут же сбежит. Хотя, есть шанс уговорить Чую сбежать вместе с ним. Да, все остальные, желающие заполучить Дазая к себе, может быть и имеют насчёт него не совсем чистые намерения, но хотя бы родителей его не убивали. Ну, или не помогали убивать. А Чуя, дурачок, радуется, что Мори поманил его сладким пирогом перспективы Хранителя правопорядка! Да если то, что он слышал о способности Накахары правда, то без него, Дазая, Чуя и сам погибнет, и их всех погубит. Какой уж там порядок. Такой будет бардак, что вовек не разгребёшь. Нет, нельзя бросать сейчас Чую. Он попытался представить свою жизнь без Чуи, в конце концов жил же он как-то без него. И... не смог. Было такое впечатление, что Чуя это главное, чего ему раньше в этой жизни не хватало. И с чего бы это? У них даже ничего ещё не было, а вот поди пойми это сердце. И не только сердце... Жаль, что он ещё не совсем окреп, но, может, стоит попробовать дойти до его кровати, куда хозяйка дома уложила Накахару спать, заставив надеть пижаму, и попробовать поговорить об этом. Только она ушла, пожелав спокойной ночи, Чуя с вороватым видом содрал с себя это изделие портняжного искусства и запихав его под подушку, остался в одних трусах. Он терпеть не мог никаких ночных пижам, и никогда их у него не было. Сказались годы, проведённые на улице, где спать приходилось вообще в чём попало. И наличие собственной кровати, и нового чистого белья на ней приводили его в щенячий восторг, но вот пижаму, как ночную одежду он не воспринимал, хоть ты что. Ему так надоело спать одетым и готовым ко всему, что любое ночное одеяние он воспринимал как смирительную рубашку. Только одеяло, и больше ничего! Он постоял у своей кровати спиной к Осаму, раздевшись и блеснув тугими полушариями ягодиц, обтянутыми тёмной тканью нижнего белья, нырнул в свою постель под тёплое одеяло. А Осаму почувствовал, что волшебные уколы Мори действуют лучше, чем Мори предполагал, и что выздоравливает он гораздо скорее, чем сам думал. Он ещё подумал, хорошо, что Чуя потушил ночник, и не увидит, насколько быстро он поправляется. Аж одеяло над пахом поднялось. Он сцепил зубы, попытавшись зажать руками свой стояк. Чуя, Чуя! Если бы ты знал, какие эмоции вызвал твой прекрасный задок! Ну и как теперь уснёшь, если перед тобой вертят такой прелестью, а ты уже поправляешься от болезни, и краски жизни снова проявляются в такой гамме, что невозможно уснуть? Чуя, подражая Ёсано, тоже пожелал Дазаю спокойной ночи, но ответа от него не дождался, и вздохнув подумал, что Дазай наверняка уже спит, и сам тут же провалился в сон. Его настолько успокоило то, что Дазаю стало лучше, что он, никогда не позволявший себе расслабиться, и даже во сне ощущавший опасность, как сторожевая собака, уснул моментально, как убитый, как засыпал перед этим уже несколько дней после того, как Дазай очнулся. Ему не мешало ни цоканье будильника, ни гудки пароходов. Он спал, и не видел и не слышал, как снаружи на окне возникает какой-то силуэт, отворяет окно и забирается внутрь. Так и не уснувший Осаму увидел, как к ним неожиданно влез какой-то человек, огляделся и направил свой взгляд на него, Дазая. Дазай не знал этого человека, но не испугался, подумал, что он мог быть от Фёдора, и тихо прошептал условленный пароль. Человек продолжал смотреть на него, не отзываясь, и в сердце Дазая ледяной змеёй стал вползать страх. Кто этот незнакомец? Зачем он здесь? И как назло, нервный спазм перехватил горло, и невозможно было и слова выдавить. Дазай увидел, что ночной посетитель достаёт из складок одежды тряпку и бутылочку, отвинчивает крышку и льёт оттуда на тряпку. Понесло сладко-тошнотной вонью, и Осаму понял, что сейчас будет. Страх, сдавивший ему горло, мигом отпустил его, он почувствовал, что если его тело парализовано ужасом, то наконец-то сможет хотя бы позвать на помощь, и он заорал на весь дом: — Чуя! Неизвестный вздрогнул и выронил тряпку. Нагнулся её искать, и получил смертельный удар по голове от Накахары, разбуженного воплем Дазая. На шум прибежала Ёсано, Мори сегодня не ночевал у неё, и Чуя юркнул под одеяло, чтобы она не успела заметить, что он её ослушался. Пока она проверяла пульс у тела на полу, он быстро накинул пижамную куртку, решив не вылезать из-под одеяла. Но Ёсано решила сначала выбросить ту воняющую тряпку в окно, а потом попросила Чую снести вниз тело непрошеного гостя. Наступила неловкая пауза. Осаму понял, что может разразиться скандал, если Ёсано увидит Чую без штанов. Мало того, что он не хочет натягивать на себя пижаму на ночь, как цивилизованный человек, так ещё она может заподозрить, что Чуя хотел изнасиловать больного. В общем, Чую надо было срочно выручать, и Дазаю пришло в голову прикинуться, что он задыхается. Внимание Ёсано переключилось на Дазая, Чуя мигом нацепил пижамные брюки и вылезя из-под одеяла, бросился к Дазаю. Но тому, когда он увидел полностью одетого Чую, резко полегчало. Да так резко, что Ёсано только брови нахмурила, прекрасно поняв, что её только что обвели вокруг пальца. Только было неясно, в чём именно. Она вздёрнула подбородок, и сквозь зубы попросила Чую снести «этот мусор» из помещения вниз. Это Чуя немедленно исполнил, а затем вернулся наверх, как он выразился, «досыпать, если дадут похитители». Ёсано проводила его подозрительным взглядом, но не сказала ничего. Она была мудрая женщина, и свои мысли держала при себе. Так было безопаснее. Накахара бегом взлетел по лестнице на второй этаж крохотного особнячка, где обитала Ёсано. Здесь же был и её врачебный кабинет на первом этаже, и кухня, и ванная с душем; и пара комнат на втором, одну из которых сейчас и отвели для Дазая и Чуи. Накахара вошёл в комнату, где всё ещё витал лёгкий запашок хлороформа, и не зажигая света, прикрыл окно. А затем опять сбросил ненавистное одеяние, и хотел нырнуть к себе под одеяло, но когда его приподнял, рука наткнулась на чужое тело. Он хотел заорать с перепугу, но тут голос, от которого сладкой болью стукнуло в сердце, шепнул: — Это я, не бойся! Чуя почувствовал как нежные руки обвили его за шею, а мягкие губы закрыли ему рот поцелуем. Чуя и опомниться не успел, как уже лежал рядом с Дазаем, к его приходу почему-то оказавшимся у него в постели, и они стали жадно и нежно целовать и обнимать друг друга. Руки Дазая свободно блуждали по его телу, лаская его так, что Чуя лишь сопел и выгибался, пытаясь сдерживать стоны, чтобы их не услышала хозяйка дома, и не прибежала бы сюда, думая что опять пришёл очередной похититель. Но сдерживать звуки у него получалось плохо, и внизу всё было прекрасно слышно. Осаму знал это, но ему было всё равно, и об этом он Чуе не стал говорить. Дазай стал покрывать быстрыми поцелуями его худенькие плечи, руки Накахары скользнули под юкату Дазая, оглаживая его бёдра под ней. Он положил свою ладонь на возбуждённую плоть Дазая, а его ладонь положил на свой возбуждённый член, выпростав его из трусов, и ловкие пальчики Осаму принялись так водить по его стволу, что Накахару всего выгнуло, и из горла вырвался судорожно-тяжёлый выдох, переходящий в стон. Он непроизвольно сжал пальцы на члене Осаму, и тот прогнул спину, выгибаясь навстречу жаждущему телу Чуи. Горячие губы быстро заткнули Накахаре рот поцелуем, сплетая языки, и лаская языком нёбо. Потом Дазай стал целовать его то отрываясь от его рта, и целуя быстро и прерывисто, будто кусая губами, то впиваясь в его губы уже настоящими покусываниями. И всё это время не прекращал ласкать и гладить Рыжего, как будто дорвался до того, чего ему так долго не давали. — Осаму, тебе же может стать хуже, — выдохнул Чуя между поцелуями, выгибаясь от того, что тонкие пальчики Дазая нежно и быстро пробежались по его позвоночнику, как по клавишам рояля, дойдя сверху вниз, до поясницы, и нарисовав там вензель наподобие скрипичного ключа, а затем попытавшись снять трусы. Дазай в ответ лизнул ему ухо кончиком языка и прикусил мочку. Чуя от этого не сдержавшись, громко простонал, уже не думая о том, что его услышат внизу. — Чуя-чан, солнышко моё рыжее, как ты пахнешь, — прошептали губы Дазая ему на ушко. У Чуи закружилась голова от таких слов, и он позволил рукам Дазая лишить его последнего предмета одежды. Ему никто никогда не говорил ничего подобного. Да и чем бы он мог пахнуть там, в доках, если чужое мыло, которым он мылся в доме для душевнобольных, было для стирки, и имело запах не весьма приятный. А хорошие запахи Чуя любил. Поэтому и выпросил у Ёсано брусочек душистого мыла, с запахом какого-то цветка. — Тебе правда нравится? — спросил Чуя, не до конца веря тому, что слышал. — Я хочу слышать этот запах всегда, сколько буду жить. Мы сегодня живём, а завтра... Каждую ночь я жду, когда опять взойдёт солнце! Ведь оно может и не взойти, так что нам надо жить здесь и сейчас! — услышал Чуя быстрый и горячий шёпот, и губы Дазая впились ему в кадык. Наверняка засос останется, ну да и хрен с ним. Стон Чуи был долгим и таким громким, что его могли бы услышать даже в соседних домах. Только бы у Ёсано хватило такта не приходить сюда! Чуя почувствовал, что сходит с ума от близости тела Осаму, он развязал пояс юкаты и стал целовать ему шею и грудь, выцеловывая каждый его шрам. Его губы наткнулись на твёрдую бусинку соска на груди Дазая и слегка сжали её. Дазай выгнулся и вскрикнув, провёл ладонью по его округлым ягодицам, из-за которых не смог уснуть сегодня ночью. И это спасло им жизнь, погубив неудачливого похитителя. Его пальцы безотчётно скользнули к колечку мышц между ягодицами Чуи, и нежно-нежно провели по нему, едва касаясь. В комнате полыхнуло красным. Чуя от неожиданности отстранился от Дазая, принюхиваясь, не пахнет ли палёным, потому как подумал, что это бросили что-то в полуоткрытое окно. Дазай понял, что случилось. Засмеявшись, он взял голову Накахары в свои изящные ладони, и сказал: — Чуя-чан, это не костёр, это ты так вспыхнул. — Он нежно поцеловал Чую в нос. — А я тебя потушил, — закончил он. — Своей способностью. Его прекрасные глаза, источавшие тот самый дазаевский взгляд, смотрели на него так, как смотрели лишь после сна, когда Осаму приснилась его покойная мать. Чуя видел в темноте, и поэтому прекрасно разглядел это. Он припал к губам Дазая таким нежным и долгим поцелуем, что оторвался лишь когда почувствовал, что немеют губы. Возбуждение его было так огромно, что он чувствовал, если к его члену сейчас только прикоснуться, то он извергнется фонтаном, как лопнувшая водяная труба. Он ощущал, что у Осаму дела обстоят точно так же, но даже не знал толком, что должен делать. У него никогда ни с кем ничего не было. Чуя посмотрел в прекрасные глаза человека, в котором нуждался больше всего на свете, и деликатно кашлянув, робко выдохнул: — Осаму, ты... это... у тебя было уже с кем-то? — Ты хочешь меня, Чуя? — прошелестело в ответ. Чуя закивал, потом сообразил, что Дазай этого во тьме не видит. Он покраснел, и уже обрадовался, что этого не увидят. Потом посопел немного, и запинаясь от смущения, сказал: — Я сильно хочу. Я не знаю как сделать лучше. Я не умею. Послышался тихий смешок. Губы Осаму оказались у виска Чуи, зубы осторожно ухватили тонкую прядку волос Накахары, и слегка потянули за неё. В голове у Чуи внезапно вспыхнула картина, как Дазай ещё в доке лежит на земле, сбитый его ударом, голодный и беспомощный. И эти его режущие слух слова: «Ну давай, насилуй, маньяк портовый!» Чуя задрожал, из его глаз выкатились и упали на шею Осаму две слезинки. Зубы отпустили рыжую прядку, и Дазай, погладив его по голове, прошептал: — Мой маленький прекрасный девственник, у кого ты спрашиваешь совета, у такого как и ты? Я недавно имел одну... женщину. А больше никого. — Ты ещё скажи, что хочешь трахнуть меня как девку! — вскипел Чуя. — Я так понимаю, ты был бы против, — задумчиво протянул Дазай, — когда я там тебя коснулся, ты попытался активировать свою способность, значит... — Дазай вздохнул. — Значит, надо всё сделать иначе. Чуя включил ночник. Ему было слишком мало только одного ночного видения в такой момент. Он хотел видеть глаза Дазая при свете. А тот опустил свои длинные ресницы, и молча лежал рядом, убрав от Чуи руки, как будто и не он сам недавно перебрался в эту койку. Накахара взял его за подбородок и приподнял голову, намереваясь поймать его взгляд. Дазай взял его за запястье, и всё так же не поднимая глаз, прошептал: — Чуя-чан, у тебя есть какой-нибудь крем, ну или что-то такое? Чуя удивлённо посмотрел на него. — Зачем? Что-то хочешь мазать? Осаму кивнул. — Надо смазать там... меня. — он закусил губу, и наконец-то поднял глаза на Чую. Взгляд был умоляющим. — Иначе ты там поранишь меня, я же тоже... — он запнулся и тоже покраснел, — ещё там девственник, ты же знаешь. Он уткнул лицо в голое плечо Накахары, а тот переваривал услышанное, и думал, где же ему взять этот самый крем, чтобы Дазаю не было больно. Он как-то и не подумал, что когда мужчины этим занимаются, им нужен какой-то крем, или вроде того. Он просто хотел войти в Дазая, но как это делается... Он слышал, как грузчики, обсуждая своих женщин, рассказывали, как у них там было мокро, и никто ничем не мазал. Но у Дазая там точно было не мокро, он знал. Да и у него самого тоже не было. А чтоб было, надо значит, мазать? Блин, вот это дела! Он и не знал, что здесь такие заморочки. Да и вообще, если б не слова Осаму о способе платы за ночлег, то он бы и не подумал спать с парнем, а так... Эти грёбаные слова привязали его к Дазаю крепче цепи. Когда он их услышал, ему показалось, что в них есть какой-то намёк, какое-то обещание для него, Чуи, и как выяснилось, не ошибся. Он понял, что Дазай, в отличие от него, не только понаслышке знает, что такое насилие, когда ты беззащитен, и не можешь ответить. Он-то, Чуя, мог за себя хотя бы постоять, вот только сам предложить переспать с кем-то стеснялся. А то что его стеснение прошло с Дазаем, так это потому, что он такой красивый, и Чуе... жалко его, что ли. Ни за что ни с кем он бы не стал так возиться, и ни за что и никому он не позволил бы сделать что-то плохое с такой красотой. Он и так весь в шрамах, и резал он себя сам, из-за родителей, Чуе об этом рассказал Хироцу. И чтоб быстрее заживало, Дазаю эти порезы мазали заживляющей мазью... Точно! Мазь! Вон же она, лежит на тумбочке у кровати Осаму, Чуя и сам ему вчера порезы мазал. Ну как же он забыл? Чуя сорвался с постели, одним прыжком преодолев узкую комнату, взял в руки баночку. — Вот это подойдёт? — он повернулся, и показал её Дазаю. Дазай весь так и вспыхнул румянцем. Чуя стоял нагой в свете ночника с подрагивающим от возбуждения членом и баночкой мази в руках. Его глаза горели неприкрытым желанием, рыжие волосы торчали во все стороны, а на конце члена выступила капля. Но боже, сам член! Когда Осаму мылся с Чуей в душевой дурдома, то старался не рассматривать его, а здесь... Дазай нервно сглотнул. Ничего себе размерчик! Он, бывало, видел голых мужчин, моясь в бане, но такого... Такого и у взрослых мужиков не было, а уж для их-то возраста и тем более. Он закрыл руками лицо. Боже! И вот это должно оказаться в нём? Хотя, с другой стороны, Чуя ведь не виноват, что у него такие параметры. По крайней мере, выглядит довольно красиво. Ай, ладно, один раз живём! Когда завтра опять взойдёт солнце, он уже будет принадлежать своему спасителю, своему гномику, самому лучшему парню на земле. Он призывно протянул к Чуе руки, и когда тот подошёл к нему, лежащему на кровати, Дазай обнял его за бёдра, положив руки на ягодицы, и про себя удивившись, как при таких тощих бёдрах у Чуи сзади такие аппетитные округлости. При этом Чуино достоинство оказалось прямо перед лицом Дазая, и Дазай не удержался и поцеловал головку. Чуя, и так уже бывший на взводе, охнул и рефлекторно выгнув спину, протолкнул головку в рот Дазаю. Дазай сначала немного опешил, когда член Чуи оказался у него во рту, потом стал сосать головку, как леденец. При ближайшем знакомстве она, как и весь его член, показалась Дазаю прекрасной формы и вообще, верхом совершенства. Его губы и язык принялись обласкивать каждый сантиметр этой прекрасной плоти. Накахара, который только шумно сглатывал комки в горле, изо всех сил сдерживая стоны, закрыв глаза и запрокинув голову, пытался стоять на дрожащих, подгибающися ногах, весь растворяясь в наслаждении, как сахар в чае. Наконец, когда язык Осаму, проскользив кончиком от самых тестикул обратно к головке, подобрался к уретре, самому чувствительному месту члена Чуи, и стал то слегка полизывать её, как бы начиная брать Чую в это отверстие скраю языком, то опять захватывать всю головку губами, Чуя не выдержал и вскрикнул. Пальцы его, сжимавшие ту самую баночку, непроизвольно разжались, выронив её на пол. Хорошо, что падать было невысоко, и она не разбилась. От звука падения оба парня вздрогнули и Дазай отстранился. Он посмотрел на Чую снизу вверх, такой соблазнительный, в спущенной с плеч юкате и с налившимися кровью губами, и потянул Накахару на себя. Тот послушно подался, потом спохватился: — А мазь? Дазай кивнул, дав Накахаре подобрать баночку, которая даже далеко не укатилась, а потом открыть её и зачерпнуть оттуда пальцем. Дазай лёг на спину, расставив ноги и глядя на Чую взглядом, в котором были призыв и напряжённое ожидание. Он раскраснелся, и Чуя подумал, что может у него опять поднялась температура, но Дазай взял его за руку, и направив к своей дырочке меж ягодиц, мазнул там его пальцем. Чуя от прикосновения к этой части тела Осаму вздрогнул и спросил: — А не мало? — Мало, — кивнул Дазай, — давай ещё, и себе смажь. — Где? Там?!— взвился Чуя. — Неет! — помотал головой Дазай, — Не там. Головку у себя смажь. — Откуда ты всё знаешь, — не утерпел Чуя, — если ты ещё девственник? Дазай отвёл глаза. — Давай я тебе потом расскажу, а сейчас поработай там у меня пальцем, потом по одному ещё добавишь, иначе ты и мне всё там разорвёшь, и тебе больно будет. Чуя послушался, вставив в Дазая палец, густо смазанный мазью, и пошевелил немного там. Дазай коротко простонал и прогнулся. — Тебе больно? — встревоженно спросил Накахара. — Мне хорошо, но будет ещё лучше, если ты сделаешь вот так, — он взял Чую за руку и подвигал ею, всовывая и вытаскивая палец, показав таким образом, что Чуя должен делать. — А сколько ещё пальцев добавлять? — спросил Чуя, успешно повторяя то, что ему показали, чем вызвал у Дазая стоны и попытки смять руками простыню на постели. — Ну... два... — выдохнул Дазай, насаживаясь на палец Чуи, — только осторожно, давай. Чуя ещё подвигал пальцем, немного раздвигая отверстие в разные стороны, как показал ему Дазай, потом добавил ещё два, входя тремя сразу. Дазай зашипел от боли и отстранился. — Ты сколько туда ввёл?! — Ну, ещё два, как ты и сказал, — пожал плечами Чуя, — я же вроде осторожно. Дазай посмотрел на Чую сердито. — Но ведь не два же сразу! — он перевёл дух. — Чуя-чан, миленький, ты меня так искалечишь, и у нас совсем ничего не будет! Никогда! Я даже в туалет ходить не смогу, — взмолился он наконец, прижимая руки к груди и с самым жалобным выражением лица. Чуя наклонился, слегка поцеловав его в губы, и тут же отстранился, пробормотав: — Прости... Он стал действовать пальцами уже осторожнее, их движениями заводя Дазая и от вида того, как он извивается и постанывает от удовольствия, заводясь сам. Наконец, наступил момент, когда Дазай простонал ему: — Хватит... Вставь... И едва Чуя вытащил пальцы, он потащил его на себя, приподняв зад, и одной рукой помогая Чуе направить свой член в нужное место. Тот почувствовал, как его головка упёрлась во вход, и посмотрел прямо в полуприкрытые ресницами глаза Осаму. — Ты... Вторая рука легла на губы Чуи, Дазай вильнул бёдрами, и Чуя вдруг с изумлением понял, что уже вошёл в него. Ноги Дазая скрестились чуть выше ягодиц Чуи, беря его в клинч, а руками он взялся за эти самые ягодицы, вдвигая Чую в себя, и делая резкий выдох. Оказалось, боль не так и велика, как он боялся. Размерами, конечно, Создатель Накахару не обидел, но из-за этого чувствительная точка внутри Осаму сразу оказалась задета. От этого его прогнуло дугой, выгибая навстречу партнёру, и он вскрикнул. Чуя опять подумал, что сделал больно, и хотел выйти, но Дазай под ягодицы втолкнул его обратно, опять вильнув бёдрами, чтобы насадиться на его член. Ему уже не было больно, он чувствовал, что они с Чуей подходят друг другу, как ключ к замку. Именно ключ, а не отмычка. Чуя вспомнил, как двигал в Дазае пальцами, упёрся кулаками в постель и попробовав так же двигать своими бёдрами, почувствовал, что его мозг плавится от наслаждения, когда стал ритмично вбивать Дазая в скрипучую койку. А тот продолжал рефлекторно подмахивать ему, не желая выпускать его из себя. Ах, Чуя! Где ж ты был раньше, прекрасный Рыжик с не менее прекрасной штуковиной между ног, которая дарит Осаму это великолепное, ни с чем не сравнимое ощущение заполненности внутри...

***

Они оба, занятые друг другом, не слышали ничего, кроме стонов и биения своих сердец, иначе бы услышали внизу тихий разговор по телефону. Ёсано позвонила Мори, сообщив о проникновении с попыткой похищения Дазая. Мори пообещал немедленно прислать людей, чтобы избавиться от тела. — У тебя всё? — спросил он. — Мори, — произнесла Ёсано, — у них там происходит что-то странное. От них доносятся звуки, какие бывают, когда мы с тобой занимаемся... — Сексом, Акико-тян? — сладким голосом подсказал Мори с тихим смешком. — Мори, я не шучу, они там и правда делают это, я очень хорошо слышу! Из трубки послышался тот же смешок. — Ёсано-сенсэй, вы говорите, как настоящая ханжа! Держу пари, если бы я был сегодня рядом с тобой, ты бы и внимания не обратила на эти звуки. Ты думаешь, я не заметил, как Чуя на него смотрит, или как Осаму на Чую реагировал? — Так ты ждал, чтобы они переспали у меня в доме? — возмущённо выдохнула Ёсано. — Тшш! Тише, ты не на базаре, дорогая моя девочка, не надо так вопить. Это даже лучше, что они сблизились, они нужны нам оба! Оба! Понимаешь? И если они сейчас занимаются этим там, наверху, то это даже к лучшему. Из них теперь будет тот самый неразрывный дуэт, о котором я мог только мечтать, моя милая. И ты сейчас просто станешь делать вид, что ты нечаянно оглохла и поглупела, если тебе не безразлична судьба организации, в которой я тружусь. Моя судьба, в конце концов, любимая... Ёсано только вздохнула. — Вот умеешь же ты уговаривать, коварный ты лис! И за что я тебя только люблю? — За то же, за что и я тебя, наверное. За адреналин запретных удовольствий на грани жизни и смерти, — слегка помедлив, ответил ей Мори. — Ну, прости, я не смог сегодня, хотя и очень хотел. — Ладно, — Ёсано тихо вздохнула в трубку. — Я же понимаю, что ты занят. Да и кто я такая, чтобы требовать твоего присутствия здесь, я же не жена тебе... — Акико-сама, богиня моя, ну при чём здесь жена — не жена! Да если бы мы были женаты, от этого бы ничего не изменилось. Дел бы не стало меньше, и ты это знаешь, моя дорогая. Освобожусь, обязательно приеду, расскажешь мне, чем там всё закончилось. Целую тебя, до встречи, дорогая! Мори, проговорив эту страстную тираду, поцеловал трубку телефона, висевшего на стене возле его кровати в спальне, и нажав на рычаг сбоку, повесил её на него, откидываясь на подушки. Немедленно его больно хлопнули по голове сложенным веером. — И совсем необязательно было перед ней соловьём разливаться! — прошипела ему в лицо лежавшая рядом с ним молодая рыжеволосая женщина, одна из членов верхушки мафии, Озаки Коё, его вторая прекрасная зазноба, с которой он тоже поддерживал отношения, не имея сил ни расстаться, ни выбрать какую-то одну. Уж очень велик и умопомрачителен был между ними контраст. Он так его заводил, что Мори даже не думал о том, что будет, когда Ёсано узнает о другой женщине, с которой ей приходится делить Мори Огая. Или же Коё надоест терпеть, что она у Мори не одна, и... Чёрт, и дернуло же его связаться с двумя дамами! Хотя, по его мнению, две женщины были лучше, чем один мужчина. Тем более, если этот мужчина тебя не любит, а ты не знаешь, как его забыть. Не всем парам в любви везёт, а уж везения в любви искать со щелкопёром, это был верх глупости. И подаренный этому щелкопёру «Паркер» с золотым пером не помог. Журналюгу, как и волка, не удержишь долго при каком-то месте. Особенно Серебряного Волка, киллера пера, Юкичи Фукудзаву, капризную сволочь, выпившую из Мори три тонны крови. Он прекрасно знает, что Фукудзава бы отдал всю свою кровь до капли, чтобы узнать где сейчас Дазай, только кто ему скажет! И этому его племянничку, идиоту Куникиде, выполняющему своё журналистское расследование с грацией слона в посудной лавке. А Дазай, значит, решил поблудить с Чуей? Ну-ну, мальчики, давайте. Хотел бы Мори оказаться на их месте с тем, кто о нём и думать не желает... А дамочки его, конечно, хоть и обе красотки как на подбор, но с Юкичи их сравнивать просто грех. Только Его Щелкопёрскому Величеству, Юкичи-сану, наплевать на все его муки и сравнения.

***

... А Чуя, тем временем, двигая своим членом в таком узком и жарком пространстве, стенки которого туго охватывали его как перчатка, уже почувствовал, что пик наслаждения вот-вот наступит, таким невыносимым стало напряжение. И только успел об этом подумать, как наступило освобождение. Он не успел понять как и когда он кончил, но это случилось. Причём так легко и сладко, что он даже не испытал особого напряжения, и не заметил, что Осаму тоже излился, причём более бурно, и они оба теперь были в его семени. Чуя в изнеможении рухнул на Дазая своим тонким, гармонично сложенным телом. Он был потрясён и тем как неожиданно у них всё получилось, и тем, насколько это оказалось прекрасно. Он поднял голову, чтобы посмотреть в глаза человеку, который стал теперь для него самым близким, но Дазай лежал отвернув лицо к стене. Чуя поднёс к нему руку, и повернул к себе. Оказалось, лицо Дазая было в слезах. Руки его, прежде сжимавшие ягодицы Накахары, безвольно опали на простыню. Ноги Дазая тоже больше не держали Чую, словно в кольцо заперев, а лишь стояли согнутыми по обе стороны от бёдер Чуи. — Что с тобой, Осаму? Я сделал что-то не так? Тебе плохо? — спросил он встревожась. — Я тебя чем-то обидел? Дазай отрицательно покачал головой, и хлюпнул носом. Слёзы из-под ресниц катились градом, но он не всхлипывал. Просто плакал. Чуя захотел поцеловать его, но понял, что не сможет дотянуться. Он вышел из Дазая, при этом опадающий член его ещё пульсировал, спускаясь, как увядающий цветок. Чуя лёг так, что их лица оказались на одном уровне и стал сцеловывать слёзы со щёк Осаму, и вытирать их руками. Дазай поднял слипшиеся от слёз ресницы. Мокрые глаза показались Чуе ещё прекраснее. Он схватил голову Чуи и впился в его и без того искусанные губы таким отчаянным поцелуем, как будто боялся, что он будет у них последним. Чуя отвечал на поцелуй, немного опешив от такой неожиданно горячей ласки, сопровождающейся слезами, и уже не знал, что и думать. Дазай опять обнял его своими длинными руками и ногами, обхватив его всего, как верёвками опутал, и не желая отпускать. Он уже и сам бы остановил эти слёзы, но они всё текли и не желали останавливаться. У него в голове сидела одна мысль, что Чуя получил то, что хотел, и больше ему Дазай не будет нужен. Когда снова взойдёт солнце, Накахара прогонит его со своей кровати, и больше не вспомнит о том, что было. Ну а если и будет иногда вспоминать, то тогда будет находить Дазая и снова брать его, а потом опять забывать о нём, как забывают надоевших кукол. Не Мори, не Хироцу, не почивший в Бозе Одасаку, никто другой не вызывал в нём желания чисто по-человечески быть рядом с кем-либо, опереться на него. Он никогда никому до конца не доверял, и никому не открывался, даже с теми, кого знал не один год. Накахара был иной. Осаму вспомнил всё, что слышал об этом существе, которое и человеком-то не было, но более человечного среди людей Осаму ещё не встречал никогда. Чуя не понимал, что происходит. Он думал, что всё же сделал что-то не так, и смотрел на Дазая потерянным взглядом. Он был на всё готов, только бы Осаму было хорошо. Но как узнать, что его тревожит, если он только молчит и плачет, и целует и обнимает его с неожиданной для больного силой. — Что случилось, Осаму? Скажи, не мучай меня! — наконец взмолился Чуя.— Ты жалеешь, что мы с тобой... это вот самое? Но ты ведь сам захотел, я вообще спать собирался, ты сам ко мне пришёл. — Спать? — всхлипнул Дазай. — Спать, после того, как убил человека? — Я спросонок не рассчитал, — буркнул Чуя, — и если б я его не грохнул, он бы упёр тебя, как онигири! И ничего, что ты полез ко мне в кровать после того, как я его замочил? Тебе его жалко? Так ты скажи Ёсано, она его оживит и его допросят! А я-то думал, какого ты мне дал свою задницу, а это, значит, с перепугу! Чуя попытался вырваться, но Дазай клещом уцепился в него, целиком захватив это худое жилистое тело. Он не хотел его отпускать, не хотел, не хотел! — Пусти! Пусти меня! — вырывался Чуя, выкручиваясь из объятий Дазая со злобным лицом, и своим локтем ненароком попав тому в грудь. Дазай застыл, выпучив глаза, и в его груди воздуху не было места. Лицо его смертельно побледнело и Чуя ужаснулся, что сделал непоправимое. Он схватил Дазая за плечи и сильно потряс. Тот вдохнул, потом выдохнул, обессиленно лёжа на кровати. Щёки его слегка порозовели. Чуя осторожно прилёг рядом, провёл по лицу Дазая, убирая чёлку. — Прости, я и сейчас не рассчитал... Он виновато смотрел на Дазая, а тот, глядя в потолок, тихо но чётко произнёс: — Я люблю тебя, Чуя. Чуя застыл, очумело уставившись на Осаму. Тот перевёл взгляд на него. — Что, ненавидишь меня теперь? Сам к тебе в доки припёрся, сам в постель залез, и сам теперь к тебе липну. Ещё и знаю, что надо в постели делать. Да шлюха я, и больше никто, так и скажи. А если убиваешь, то убивай. Смерть от руки любимого, — он криво ухмыльнулся, — что может быть лучше. И где ты такой взялся, Чуя Накахара? Мелкий, но... Дазай осёкся, молча поглядев на Чую, и попытался отвернуться, но тот не дал ему, взяв за плечо и заглядывая в глаза. — Погоди, Осаму. Повтори, что ты сейчас сказал? Дазай одарил его по-верблюжьи высокомерным взглядом. — Я не сказал, но если хочешь, скажу. Ты, Чуя Накахара, мелкий поскрёбыш, которому я отдал всё, что у меня было. И ты меня не заставлял это делать, я сам. Так что не волнуйся, приставать не буду, можешь считать, что между нами ничего не было. Он хотел встать, но в этот раз уже его не пустили. Чуя обхватил его поперёк груди, и сжал так, что ему стало трудно дышать. Дазай выдавил подобие улыбки и произнёс сквозь зубы: — Спасибо, Чуя. Ты наконец-то убьёшь меня! Я заслужил... Тот мгновенно ослабил хватку. — Нет, ты что! Я просто не хочу, чтобы ты уходил. Глаза его жалобно посмотрели на Дазая. Тот повернулся к нему, вглядываясь в тонкие черты. — А что ж ты опять не спрашиваешь, откуда я всё знаю? — наконец заявил он. — Кто меня до тебя трахал, если я был девственник, и может я просто тебе соврал, а может и сейчас вру?! Чуя обнял его, уткнулся носом в шею. — Ты правда меня любишь? Да? Он посмотрел на Дазая взглядом побитого щеночка. Но того уже понесло. — А тебе какая разница, рыжий ты гном, — фыркнул он, — оттрахал меня, ну и радуйся. Хоть конец свой размочил, а то тебе и не давал никто, даже такой как я! И он опять попытался уйти на свою кровать. Чуя уже начал закипать от такого обращения. Будь это раньше, и не с Дазаем, он бы давно уже прихлопнул наглеца, как мошку, но Осаму... Его бить было нельзя. Тем более, что после тех слов, услышанных от Дазая после всего, он понял, что происходит с ним самим. Так значит вот как это называется! Любовь... Ладно, любовь так любовь. Он силой уложил Дазая на спину и уселся на него сверху, сжав коленями рёбра, и прижав ими же его руки, чтобы не вырывался. Он схватил Осаму за плечи и приблизил к нему лицо. — А теперь послушай меня, бинтованная шпала, — прошипел Чуя, нависая над ним, — может я и ни хрена не понимаю в постельных делах, но я знаю одно, что совсем не хочу сделать тебе плохо. Ты... Здесь он запнулся, потом опять продолжил: — Ты, говнюк со змеиным языком, сам делаешь больно тому, кого любишь! Дазай испуганно молчал, и во все глаза смотрел на Чую. А тот набрал в грудь воздуха, и всё так же свистящим шёпотом, произнёс: — Ты понимаешь, что я не хочу тебе причинять боль, потому что хочу встречать эти грёбаные восходы солнца с тобой?! И увидев ещё более ошарашенное выражение лица Дазая, добавил уже чуть громче и более нормальным голосом, взяв голову Дазая в свои ладони: — И в обнимку, понял? И стал целовать в губы своё исполосованное шрамами счастье. Дазай ответил на поцелуй, мгновенно заведясь, когда увидел, что желание вспыхнуло в Чуе с новой силой. Его уже не пугал этот размер, он знал, что ему такой подходит, и поэтому его достоинство мигом встало и упёрлось прямо возле дырочки Чуи, сейчас восседавшего на его животе. Накахара почувствовал это и оторвавшись от губ Дазая, оглянулся посмотреть, что в него там упирается сзади. Он ухмыльнулся, увидев состояние Осаму и провёл рукой по его волосам, а затем зарылся в них пальцами обеих рук, поёрзав по животу Дазая, и потираясь своим задом о его головку. Постепенно он съезжал назад, пока не стал тереться об весь ствол Осаму. Одновременно он легонько ущипнул Дазая за сосок, чем вызвал то, что тот выгнулся и вырвал руки из-под острых коленей Накахары и схватился ими за округлости Чуи, между которыми тёрся его член. Осаму держал его ягодицы в ладонях, то сжимая, то отпуская их, а колени подтянул к Чуиной спине, так что ему стало удобнее тереться о член Осаму, сидя словно на кресле с массажёром и спинкой. — Ты опять хочешь? — прошептал он Чуе. Тот простонал, потираясь поясницей о ствол Дазая: — Не опять, а снова, и в этот раз мази уже не надо, там у тебя и так мокро. Дазай прерывисто вздохнул. Как хорошо что Чуя не хочет, чтобы Дазай брал его. Ведь он тогда будет лишён удовольствия чувствовать в себе этот прекрасный отросток (интересно, а какая у него длина?..), уже один раз сумевший довести его до пика наслаждения. Они так и не вытерли с себя семя, в котором были, и оно, уже подсохшее, начинало немного мешать, но поскольку душ был внизу, то и мыться им сейчас не приходилось. Внизу была Ёсано, и наверное, те, кто должен был прийти, чтоб забрать тело похитителя, и они решили, что подумают о мытье завтра. Вот это Дазая как раз раздражало. Он нервничал и из-за того, что его чуть не похитили, и из-за того, что в глазах Чуи выглядел глупо, и из-за того, что они с Чуей сделали, да ещё и здесь, в доме Ёсано, где даже толком в душ не сходишь. Нет, ну какого рожна всё происходит вот так?! Захотелось срочно выместить на ком-то своё раздражение, но рядом не было никого, кроме Чуи. — На-адо же! А я было подумал, что Рыжая принцесса решит стать королевой, — съехидничал Дазай, — а я бы в этом помог... — Ты... — Чуя опять запнулся, сдержав себя усилием воли. Он ещё не знал, но уже заподозрил, что подобные усилия ему прийдётся теперь делать всегда, или расстаться с Дазаем, если хочет жить без таких подковырок. С той минуты, когда он почувствовал себя неспособным причинить Дазаю вред, он не хотел и не мог больше его бить, но ответить на подковырку было как-то надо, и Чуя в отместку больно ущипнул Дазая за сосок. Дазай вскрикнул, ему было больно, но одновременно этот щипок приятно отозвался в паху, заставляя и так стоявший член, рефлекторно дёрнуться и слегка ударить Чую по пояснице. Чуя, охнул и ущипнул Дазая ещё и за второй сосок, и всё повторилось. Чуя заскрипел зубами и нервно сглотнул от того, насколько же ему понравилось как член Дазая, нежно похлопывает его поясницу. Ему нравилось всё — и то, как его похлопали там такой частью тела, и то, что владелец этой самой части тела был Осаму, не нравилось только то, что слова Дазая укололи его в больное место, а он Дазаю, выходит, сделал только приятно. Вот, блин, суицидник хитрожопый! Ну ни хрена подобного, он больше на такое не купится! Он лёг на Дазая, положив свой подбородок на руки, и глядя ему в глаза, спросил самым спокойным тоном: — Дазай-чан, скажи, где ты узнал, как надо делать это с мужчиной? Я даже от грузчиков не слышал про это, а они прошли всё что хочешь, да и меня подбивали на разное. Обзывали, когда я не захотел. — Лучше бы подбили! — поджал губы Дазай. — Может меня бы так не доставал. Чуя усмехнулся и, приподняв подбородок, протянул руку и пальцем коснулся щеки Дазая, проведя по ней. — Я не сделаю тебе больно, но ты просто скажи, откуда это знаешь. Девственник или нет, мне похер, ты мне нравишься настолько, что я забью на это. Просто мне плохо, от того что ты мне не доверяешь. Думаешь, я тебя обижу, если ты скажешь правду? Пожалуйста, скажи, я же ничего о тебе не знаю. Он сел, и взял лицо Дазая в свои ладони. Взгляд коньячно-карих глаз встретился с пронзительно-синим, выискивая в этой синеве какой-то подвох. Искал и не находил. Дазай опустил глаза. Да, он боялся сказать, но Чуя был прав. Если ты любишь, то доверяешь, и если тот, кого любишь, понимает, что ему что-то недоговаривают, то ему становится обидно, и любовь может уйти. Но как признаться в таком, что пришлось пережить, особенно любимому? — Чуя, я не знаю, что ты там слышал от грузчиков, и кем они тебя обзывали, — осторожно начал Осаму, — но есть такие вещи, про которые говорить не хочется. Чуя слез с Дазая, несмотря на непроходящее возбуждение. Он лёг на бок с ним рядом, его возбуждённый член лёг на бедро Дазая, а рука принялась водить по стволу Осаму. Тот посмотрел на Чую, и стал своей рукой делать ему то же самое. — Если тебя насиловали, — произнёс Чуя, по-прежнему не отрывая от него взгляда,— то ты скажи, я их найду и убью! Дазай помотал головой. — Нет! Меня не изнасиловали. Почти... — Говори, я слушаю, — Чуя поласкал уретру Дазая пальцем, Дазай выгнувшись, закрыл глаза и закусил губу, при этом не прекращая ласкать ствол Чуи. Дазай сглотнул слюну, и спросил: — Может не надо? — Дазай-чан,— Чуя поцеловал Дазая за ушком, и Дазай от этого издал нервный всхлип, — я не хочу, чтобы у человека, которого я люблю, был камень на душе. Я не католический поп, исповедником не буду, но просто я... — Чуя вздохнул, — я не знаю уже, как тебя успокоить. Ты весь, как натянутый трос, дотронься — лопнешь! Расскажи, тебе легче будет. Он отпустил член Дазая, и нагнувшись, поцеловал его головку, как ему до этого делал Дазай. Чуя и сам не знал, почему ему этого захотелось, просто его самого такое успокоило морально, когда ему так сделал Осаму, укрепив в уверенности, что суицидник и правда его любит. Он инстинктивно почувствовал, что и Дазая после этого отпустит державшее его напряжение, и поскольку Дазай был не против, Чуя продолжил вылизывать и обсасывать член своего любимого, хотя его собственный тот давно уже отпустил, впившись в свою руку зубами, чтобы не крикнуть, когда Накахара захватил его ствол в рот. Он дёрнулся, когда губы Чуи стали его вбирать в себя, и его стало накрывать такое наслаждение, что он почувствовал себя на грани обморока. Чуя не захотел выпустить возбуждённую плоть Дазая, продолжая заглатывать её и ласкать языком, но стал тереться своей о бедро Осаму, против чего тот даже не возражал, ему было не до этого. Когда Чуя полностью заглотил его член, и головка упёрлась ему в нёбо, Дазай выгнулся и простонал на весь дом: — О, Чуя, я люблю тебя!... Они услышали, как после возгласа Дазая внизу что-то упало, но прервать своё занятие уже не могли. Осаму зарылся пальцами в рыжие кудри Накахары, безотчётно сжав в руке его волосы, но Чуя даже не почувствовал боли. Он почувствовал, что у него опять мутится в голове. Накатывала та самая волна наслаждения, которая была перед тем, как он в прошлый раз кончил. Дазай выгибался, стонал и кусал себе руку, чтобы не заорать от того, как ему было хорошо, даже не соображая, что дёргает при этом Чую за волосы, и от этого возбуждались оба. Наконец, он почувствовал, что сейчас изольётся, и сильно дёрнул волосы Чуи, чтобы отстранить его, но не успел. Он кончил частично в рот Накахаре, частично ему на грудь, прокусив свою руку до крови, а Чуя от того, что его дёрнули за волосы, кончил сам, изливаясь на живот Дазая, и проглотив попавшее ему в рот семя. Он смотрел на Дазая своими бездонными синими глазами, затянутыми поволокой страсти, и губы и подбородок его были в дазаевской сперме, она же текла по груди вниз, к животу и опадающему члену Чуи. Дазай секунду изумлённо смотрел на то, как она растекается по Чуе, и на то, что было на его губах, а потом притянул его голову и впился в эти губы своими, желая узнать, каков будет на вкус этот поцелуй с собственной спермой на губах любимого. Они не обращали внимания на то, что им было мокро и липко, им было плевать, даже если их здесь застанут. Они были вместе и любили друг друга, и этот рассвет они тоже встретят вместе, во что бы то ни стало. Наконец, Дазай оторвался от солоноватых, пахнущих свежестью, губ Накахары, и посмотрел в его глаза. — Чуя, — выдохнул он, — ты хочешь знать, откуда я это всё знаю? Я не думаю, что ты обрадуешься, когда я скажу, что попал в бордель. Рыжий мгновенно ощетинился: — Как попал? Кто тебя туда продал? — Никто, — покачал головой Осаму, — я по глупости туда угодил. Он нервно сглотнул, покосившись на Чую, но тот уже уютно устроился у него на плече, приготовившись слушать, и Дазай продолжил: — Он обманул меня, этот мужик. Он подвалил ко мне, когда я ещё боялся воровать, и загибался от голода. Я ещё верил в людскую порядочность, — горько усмехнулся он, и продолжил рассказ. — Я был такой дурак, и поверил его россказням про то, как ему меня жалко, и жрать хотелось так, что голова кружилась, а он сказал, что покормит... На этом месте рассказа Чуя хмыкнул. Разве ж кто кого накормит за просто так?! Но, взглянув, как исказилось лицо Дазая, виновато потупился, чмокнул его в висок, и положил ему голову на грудь. — Он подмешал тебе что-то в еду? — пробормотал Чуя. Дазай кивнул: — Наверняка, подмешал, чтоб я не сопротивлялся, да видно, дозу не рассчитал, боялся отравить. — Ты его побил? — Чуя сжал кулак, светлые бровки его нахмурились, губы поджались. Казалось, появись здесь и сейчас этот хитрый сутенёр, Накахара в порошок стёр бы его. Осаму покачал головой. — Разве у меня были силы? Он здоровый, жирный был. Я только от него вырваться смог, да и то не сразу. Накахара стукнул кулаком в стену так, что она затрещала. Осаму испуганно вскрикнул: — Чуя, дом развалишь! — Прости, — Чуя скрипнул зубами, — если б тебя рядом не было, точно развалил бы. Осаму обнял Чую и прижал к себе хрупкое тельце. — Вот так ты точно ничего не разрушишь. Чуя засопел и проворчал сердито: — Да-а скрутил меня бедного своими длинными ручонками, и что мне теперь делать? Дазай поцеловал его в рыжую кудрявую макушку: — Рядом лежать, если тебе не противно. — С чего это мне должно быть противно? — вскинулся Чуя. — Он же тебя не тронул, да хоть бы и тронул, разве ты в этом виноват? Дазай отвернулся, Чуе удалось выпростать из объятий руку, повернуть к себе его лицо и поцеловать в уже набухающие слезами глаза. — Это он тебе про всё рассказал? Дазай шмыгнул носом. — Показал... Сначала пальцами, и всё мне рассказывал что и для чего делает, ну и всякое такое... рассказывал. Потом взял член, резиновый такой... ну не очень чтобы... у тебя больше! Ну и... — он опять шмыгнул, — мне сразу как-то было пофиг, голова кружилась, даже приятно было, а потом стало больно, и я выдрался как-то и сбежал. Чуя смотрел на него взглядом, полным гнева и боли. Потом обнял его и прошептал: — Бедный мой, он тебе тогда там разорвал? — Да нет, — покачал головой Дазай, — если бы да, то я бы уже от инфекции загнулся, это ведь когда ещё было. Просто было пару дней больно в туалет ходить. — Он помолчал немного, а потом сказал: — А мужика этого я в себя всё-таки не пустил, потому и сказал, что я девственник. Ведь резиновый же этот вот... не считается, да? Ведь да, Чуя-чан? Он уже почти плакал, и Чуе пришлось его обнять и зарывшись губами в мягкие спутанные каштановые волосы, шептать ему разную успокаивающую ерунду, пока Осаму не уснул. А потом, не выпуская его из объятий, заснул и сам Накахара, перед сном мысленно поклявшись выпытать у Хироцу адреса подпольных борделей, вычислить того самого вонючего козла, который так подло изнасиловал его Осаму, и от его смердопакостной лачужки камня на камне не оставить.